You're pushing me to sin

Оглушительный хлопок двери отозвался в кабинете Мори долгим, унизительным эхом. Стеклянная стена позади него задрожала, и на мгновение показалось, что вся эта хрупкая, выстроенная на власти и контроле империя вот-вот рассыплется. Коё стояла неподвижно, её безупречный образ был разрушен: одна прядь выбилась из строгой причёски, пальцы судорожно сжимали спинку кресла. В её глазах бушевала буря из шока, унижения и леденящего страха. Страха не за себя, а за Чую. Осаму только что публично заклеймил его как свою «собственность», и в его тоне не было ни капли метафоры. Акико Йосано первая нарушила тишину. Она медленно выдохнула, и её профессиональное спокойствие казалось теперь тонкой плёнкой, натянутой над бездной. —Он... перешёл все границы, — тихо констатировала она, глядя на захлопнутую дверь. — Это уже не бунт. Это... декларация независимости. И она подкреплена реальной угрозой. Мори не ответил. Он медленно, с невозмутимым видом, вернулся в своё кресло. Его пальцы сомкнулись на столешнице, костяшки побелели. Эта крошечная деталь выдавала бурю внутри больше, чем любая ярость. — Он прав в одном, — наконец произнёс он, и его голос был низким и безразличным, будто он комментировал погоду. — Мы недооценили глубину его... привязанности. И ту степень, до которой он готов зайти. — Привязанности? — Коё фыркнула, и в её голосе прозвучала истерическая нотка. — Он назвал моего брата собственностью! Как вещь! Мы должны что-то сделать! Защитить Чую! — Защитить? — Мори поднял на неё взгляд. Его глаза были холодными и пустыми. — От чего? От человека, который только что продемонстрировал, что готов сжечь дотла всё, что мы построили, ради того, чтобы сохранить его при себе? Твои попытки «защитить» Чую, Коё, привели нас именно к этой точке. Ты спровоцировала зверя, и теперь он показал клыки. Он перевёл взгляд на Акико. —Ваш медицинский прогноз, Йосано-сэнсэй? Оставим в стороне мораль. Говорите как профессионал. Акико на секунду задумалась, её взгляд стал отстранённым, аналитическим. —Эмоциональная зависимость, о которой я говорила, теперь усугублена публичной демонстрацией собственнического инстинкта. Осаму не просто манипулирует им. Он... присвоил его. Для личности с нарциссическим расстройством, каковым, без сомнения, является Осаму, такое заявление — точка невозврата. Он не отступит. Любая попытка оспорить его права вызовет яростную, деструктивную реакцию. Объект его привязанности... Чуя... теперь одновременно является и его самой большой уязвимостью, и его самым защищённым активом. Тронуть мальчика — значит объявить ему тотальную войну. — Значит, мы ничего не можем сделать? — в голосе Коё прозвучало отчаяние. — Мы можем ждать, — холодно ответил Мори. — Всё, что построено на такой токсичной основе, рано или поздно даёт трещину. Наша задача — быть готовыми подобрать осколки, когда это произойдёт. И обеспечить, чтобы при падении они не разрушили всё остальное. Он откинулся в кресле, и в его глазах мелькнул расчётливый блеск. Угроза Осаму была реальной, но Мори видел в ней и возможность. Неконтролируемая сила — это опасность, но её можно направить. Сломать нельзя, но можно измотать. — Коё, — его голос стал резким, приказным. — Ты возвращаешься завтра домой. Ты ведёшь себя так, как будто ничего не произошло. Никаких упрёков, никаких намёков Чуе. Ты — скала. Ты — его безопасная гавань. Чем больше ты будешь давить, тем сильнее он будет цепляться за Осаму. Ты должна стать для него тихим пристанищем, контрастом тому хаосу, который предлагает Осаму. Рано или поздно ему это надоест, и он сам потянется к покою. — А пока... — Мори достал из ящика стола сигару, медленно обрезал кончик. — Пока мы наблюдаем. Мы даём Осаму достаточно верёвки. И ждём, не повесит ли он себя на ней сам.

***

Тёмный седан Осаму вырвался из подземного гаража порта, как пуля. Он не ехал — он летел, резко врезаясь в ночной поток машин, его пальцы мёртвой хваткой впились в руль. В салоне стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь рёвом мотора. Адреналин, который так сладко пылал в жилах там, в кабинете, теперь превратился в едкую, чёрную ярость, замешанную на отвращении. К ним. К себе. «Собственность». Слово, вырвавшееся у него в пылу конфликта, теперь отдавалось в его сознании эхом. Оно было уродливым, примитивным. Но оно было... точным. И в этой точности была его гибель. Он с силой ударил ладонью по рулю. —Суки! — прошипел он в пустоту, но это слово относилось не только к Мори и Коё. Оно относилось к нему самому. Он только что совершил непростительную, детскую ошибку. Он показал им свою карту. Нет, хуже — он вырвал её из колоды и с размаху швырнул им в лицо. Он, мастер манипуляций и холодного расчёта, позволил эмоциям — этим грязным, неконтролируемым животным импульсам — говорить за себя. Он защищал Чую с яростью цепного пса, и они это видели. Они теперь знали. Его слабость была выставлена напоказ, как шрам на лице. Он резко свернул в безлюдный переулок и заглушил двигатель. Тишина навалилась на него, давящая и тяжёлая. Он откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Перед ним стоял образ Чуи — не тот испуганный, дрожащий, а другой. Тот, что смотрел на него вчера вечером с такой беззащитной нежностью, что у Осаму перехватывало дыхание. Тот, чей смех был для него единственной музыкой, которая имела значение. Они не понимали. Они не могли понять. Чуя был не его слабостью. Он был его единственной силой. Единственной нитью, связывавшей его с чем-то, что ещё можно было назвать человеческим. И именно поэтому он был самым опасным оружием против него. Его телефон завибрировал. Служебный номер. Он проигнорировал его. Потом ещё один. И ещё. Они уже пытались вернуть его в стойло. Вернуть под контроль. Но звонок, который заставил его вздрогнуть, поступил с другого, старого номера. Номера, который он почти не использовал. Он посмотрел на экран. Имя заставило что-то ёкнуть в его груди. Ода Сакуноске. Он потянулся к телефону, его палец замер над кнопкой ответа. Ода. Единственный человек, которого он мог с натяжкой назвать другом. Бывший наёмник, а ныне — владелец маленького, неприметного бара и писатель-неудачник. Человек, который видел его на дне и который, каким-то непостижимым образом, никогда не осуждал. Осаму набрал номер. Трубку взяли почти сразу. — Дазай, — голос Оды был низким, спокойным, почти ленивым. — Редкая честь. Утонул? — Хуже, — голос Осаму прозвучал хрипло. Он сглотнул, пытаясь вернуть ему привычную гладкость, но не вышло. — Ты... на месте? На том конце провода повисла короткая пауза. Ода, должно быть, уловил нечто в его тоне. — За стойкой. Как всегда. Заходи, если хочешь. — Жди меня, — бросил Осаму и положил трубку. Он завёл машину и направился в знакомый район, подальше от стеклянных башен порта, вглубь старого города, где в переулках пахло жареным угрем и прошедшими дождями.

***

Бар был крошечным, тёмным и пахшим старым деревом, дешёвым виски и табачным дымом, въевшимся в стены за десятилетия. В этот час здесь почти никого не было. За стойкой стоял один-единственный человек, вытирая бокал тряпкой. Высокий, спортивного сложения, с короткими тёмно-рыжими волосами и спокойными, немного усталыми глазами. На нём был простой фартук поверх рубашки, и он выглядел так, будто его ничто не могло удивить. Ода Сакуноске лишь кивнул, когда Осаму вошёл, бесшумно скользнув внутрь, как призрак. — Выглядишь ужасно, — констатировал Ода, поставив перед ним чистый бокал и налив туда два пальца янтарного виски, без лишних вопросов. — Спасибо, что поднял мне настроение, — Осаму схватил бокал и залпом осушил половину. Алкоголь обжёг горло, но не принёс желанного забвения. Ода молча долил ему ещё. Он не торопил, не задавал вопросов. Он просто ждал, продолжая вытирать бокал. Эта его манера — принимать всё как есть — была тем, за что Осаму ценил эти встречи больше всего. — Я совершил идиотскую ошибку, Ода, — наконец выдохнул Осаму, уставившись в золотистую жидкость в своём бокале. — Такую детскую, такую очевидную... будто я не я. — Все мы бываем идиотами, — философски заметил Ода. — Вопрос в масштабе. Кого ты подорвал? Себя? Дядю? Пол-Москвы? Осаму горько усмехнулся. —Всё сразу, похоже. — Он сделал ещё один глоток. — Помнишь того мальчика? Рыжего. О котором я тебе как-то упоминал. — Тот, что похож на разъярённого чихуахуа с комплексом бога? — уточнил Ода, не меняя выражения лица. Несмотря на всё, Осаму фыркнул. —Он больше не похож на чихуахуа. Теперь он... — он замялся, подбирая слова, и это само по себе было признаком катастрофы. — Теперь он причина, по которой я только что объявил войну всему клану Мори. Ода на секунду перестал вытирать бокал. Его спокойные глаза внимательно изучили Осаму. — Интересный стратегический ход, — заметил он безразлично. — Объявить войну своей собственной организации из-за студента. Это новая тактика? Вызвать хаос, чтобы укрепить власть? — Не укреплять, — тихо сказал Осаму. — А защищать. Он рассказал ему всё. О том, как Коё ворвалась в кабинет Мори с Акико Йосано. Об их обвинениях, их «заботе». О своей ярости. О своих угрозах. О том, как он назвал Чую своей «собственностью» перед лицом трёх самых опасных людей в своей жизни. Ода слушал, не перебивая. Когда Осаму закончил, он медленно отставил бокал и сложил руки на стойке. — Итак, — произнёс Ода своим размеренным тоном. — Ты, Осаму Дазай, человек, который видит людей как пешки и который гордится своей способностью сохранять холодную голову, публично сорвался и признался в своей главной уязвимости твоим главным врагам и конкурентам. Из-за чувств. Осаму закрыл глаза, чувствуя, как каждый звук этих слов вонзается в него, как игла. — Не надо было говорить это вслух, — пробормотал он. — Это уже случилось, — парировал Ода. — Вопрос в том, что теперь. Ты действительно готов сжечь всё ради этого парня? Осаму молчал. Он смотрел на свои длинные, изящные пальцы, обхватившие бокал. Пальцы, которые могли так нежно касаться кожи Чуи и с такой же лёгкостью перерезать глотку. — Я не знаю, — это признание далось ему тяжелее, чем любой крик. — Я... не планировал этого. Всё началось как игра. Забава. Способ развеять скуку. Он был таким... ярким. Взрывным. Чистым. Как будто не из этого мира. Я хотел посмотреть, как он потускнеет. Как он сломается. — И? — мягко подтолкнул его Ода. — Он не сломался, — голос Осаму стал тише. — Он... он посмотрел на всё это дерьмо, что во мне, на всю эту грязь и цинизм... и он не отвернулся. Он принял это. Как данность. Как будто я... как будто я всё ещё могу быть кем-то иным. — Он с силой потер лицо ладонью. — Чёрт, я звучу как герой одного из твоих дурацких романов. — В плохих романах герои всегда знают, что делать, — заметил Ода. — В хороших — они так же потеряны, как и все мы. Так что ты будешь делать, главный герой? Осаму поднял на него взгляд. В его глазах, обычно скрывавшихся под маской насмешки или холодной ярости, была настоящая, неприкрытая усталость. — Я не могу отступить. Слишком поздно. Если я откажусь от него сейчас, они уничтожат его просто чтобы доказать свою власть надо мной. Или сломают, превратят в ту самую марионетку, которой он должен был стать. Я... не могу этого допустить. — Значит, ты выбрал его, — констатировал Ода. — Я загнал себя в угол, где другого выбора нет, — поправил его Осаму с горькой усмешкой. — Разница есть. — Для внешнего мира разницы нет, — Ода снова взялся за свой бокал. — Ты сделал заявку. Теперь ты должен её защищать. Даже если это уничтожит тебя. Особенно если это уничтожит тебя. В этом есть определённая... поэзия. Осаму допил свой виски и отставил бокал. —Мне нужна твоя помощь, Ода. Неофициально. Ода поднял бровь. —Я вышел из этого, Дазай. — Не для дела. Для... совета. И, возможно, для убежища. Если всё пойдёт к чёрту... ему понадобится безопасное место. Тихое. Вдали от всего этого. Ты и этот бар... вы, пожалуй, самое безопасное место, которое я знаю. Ода долго смотрел на него. Его взгляд был тяжёлым и проницательным. —Ты просишь меня быть твоим запасным парашютом для твоего чихуахуа. — Да. — Ты понимаешь, что, прося меня об этом, ты ещё сильнее привязываешься к нему? Ты создаёшь ещё одну ниточку. Ещё одну уязвимость. — Я знаю, — Осаму смотрел на него без колебаний. — Но я доверяю тебе. Больше, чем кому-либо. И он... он того стоит. Ода вздохнул, поставил бокал и снова взял свою тряпку. —Ладно. Бар открыт. А совет у меня для тебя только один, Дазай. — Какой? — Перестань бороться с этим. Ты сделал свой выбор. Пусть и глупый, и эмоциональный, и абсолютно противный твоей натуре. Но ты его сделал. Теперь будь достаточно силён, чтобы принять последствия. Или отпусти его сейчас и прими последствия этого. Полумеры убьют вас обоих. Осаму слушал, и в его душе что-то затихало. Простота Оды была подобна холодному душу — шокирующей, но отрезвляющей. Он кивнул, поднялся с табурета и положил на стойку несколько купюр. — Спасибо, Ода. — Не за что. И, Дазай? — Ода посмотрел ему вслед. — Постарайся не сжечь город дотла, а? Мне здесь нравится. Осаму не ответил. Он вышел из бара, и ночной воздух снова обрушился на него. Но теперь внутри была не только ярость. Была решимость. Хрупкая, опасная, но настоящая. Он достал телефон и посмотрел на сообщение от Чуи. «Ты доехал? Всё в порядке?» Он не мог сказать ему правду. Не мог обрушить на него весь этот ужас. Но он мог дать ему что-то. Крошечный намёк. Признание. Он написал ответ. Всего три слова. «Скоро увидимся.Жди.» Это было всё, что он мог позволить себе сейчас. Но для Чуи, он знал, этого будет достаточно. Потому что он верил в него. И, возможно, именно это делало его самым сильным и самым слабым человеком в мире Осаму Дазая одновременно.

***

Тридцать минут.

Тридцать долгих, тягучих минут, за которые комната успела погрузиться в густые, сизые сумерки. Лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь щели в жалюзи, рассекая темноту призрачными полосами. Он падал на пол, на кровать, на неподвижную фигуру, стоявшую на коленях в центре комнаты. Чуя не двигался. Его сообщение «Ты доехал? Всё в порядке?» так и висело на экране телефона, который он отбросил в сторону, как нечто осквернённое. Ответ Осаму — «Скоро увидимся. Жди» — должен был согреть его, наполнить надеждой. Но вместо этого он стал последней каплей, переполнившей чашу его терзаний. «Жди». Простое слово. Обещание. Но для Чуи в его нынешнем состоянии оно звучало как приговор. Жди чего? Новой лжи? Нового греха? Нового витка этой порочной, захватывающей спирали, что затягивала его всё глубже? Он стоял на коленях, его плечи были напряжены, спина — прямая, как у кающегося грешника на исповеди. Руки лежали на бёдрах, пальцы судорожно сжимали ткань штанов. Голова была слегка опущена, рыжие волосы скрывали его лицо. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, тяжёлым дыханием Чуи. Он не плакал. Слёзы казались ему слишком дешёвым искуплением. Вместо этого его изнутри разъедало молчаливое, всепоглощающее раскаяние. Он видел лица: разочарованное, строгое лицо отца-священника; напуганное, полное непонимания лицо Ацуши; усталое, подозрительное лицо Коё. И над всем этим — насмешливый, прекрасный, ядовитый образ Осаму. Его дьявола. Его искусителя. Он медленно поднял голову. Лунный свет упал на его лицо — бледное, искажённое внутренней мукой. Его глаза, широко раскрытые, были сухими и горели лихорадочным блеском. Он смотрел в тусклое пятно света на полу, как будто видел в нём алтарь. Его губы дрогнули. Шёпот, тихий, сорвавшийся, едва ли не стыдливый, разорвал тишину. — Простите... Святой Отец... ибо я согрешил... Голос сорвался, он сглотнул ком, подкативший к горлу, и начал снова, уже чуть громче, с отчаянной, надрывной искренностью. — Прошло... прошло много времени. Я... я влюбился. И моя любовь... — он замолк, пытаясь найти силы выговорить самое страшное, — ...моя любовь поведёт меня в адское пламя. Я знаю это. Я чувствую это. И я... я не могу остановиться. Я не хочу. Он закрыл глаза, и его тело содрогнулось в беззвучном рыдании. Он был полностью поглощён своей агонией, своим одиночеством, своей верой, которая сейчас разрывала его на части. Он был так сосредоточен на своей исповеди безмолвному Богу, что не услышал, как бесшумно, без единого щелчка, повернулась ручка на балконной двери. Он не почувствовал, как в комнату вплыла тень — высокая, бесшумная, не принадлежащая этому миру. Тень сделала шаг, затем ещё один. Она приблизилась к нему сзади, абсолютно беззвучно, как призрак. Лунный свет выхватил из темноты длинные пальцы, медленно, почти невесомо опустившиеся на его напряжённые плечи. Чуя вздрогнул всем телом, как от удара током. Его исповедь оборвалась на полуслове. Но он не обернулся. Не мог. Какая-то глубокая, животная часть его души уже узнала это прикосновение. Оно жгло сквозь ткань футболки, парализуя его. И тогда он услышал голос. Тот самый. Низкий, бархатный, знакомый до боли. Он прозвучал прямо у его уха, так близко, что тёплое дыхание коснулось его кожи, заставив её покрыться мурашками. В этом голосе не было насмешки. Была странная, почти озорная нежность, смешанная с непередаваемой интимностью. — Прости, Святой отец, — прошептал Осаму, и каждый слог был подобен прикосновению, — ибо я согрешил. В этих словах была кощунственная, богохульная красота. Он не просто повторял его слова. Он присваивал их. Включал себя в эту исповедь. Становился соучастником его греха, его падения, его веры. Пальцы Осаму слегка сжали его плечи, а затем начали медленное, плавное движение вниз. Они скользили по его рукам, ощупывая мурашки на коже, чувствуя дрожь, пробегавшую по его телу. Это было не просто прикосновение. Это было поглаживание испуганного, грешного зверька, которое одновременно и успокаивало, и возбуждало. Как он вошёл? Зачем? Чуя не знал. Его разум, ещё секунду назад занятый молитвой и раскаянием, теперь был пуст и заполнен только этим голосом, этим дыханием, этими руками. Он чувствовал, как его воля, его сопротивление, его вера тают, как воск под пламенем свечи. Из его ослабевших пальцев выпал на пол маленький, тёплый металлический предмет. Это был нательный крестик. Он упал на ковёр с глухим, тихим стуком, который прозвучал в тишине комнаты громче любого крика. Чуя издал тяжёлый, прерывистый вздох. В этом вздохе было всё: и конец борьбы, и признание поражения, и страшное, мучительное облегчение. Его личная война была проиграна. Его исповедь была прервана. Его дьявол пришёл забрать свою душу. И в глубине своего падшего, разбитого сердца Чуя знал, что нигде больше он не хотел быть так сильно, как здесь, на коленях, в лунном свете, в объятиях своей погибели. Он не повернулся. Он просто позволил своей голове упасть чуть ниже, подставив шею губам, которые он знал, что сейчас приблизятся к ней. И они приблизились. Сначала просто дыхание, горячее и влажное на его коже. Затем — лёгкое, почти невесомое прикосновение губами к самому чувствительному месту у него под ухом. Чуя вздрогнул, и тихий, сдавленный стон вырвался из его губ. — Я тоже каюсь, падший ангел, — прошептал Осаму, его слова были подобны дыму, пожирающему последние следы святости в этой комнате. — Я согрешил. Я влюбился. В твою душу, что светится даже во тьме. В твою плоть, что пахнет небесами и грехом одновременно. Его губы скользнули вниз, по линии шеи, оставляя за собой влажный, горящий след. Его руки, до этого лежавшие на его руках, двинулись под рыхлую футболку Чуи. Длинные, изящные пальцы впились в его голую кожу на животе, заставив того выгнуться. — Я желаю тебя, падший ангел, — его голос был низким, густым, как смола. — Желаю касаться каждой твоей святыни. Видеть, как туманятся твои небесные глаза от греха. Я хочу опорочить тебя. Осквернить. Сжечь дотла всё, что в тебе осталось от того мира... чтобы ты принадлежал только мне. Он резко дёрнул футболку вверх, и Чуя, почти не сопротивляясь, позволил снять её. Лунный свет омыл его торс, и Осаму с тихим, хищным ворчанием припал к его шее, уже не целуя, а кусая, впиваясь в кожу так, чтобы остались синяки-напоминания, печати его власти. Его руки спустились ниже, к пояснице, залезли под мягкие пижамные шорты и боксёры, сжимая ягодицы, и Чуя забыл обо всём. О Боге, о сестре, о раскаянии. Остался только этот всепоглощающий огонь, это желание быть разорванным, быть поглощённым, быть его. С ловкостью и силой, от которых перехватило дух, Осаму перевернул его и швырнул на кровать. Чуя приземлился на живот, его лицо уткнулось в прохладную наволочку, пахнущую стиральным порошком и… им самим. Он почувствовал, как Осаму своим весом прижимает его к матрасу, лишая возможности двигаться. Одна рука грубо вцепилась в его рыжие волосы у самого затылка, намотала пряди на кулак и оттянула его голову назад, заламывая шею. Другой рукой он стащил с него шорты и боксёры одним резким, не церемонящимся движением. Воздух коснулся обнажённой кожи, и Чуя почувствовал дикий, животный стыд и возбуждение. Он был полностью обнажён и обездвижен под ним. Затем он почувствовал запах — резкий, холодный ментол. Пальцы Осаму, смазанные чем-то ледяным и скользким, без прелюдий нашли его сокровенное, напряжённое отверстие. Чуя вскрикнул в наволочку, когда длинные пальцы грубо, почти по-хозяйски, начали растягивать его, готовя к вторжению. Это было больно, унизительно и невыносимо возбуждающе. Он чувствовал, как его тело поддаётся, как мышцы, вопреки боли, раскрываются, предавая его. — Осаму... — простонал он, и в его голосе была не мольба о пощаде, а мольба о продолжении, о завершении падения. В ответ он услышал лишь тихий, довольный смешок у своего уха. Затем Осаму освободил его волосы, и Чуя услышал металлический шелест. Это был ремень, вытягиваемый из петель его джинсов. Прежде чем Чуя понял, что происходит, холодная кожаная петля обвила его шею и затянулась, не перекрывая дыхание полностью, но давая ясно понять, кто держит поводок. Кожа была прохладной и жёсткой, и её прикосновение заставляло сердце биться в бешеном ритме. — Мой ручной зверёк, — прошептал Осаму, впиваясь зубами в его плечо, и вонзился в него. Боль была острой, разрывающей, ослепляющей. Чуя закричал, но крик превратился в хриплый, захлёбывающийся стон, когда петля на шее слегка затянулась сильнее, лишая его воздуха. Осаму двигался в нём грубо, быстро, почти механически, каждый жёсткий толчок отдавался эхом в его напряжённом, зажатом теле. Чуя цеплялся пальцами за простыни, его тело извивалось под тяжестью Осаму, пытаясь приноровиться к болезненному, неумолимому ритму. Воздуха не хватало, в глазах плыли тёмные пятна, и странным образом это лишь обостряло каждое ощущение, превращая боль в странную, извращённую форму экстаза, в очищающий огонь. И тогда, когда волна удовольствия стала нарастать где-то глубоко внутри, угрожая снести его рассудок, когда его стоны стали громче и прерывистее, и он, захлёбываясь, просипел: Осаму... я... я сейчас кончу..., - Осаму резко остановился. Он вышел из него так же внезапно, как и начал. Петля ослабла, и Чуя рухнул на матрас, отчаянно, судорожно хватая ртом воздух, его лёгкие горели. Но передышки ему не дали. Осаму грубо перевернул его, заставив сползти с кровати и встать на колени на полу перед ней. Сам он уселся на край кровати, раздвинув ноги, его поза была позой повелителя, оценивающего своего раба. И тут Чуя увидел его во всей его пугающей, соблазнительной полноте. Осаму был всё ещё почти полностью одет. Строгие, идеально сидящие чёрные джинсы, лакированные туфли, сверкающие в лунном свете. Белая рубашка, расстёгнутая на пару пуговиц, открывала повязку на шее и ключицы. Его лицо было слегка запрокинуто, глаза, цвета старого коньяка, горели холодным, неумолимым огнём, пристально наблюдая за ним. Его член, твёрдый, возбуждённый и влажный от его же соков, стоял перед самым лицом Чуи. Контраст между его безупречным, почти официальным видом и животной, неприкрытой наготой ниже пояса был ошеломляюще эротичным и унизительным. Осаму намотал свободный конец ремня, всё ещё болтавшийся на шее Чуи, на свою руку и дёрнул, притягивая его ближе к себе, к своему возбуждению. Чуя инстинктивно упёрся руками в его бёдра с внутренней стороны, чувствуя под пальцами жёсткие, напряжённые мышцы сквозь ткань джинс. Осаму наклонился вперёд. Его голос был тихим, властным и до боли соблазнительным. — Ну же, падший ангел, — прошептал он, и его дыхание, пахнущее мятой и дорогим виски, коснулось его губ. — Подчинись мне. Искупи свой грех. Доверши своё падение. И Чуя подчинился. Он наклонился и кончиком языка, робко, почти с благоговением, провёл вдоль всей длины его члена, от основания до тугой, пульсирующей головки. Он чувствовал его солёный вкус, его мощную пульсацию. Он услышал тихий, одобрительный вздох Осаму и продолжил, становясь смелее, облизывая его, забирая в рот сначала головку, потом всё глубже, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Но нежности на долго не хватило. Осаму снова вцепился пальцами в его рыжие волосы, сжимая их в тугой кулак, и начал двигать его головой, задавая грубый, безжалостный ритм. Он глубоко, до самого горла, входил в него, и Чуя давился, слёзы текли по его лицу, смешиваясь со слюной, но он не сопротивлялся. Он смотрел снизу вверх на лицо Осаму, на его полузакрытые глаза, на слегка приоткрытый в беззвучном стоне рот, на тонкую полоску белка между ресницами. Он был божеством разложения, и Чуя поклонялся ему. — Глотай, падший ангел, — раздался сдавленный, хриплый приказ, когда движения стали ещё резче, почти яростными. — Прими моё прощение. Прими своё проклятие. И Чуя, почувствовав горьковато-солёную теплоту, заполняющую его рот, послушно, с закрытыми глазами, сделал глоток. Затем ещё один, пока не проглотил всё. Он выполнял приказ. Он искупал грех. Грех любви. Грех желания. Грех своего собственного, добровольного и желанного падения. Когда Осаму отпустил его волосы, Чуя рухнул на пол, тяжело и прерывисто дыша, его тело дрожало от пережитого унижения, боли и абсолютного, безоговорочного подчинения. Он был осквернён. Сломан. Принадлежал ему. Осаму медленно встал, поправил одежду, застегнул ширинку. Он посмотрел на него сверху вниз, и в его коньячных глазах на мгновение мелькнуло что-то неуловимое — не триумф, а нечто более сложное. Почти... благодарность. Благодарность за это полное саморазрушение ради него. — Теперь ты чист, падший ангел, — тихо произнёс он, его голос снова стал гладким и насмешливым, но в нём слышалась странная нежность. — Твои грехи смыты. Только мои отметины на тебе остались. Помни о них. Осаму не ушёл. Он не мог уйти, видя эту картину полного саморазрушения — его падший ангел, дрожащий всем телом на полу, с подрагивающими веками и тяжёлым, прерывистым дыханием, с его отметинами на шее и в душе. Это было слишком прекрасно, чтобы оставлять. Вместо этого он присел на корточки перед ним. Его движения были теперь медленными, почти ритуальными. Он аккуратно разжал пряжку и снял кожаный ремень с его шеи, его пальцы слегка коснулись затронутой кожи, и Чуя вздрогнул. Осаму отбросил ремень в сторону, и тот мягко шлёпнулся о ковёр. Затем, не говоря ни слова, он приник к его губам. Этот поцелуй не был похож на предыдущие. Он был не грубым и не доминирующим. Он был жаждущим, почти отчаянным. Осаму впивался в его губы, как утопающий в глоток воздуха, его язык настойчиво требовал ответа, покусывая, засасывая, поглощая. Чуя ответил мычанием, глухим стоном, рождённым где-то в самой глубине его существа. Его руки беспомощно задрожали, потом вцепились в рубашку Осаму, пытаясь притянуть его ближе, ощутить весь его вес. Осаму не остановился. Одной рукой он продолжал придерживать его за подбородок, фиксируя его лицо для поцелуя, а другую ладонь поставил на пол. Его колено, всё ещё в грубой ткани, упёрлось между его бёдер и начало давить на его полустоящий, чувствительный член, совершая медленные, размашистые круговые движения. Трение ткани об обожжённую кожу было мучительным и сладостным. Чуя стонал прямо в его рот, его тело выгибалось, желая большего давления. И тогда, в порыве внезапной, дикой силы, Чуя вцепился ему в плечи, его ноги, до этого беспомощно раскинутые, обхватили торс Осаму с неожиданной ловкостью. Он дёрнул, перевернув их обоих. Теперь Осаму оказался на спине, а Чуя — сверху, сидя на нём верхом. Он лежал, застигнутый врасплох, его глаза, цвета старого коньяка, расширились от удивления. Они разорвали поцелуй, и оба тяжело дышали, их груди вздымались в унисон. Воздух в комнате был густым от запаха секса, пота и греха. И тогда Чуя, его глаза, полные слёз, стыда и невероятной, всепоглощающей жажды, сам потянулся к ширинке Осаму. Его пальцы дрожали, но были полны решимости. — Искушай меня, — прошептал он, и его голос был хриплым от слёз и страсти. — Так, чтоб никакое покаяние мне уже не помогло... Он сам не понимал, зачем говорит это. Это были слова из самой глубины его падшей души, крик того, кто уже пересёк все границы и не желал возвращаться. Он жаждал его, как Ева жаждала запретный плод — не по незнанию, а по полному пониманию последствий, по жажде самого падения. Осаму, услышав это, замер. Его глаза сверкнули в полумраке — слишком опасно, слишком прекрасно. Это была не просто покорность. Это было соучастие. Приглашение в бездну, произнесённое самим ангелом. Уголки его губ поползли вверх в медленной, хищной, бесконечно довольной улыбке. Его руки поднялись, и его длинные пальцы вцепились в бёдра Чуи, впиваясь в кожу, пригвождая его к месту. — Ты никогда не избавишься от меня, — выдохнул Осаму, и его голос был низким, вибрирующим обетом и проклятием одновременно. — Даже после смерти. Мы оба сгорим в адском пламени. Вместе. Он резко дёрнул его за бёдра, прижимая его промежность к своей, всё ещё скрытой тканью. Чуя вскрикнул от внезапного приступа желания. Его пальцы лихорадочно расстёгивали пряжку, пуговицу, молнию на джинсах Осаму. Он рвал ткань, чтобы добраться до кожи, до источника этого всепоглощающего огня. Когда он наконец освободил его, Осаму помог ему, стягивая джинсы с бёдер. И тогда, без намёка на сомнение или стыд, Чуя поднялся на коленях, направил его член внутрь себя и медленно, с тихим, прерывистым стоном, опустился на него, принимая его всю длину, принимая своё проклятие, своё спасение, свою погибель. Он начал двигаться, сначала неуверенно, потом всё быстрее, находя свой ритм. Его голова была запрокинута, рыжие волосы рассыпались по плечам, на его шее и груди алели свежие следы от зубов и губ Осаму. Он был воплощением падшей благодати, и Осаму смотрел на него, заворожённый, его руки скользили по его бёдрам, животу, груди, словно желая запечатлеть каждую линию, каждый мускул, каждую дрожь. — Сгори со мной, падший ангел, — прошептал Осаму, его пальцы впились в его талию, помогая ему, задавая более жёсткий, глубокий ритм. — Сгори дотла. Чуя мог только стонать, его тело уже было на грани, каждое движение отзывалось электрическим разрядом удовольствия и боли. Он наклонился вперёд, опершись руками о грудь Осаму, их взгляды встретились. В глазах Чуи не было ни капли раскаяния — только чистая, неистовая жажда. Когда пик наступил, это было похоже на взрыв. Тело Чуи содрогнулось в немом крике, он кончил, размазывая семя по животу Осаму, его внутренности судорожно сжались вокруг члена внутри него. Этот спазм стал последним толчком для Осаму. Он с рычанием, похожим на стон, извергся в него, заполняя его горячим семенем, ставя свою последнюю, самую сокровенную печать. Они замерли, тяжело дыша, покрытые потом, связанные воедино в этом акте окончательного саморазрушения и соединения. Чуя рухнул на грудь Осаму, его тело полностью обмякло, истощённое. Осаму обнял его, его пальцы медленно водили по его влажной, горячей спине. Они лежали так в полной тишине, прислушиваясь к бешеным ударам своих сердец, которые постепенно успокаивались. Грех был совершён. Искупление было отвергнуто. Дороги назад не было. Осаму приподнял голову и поцеловал его в макушку, его губы прикоснулись к рыжим волосам. — Теперь ты мой, — прошептал он. — Навсегда. И в этот раз, когда он это сказал, это звучало не как угроза, а как констатация факта. Как единственная истина, которая имела значение в их сгоревшем мире.

***

Тишина, густая и липкая, как мёд, повисла в комнате, нарушаемая лишь их выравнивающимся дыханием. Чуя лежал грудью на Осаму, чувствуя под щекой стук его сердца, такой же ровный и неумолимый, как и он сам. И сквозь оцепенение, сквозь усталость и странное, пустое умиротворение, в его голове пронеслась единственная, кристально ясная мысль. — Твою мать, — тихо, почти беззвучно выдохнул он в кожу его груди. Секунда — и грудь под его щекой затряслась. Сначала тихо, потом громче. Осаму засмеялся. Это был не его обычный, язвительный или холодный смех. Это был настоящий, глухой, почти счастливый смех, который шёл из самой глубины. — Блядь, — сквозь смех прошипел Осаму, — ты испортил всю атмосферу, идиот. Чуя с тихим, болезненным стоном приподнялся и медленно, очень медленно, выскользнул из него. Ощущение пустоты было почти физической болью. Он буквально рухнул рядом на ковёр, раскинув руки, глядя в потолок затуманенными глазами. — Ну и романтик же ты, — проворчал Осаму, лёжа рядом и закинув руку за голову. Его голос снова приобрёл привычные насмешливые нотки, но в них теперь была какая-то непривычная мягкость. — Иди к чёрту, — беззлобно бросил Чуя, закрывая глаза. Он чувствовал себя так, будто его переехал каток. Вся его кожа горела, мышцы ныли, а между бёдер было влажно, липко и неприятно. Он лежал так с минуту, слушая, как Осаму дышит рядом. Потом, словно против своей воли, он перекатился на бок и прижался лбом к его плечу. Это было нежное, почти робкое движение. Осаму замер. — Блин, — тихо сказал Чуя, сморщив нос. — Мы оба неприятно пахнем. Осаму фыркнул. Он поднялся на локоть, посмотрел на него — на его растрёпанные рыжие волосы, на синяки, проступающие на бледной коже, на усталое, но умиротворённое лицо. — Значит, надо это исправить, — заявил он и, прежде чем Чуя успел что-то сказать, легко подхватил его на руки. Чуя ахнул от неожиданности, но не стал сопротивляться. Его руки сами обвили шею Осаму, а голова устроилась на его плече. Он чувствовал себя совершенно разбитым, и это внезапное проявление заботы было таким неожиданным, что вызывало глупую, детскую радость. Он даже слегка покачал ногами, когда Осаму понёс его через тёмную квартиру в ванную. Осаму посадил его на край пустой ванны. Свет от люминесцентной лампы был резким и безжалостным. Он отступил на шаг и окинул его взглядом. И впервые, без одежды, при таком ярком свете, он действительно рассмотрел его. Чуя был не просто худым. Его тело было поджарым, с упругими, проработанными мышцами на плечах, руках и прессе. Следы от тренировок, синяки от недавней жестокости... и при этом — хрупкие ключицы, тонкая талия. Контраст был поразительным. Ни за что нельзя было подумать, глядя на это сильное тело, что его владелец только что с такой готовностью и страстью подчинялся ему. Осаму отвернулся, чтобы скрыть странный прилив чего-то тёплого и острого в груди. Он взял с полки гель для душа с запахом зелёного чая, который использовала Коё, и шампунь. Намочил мочалку и, вернувшись к Чуе, начал мыть его. Он делал это с неожиданной тщательностью. Его длинные пальцы, способные на такую жестокость, теперь двигались почти с благоговением. Он намылил его плечи, спину, осторожно проводя по свежим следам от своих зубов. Сполоснул. Затем перешёл к груди, животу. Чуя сидел с закрытыми глазами, полностью отдавшись этому странному ритуалу очищения. Он лишь слегка вздрогнул, когда намыленная рука скользнула между его ног, смывая следы их греха, но Осаму сделал это быстро, эффективно, без намёка на страсть — только гигиена. Потом он наклонил его голову назад и начал мыть волосы. Пальцы впивались в кожу головы, массируя её, и Чуя издал тихий, довольный звук. Когда вся пена была смыта, Чуя резко откинул голову назад, чтобы отбросить мокрые пряди со лба. И Осаму замер, держа в руках душ. Свет падал на его лицо. Мокрые, огненно-рыжие волосы. И глаза... огромные, бездонно-голубые, с длинными ресницами, на которых сверкали капли воды. Прямой, аккуратный нос. И губы... пухлые, сочные, чуть покусанные, а потому — ярко-красные на бледной коже. Он был до одури красивым. Не женственно, а... по-ангельски. Ирония этой мысли застряла у Осаму в горле комом. Он резко выдохнул и потянулся за полотенцем. Он вытер его насухо, а затем, словно пеленая ребёнка, обернул большим банным полотенцем с головы до ног, оставив снаружи только лицо. — Ну и кокон, — пробормотал Осаму, не выдержав, и лёгко поддёк его. Чуя, чувствуя себя глупо и беспомощно, с силой, которой сам не ожидал, ткнул его кулаком в плечо. Удар был не слабым, но Осаму лишь усмехнулся, почувствовав его усталость. — Успокойся, мой буйный чихуахуа. С этими словами он снова подхватил его на руки — на этот раз в его пушистом «коконе» — и отнёс в комнату. Он уложил его на застеленную свежими простынями кровать и накрыл одеялом. Потом молча собрал с пола их запачканную одежду и отнёс в корзину для стирки. Когда он вернулся, Чуя лежал на боку и смотрел на него. Его голова была уже без полотенца, волосы высыхали растрёпанными прядями. Осаму присел на край кровати. Чуя медленно протянул руку. Его пальцы коснулись щеки Осаму, провели по скуле, а большой палец легонько провёл по коже под глазом. Это было нежное, изучающее прикосновение. Осаму закрыл глаза и глубоко, с лёгкой дрожью, выдохнул. Он редко позволял себе такие моменты незащищённости. Почти никогда. Чуя приподнялся на локте и поцеловал его. Мягко. Коротко. Просто прикоснувшись губами к его губам. Осаму смотрел на него, на это открытое, наивное и в то же время невероятно проницательное лицо, освещённое лунным светом. В его голубых глазах он видел не страх, а усталое, безмятежное принятие. И это было страшнее любой паники. Эта хрупкая беззаботность, которую он сам только что создал, была на грани уничтожения. Слова вырвались у него почти против воли, тихим, серьёзным шёпотом, чуть слышным в тишине комнаты. — Чуя, — произнёс он, и в его голосе не было ни насмешки, ни игры. — Прошу, будь начеку. Голубые глаза под длинными ресницами широко раскрылись от удивления. Расслабленное выражение сменилось настороженным. — Что ты имеешь в виду? — спросил Чуя, его пальцы на щеке Осаму замерли. Осаму не мог сказать ему правду. Не мог обрушить на него весь груз последствий своего безрассудного ультиматума Мори. Не мог рассказать о звонке Оде, о скрывающейся в тени угрозе. Всё, что он мог сделать, — это посеять семя предупреждения, надеясь, что инстинкты выживания Чуи сделают всё остальное. Он наклонился и снова поцеловал его. Коротко, но с какой-то странной, почти отчаянной интенсивностью. В этом поцелуе было прощание с тем мимолётным покоем, что они только что обрели. — Скоро ты поймёшь, — прошептал он, отрываясь от его губ. Эти слова повисли в воздухе между ними — не обещание, а зловещее пророчество. — А теперь спи. Он потушил свет и лёг рядом, не раздеваясь, просто лёг на одеяло и обнял его через него. Чуя прижался спиной к его груди, но его тело теперь было напряжённым, а дыхание — не таким ровным. Осаму лежал в темноте, не смыкая глаз, и прислушивался к ночным звукам за окном. Его рука лежала на боку Чуи, чувствуя под пальцами через одеяло ритм его дыхания. Он только что приказал своему падшему ангелу приготовиться к буре. И теперь ему предстояло сделать всё, чтобы эта буря не снесла их обоих. Он мысленно перебирал ресурсы, союзников, слабые места Мори. В его голове уже строились планы, расставлялись силовые линии защиты. «Будь начеку», — подумал он, глядя в темноту на затылок Чуи. Потому что война, которую он начал, только что перешла на новую, куда более опасную территорию. И его самая большая уязвимость теперь лежала рядом с ним, беззащитная и доверчивая, и он был обязан стать для неё неприступной крепостью. Ценой чего бы то ни стало.