You're pushing me to sin

Сознание возвращалось к Чуе волнами. Первой накатила тяжесть — глубокая, приятная усталость в мышцах, будто он не спал, а всю ночь шёл вверх по горной тропе. Потом — запахи. Свой собственный, знакомый запах подушки, смешанный с горьковатой пыльцой полевых цветов от кондиционера для белья. И — поверх всего, вплетённый в волокна простыни, въевшийся в кожу — стойкий, дразнящий шлейф. Табак с ноткой ванили, дорогой одеколон с металлическим оттенком и что-то неуловимое, тёплое, человеческое — запах Осаму. Он пропитал воздух в комнате, превратив её из личного пространства в территорию, на которой шла невидимая война между прошлым и настоящим. Чуя медленно открыл глаза. В щели между жалюзи пробивались тонкие, пыльные лучи рассветного солнца, превращая комнату в полосатый камертон из света и тени. Он лежал на спине, один в кровати, но одиночество было иллюзией. Простыня под щекой хранила вмятину от чужой головы, подушка рядом была смята так, будто на ней кто-то оставил отпечаток своей тяжести. Он повернулся, уткнулся лицом в ткань и вдохнул глубже. Да. Здесь он был. Существовал. Оставлял след. Память вернулась не потоком образов, а каскадом ощущений: шершавая ткань джинс на его бёдрах, острая, сладкая боль от укуса на плече, сдавливающие объятия, которые душили и в то же время были единственной опорой в свободном падении. И слова, произнесённые в темноте низким, серьёзным голосом у самого уха: «Будь начеку». Эти слова теперь висели в тишине не как угроза, а как неизбежность, как погода за окном его новой, хрупкой реальности. Он потянулся, и тело отозвалось приглушённой, глубокой болью — не мучительной, а знаковой, как ноющая память о предельном усилии. Каждый мускул помнил. Особенно помнила шея. Под левым ухом кожа горела, была болезненно чувствительной. Он дотронулся кончиками пальцев. Шершаво, припухло, горячо. Метка. Печать. Он не стал вставать, чтобы посмотреть в зеркало на стене. Ему не нужно было видеть, чтобы знать. Он чувствовал её всем существом — в этом пятне боли сплелись стыд, гордость и странное, первобытное право собственности. Это был его шрам. Его знамя. Снаружи, сквозь сонную тишину квартиры, донёсся мягкий, но отчётливый звук — щелчок ключа в замке, затем приглушённые шаги по прихожей. Не обычные утренние шаги Коё, а усталые, осторожные, будто человек возвращался не из своей комнаты, а из другого мира. Потом — лёгкий стук каблуков по холодному кафелю кухни. Звук был резким, чистым, почти музыкальным в утренней тишине. Коё. Она вернулась. Вернулась под утро. Сердце Чуи, только что тяжёлое и спокойное, сделало неуверенный, судорожный толчок. Реальность, обыденная и неумолимая, в лице сестры переступила порог его временного, пропитанного запахом Осаму рая. Он откинул одеяло и сел на краю кровати. Воздух в комнате казался прохладным на его горячей коже. Нужно было одеться. Создать барьер между этим миром — миром ночи, боли и чужих духов — и тем миром, что ждал за дверью. Он нашёл на стуле свою серую, мягкую пижамную футболку и потрёпанные спортивные штаны, натянул их. Знакомая ткань была утешительной, но казалась теперь немного тесной, детской, словно его кожа под ней стала другой, взрослой, помеченной. Он вышел из комнаты, стараясь ступать бесшумно по скрипучему паркету коридора. На кухне горел свет, холодный и безжалостный свет от светодиодной панели на потолке. Он отражался в глянцевых фасадах шкафчиков и на безупречно белом кафеле фартука, создавая ощущение стерильности, хирургической чистоты, контрастирующей с бархатным хаосом в его комнате. Воздух пах свежемолотым кофе и… чем-то ещё. Духами Коё, лёгкими, цветочными, но с горьковатой базой. Или это ему казалось? Коё стояла у плиты, повернувшись к нему вполоборота. Она была одета не в домашнюю одежду, а в лёгкое платье-рубашку песочного цвета, из-под которого виднелись чёрные облегающие брюки. Волосы были собраны в небрежный, но элегантный пучок, с которого выбивались несколько прядей. Она выглядела так, будто не ложилась спать, или спала мало и плохо. Под глазами легли прозрачные тени, а движения, обычно плавные и точные, были сегодня чуть резковаты, с каким-то лихорадочным оттенком. Она помешивала что-то в маленькой кастрюльке, но взгляд её был расфокусирован, устремлён куда-то в пространство над плитой. — Доброе утро, — сказал Чуя, остановившись в дверном проёме. Его голос прозвучал непривычно громко в этой кафельной, отражающей звук коробке. Коё вздрогнула всем телом, словно её дёрнули за невидимую нить. Ложка звякнула о край кастрюли. Она медленно, слишком медленно, повернула голову в его сторону. — Доброе, — ответила она, и её голос был ровным, но в нём не было глубины, будто она говорила сквозь лёгкий сон или толщу воды. Он звучал плоским, как поверхность кафеля за её спиной. — Я… не ожидала, что ты уже встанешь. Варю кашу. Он кивнул и прошёл к столу, скользнув пальцами по прохладной, гладкой поверхности столешницы из искусственного камня. Он сел на стул, который холодно встретил его через тонкую ткань пижамы. Тишина на кухне стала густой, липкой, нарушаемой только настойчивым бульканьем каши, шипением чайника и тихим гудением холодильника. Эти звуки отскакивали от кафеля, становились гулкими, преувеличенными. Коё поставила перед ним тарелку. Перловая каша с маслом, аккуратно разложенная ложкой в идеальную горку. Слишком правильная. Слишком безжизненная. Рядом — кружка с дымящимся чёрным кофе. Она сделала всё, как обычно. Но ритуал сегодня был лишён души, это было механическое повторение. Она села напротив, держа в руках свою чашку. Её пальцы, с аккуратным маникюром натурального оттенка, обхватили керамику так крепко, что Чуя видел, как белеют кончики. Она не смотрела на него, а уставилась куда-то в сторону окна, где за стеклом медленно светало, но её внимание было приковано не к пейзажу. Оно было приковано сюда, к нему. Он чувствовал это физически — её взгляд будто скользил по его лицу, по его рукам, по всему телу, выискивая несоответствия, изменения, улики. — Ты… как спал? — спросила она наконец, поднеся чашку к губам, но не отпивая. Её голос был осторожным, будто она боялась разбудить что-то спящее в тишине кухни. «В твоей квартире, пропитанной его запахом», — пронеслось у него в голове. Он сглотнул. — Нормально, — пробормотал он, глядя на масло, которое медленно растекалось по горке каши золотистой лужей. Аппетита не было. Во рту стоял привкус ночи — металлический, горьковатый. — Я… вернулась недавно, — сказала она, и в её голосе появилась лёгкая, нехарактерная для неё неуверенность. — Засиделась. Разбирали сложный случай. Он кивнул, не поднимая глаз. Он знал, что она лжёт. Или не лжёт, но недоговаривает. В её усталости была не только бессонная ночь за учебниками. В ней была нервная, сдерживаемая энергия, почти вибрация. Тишина снова натянулась, как струна. Коё сделала глоток кофе, и звук был невероятно громким. Она поставила чашку на блюдце. Чинк. — Чуя, — произнесла она, и теперь её голос приобрёл металлический, чёткий оттенок. Она смотрела прямо на него. Её взгляд, обычно тёплый и мягкий, был теперь острым, аналитическим, как скальпель. Он скользнул по его лицу, задержался на синеве под глазами, которая выдавала недосып иного свойства… и опустился. На шею. На то место, где тонкая ткань футболки едва прикрывала верхний край пылающего, скрытого синяка. Её взгляд застыл. Сфокусировался. Зрачки сузились до точек. Вся та искусственная, хрупкая ровность, которую она поддерживала с момента его появления, треснула с тихим, почти слышимым звуком. На её лицо, на долю секунды, набежала волна чистого, немого шока. Не гнева еще, не отвращения — сначала просто шока от подтверждения того, о чём она, видимо, уже догадывалась. Она увидела то, что хотела и боялась увидеть. Она медленно, как в замедленной съёмке, отодвинула свою чашку. Фарфор заскребся по камню столешницы. — Чуя, — повторила она, и теперь в её голосе не осталось ничего, кроме холодной, безжалостной ясности. — Что это у тебя на шее? Воздух на кухне, и без того прохладный от кафеля, стал ледяным. Вопрос Коё повис в пространстве не как просьба, а как обвинение. Не «что это», а «что это». Ударение на последнем слове, придававшее ему вес постыдной, неприкрытой правды. Чуя почувствовал, как по его спине, под тонкой тканью футболки, пробежала сухая, колючая дрожь. Ком в горле стал твёрдым и неодолимым. Он видел, как тонкие, всегда так безупречно подведённые карандашом брови Коё поползли вверх не от удивления, а от медленного, ужасающего понимания. Как её взгляд, застывший на его шее, стал не просто изучающим, а узнающим. Он видел синяки и раньше — от драк, от неловких падений. Но этот… его форма, его место, его свежая, сочная краснота, переходящая в синеву — всё кричало о своей природе. Это не было случайностью. Это было намерением. Желанием. Обладанием. Он не ответил. Не мог. Любое слово — ложь, оправдание, признание — застряло бы в горле и выдало бы его с головой. Он просто сидел, опустив взгляд в тарелку, где масло на каше застывало жёлтыми плёнками, похожими на жир на остывшем бульоне. Его молчание было громче крика. Оно было подтверждением. Коё медленно поднялась со стула. Движение было плавным, почти неестественным, как у хищницы, готовящейся к прыжку. Она обошла стол и остановилась прямо перед ним. От неё пахло теперь не только кофе и духами, но и чем-то острым, адреналиновым — страхом и яростью, которую она с трудом сдерживала. — Покажи, — сказала она тихо, но в этом шёпоте была сталь. Её рука, холодная от чашки, потянулась к его шее. Чуя инстинктивно дёрнул головой назад, но она была быстрее. Её пальцы, сильные от лет практики с хирургическими инструментами, грубо оттянули воротник его футболки. Они оба замерли. Она — увидев во всей «красе» тёмно-багровый, отчётливый след чужих зубов и губ на бледной, почти прозрачной коже брата. Он — чувствуя, как её взгляд прожигает его кожу сильнее любого прикосновения, как стыд и ярость борются внутри него, создавая токсичную, бурлящую смесь. Она отпустила ткань, будто обожглась. Отступила на шаг. Её лицо было белым как стена за её спиной. — Боже мой, — выдохнула она, и это не было молитвой. Это было констатацией катастрофы. — Он был здесь. Ночью. Пока меня не было. Это уже не был вопрос. Это был приговор. Чуя наконец поднял на неё глаза. В его голубых, обычно таких ясных глазах теперь бушевала буря — вины, вызова, отчаяния. — Он ушёл до того, как ты вернулась, — хрипло сказал он. Это была первая за всё утро по-настоящему честная фраза, и она вырвалась сама собой. — О, какое облегчение! — её голос сорвался на высокую, истерическую нотку, которую она тут же подавила, сжав губы в тонкую белую ниточку. — Он просто пришёл, поставил на тебе свою печать и ушёл! И ты… ты позволил! Ты впустил его сюда, в наш дом! В мою квартиру! «Наш дом». «Моя квартира». Разделение было проведено чётко, бесповоротно. Чуя почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он больше не был здесь своим. Он был нарушителем. Предателем. — Это и мой дом тоже! — выпалил он, вскакивая. Стул с грохотом отъехал назад и ударился о шкафчик. — И я имею право… иметь право на… — На что? — перебила его Коё, её голос стал низким, опасным. — На саморазрушение? На то, чтобы стать игрушкой в руках маньяка? Ты знаешь, кто он, Чуя? Ты хоть немного понимаешь, в какую игру играешь? Это не твои детские драки в школьном дворе! Осаму Дазай — это яд! И ты с упоением его глотаешь! — Он не яд! — закричал Чуя, и его голос сорвался, в нём зазвенели слёзы, которых он не хотел показывать. — Он… он единственный, кто меня видит! Не послушного сыночка, не примерного брата, не проект для воплощения чьих-то амбиций! Меня! Настоящего! Со всеми моими… моими грехами и грязью! — Он видит в тебе слабость! — парировала Коё, её собственный голос теперь дрожал от неконтролируемых эмоций. Она делала шаг вперёд, её палец был направлен на него, как обвиняющий перст. — Твою слабость и его собственную! Ему восемнадцать, Чуя! Он сам ещё ребёнок, который играет в опасные игры со взрослыми! А ты, ведёшься на это! Ты для него — способ вырваться, бросить вызов Огаю, доказать, что он уже не мальчик! Ты орудие в его руках! И когда он наиграется или Огай прижмёт его, он сломает тебя первым! Я не позволю этому случиться! Я твоя сестра! — Ты ничего не позволишь! — взревел Чуя, его терпение лопнуло. Вся накопившаяся злость на её двойные стандарты вырвалась наружу. — Ты не моя хранительница! Ты… ты просто лицемерка! Ты можешь спать с мужчиной, который годится тебе в отцы, с тем самым Огаем, который держит на поводке своего «ребёнка» Осаму! Ты впуталась в их семью, в их грязные дела! И тебя это устраивает, пока ты играешь роль взрослой, умной любовницы! Но как только твой брат делает свой выбор, пусть даже с тем же самым проклятым родом, ты начинаешь визжать о «безопасности» и «незрелости»! Тебя бесит не то, что он опасен! Тебя бесит, что это я с ним, а не ты держишь всё под контролем! Он выбрал меня, Коё! И это сводит тебя с ума! Он видел, как его слова, точные и отравленные, попадают в самую сердцевину. Лицо Коё исказилось не только от боли, но и от ярости, потому что в его словах была ужасающая доля правды. Её связь с Огаем была её личной крепостью, её козырем, её компромиссом с этим миром. И теперь её младший брат, этот «невинный мальчик из провинции», не просто увидел этот компромисс — он использовал его как оружие против неё. Она задышала часто-часто. В её глазах не осталось ничего, кроме ледяной, беспощадной решимости. —Хорошо, — прошептала она. — Ты хочешь быть со взрослыми? Получить взрослые последствия? Получи. Я сейчас позвоню не Огаю. Я позвоню Анастасии. Расскажу твоей матери, как её взрослый, девятнадцатилетний сын, которого она отправила сюда учиться, тратит время на то, чтобы быть… игрушкой для скучающего мажора, который младше его самого! Посмотрим, что она скажет. Посмотрим, как быстро отец приедет сюда, чтобы «образумить» тебя. Ты думаешь, Осаму будет тебя защищать? От твоей же семьи? Он сбежит при первой же настоящей угрозе, как и положено избалованному ребёнку. Она повернулась и быстрыми, резкими шагами направилась в гостиную, к своему телефону. Угроза была уже другого уровня — не тёмного мира Огая, а родного, давящего мира их дома, их родителей. Этот мир пугал Чую по-другому, глубже. Ледяной ужас обрушился на него. —Не смей, — его голос стал тихим, прерывистым. — Не впутывай их. — Почему? — она уже набирала номер, её пальцы летали по экрану. — Они твоя семья. Они должны знать, с кем ты свелся. С мальчишкой. Младше тебя. Который даже своего дядю-опекуна перехитрить не может, а только бунтует, как подросток. Звонок в дверь, резкий и настойчивый, перебил её. Дребезжащий гудок врезался в истеричную тишину. Коё замерла, палец над экраном. Её взгляд встретился со взглядом Чуи — в её глазах была ярость на помеху, в его — дикая надежда. Она сжала губы, сбросила начавшийся набор и, бросив ему убийственный взгляд, пошла открывать. Чуя последовал за ней в прихожую, сердце колотясь. В дверях стоял Тачихара. Растрёпанный, с рюкзаком и свежим пластырем на носу. —Коё! Привет! Извини, что рано! Я мимо, с ночной смены, — он пытался заглянуть внутрь. — Чуя дома? Я ему кое-что принёс. Коё пыталась блокировать проход, но Тачихара, не уловив атмосферы, уже крикнул: Чуя! Братан! Чуя, всё ещё стоявший в тени коридора, почувствовал, как его парализует. Он не мог выйти к другу таким — в пижаме, с диким взглядом и засосом на шее. Но и оставаться в укрытии тоже было невозможно. Он сделал шаг вперёд, на свет прихожей. — Тачи, — его голос прозвучал хрипло. — Привет. Тачихара, широко улыбаясь, прошёл мимо замершей Коё и хлопнул Чую по плечу. — Вот ты где! Смотри, что я тебе при… — его голос оборвался. Улыбка сползла с его лица. Его глаза, всегда такие живые и насмешливые, быстро пробежались по Чуе: растрёпанные волосы, бледное, осунувшееся лицо с синяками под глазами, помятая пижама… и остановились. На шее. На том самом, тёмном, недвусмысленном пятне, которое теперь было полностью открыто взгляду. В прихожей повисла тишина, ещё более густая и неловкая, чем на кухне. Тачихара не был Ацуши. Он не был склонен к глубокому анализу, но он был наблюдательным в своём, уличном, ключе. И он знал Чую с детства. Знал его драки, его злость, его упрямство. Но такого… такого на нём не было никогда. Это не было следом борьбы. Это было чем-то иным. Более интимным. Более взрослым. И более пугающим. Янтарные глаза Тачихары медленно поднялись от шеи Чуи к его лицу, а затем переметнулись на Коё, которая стояла, скрестив руки на груди, с лицом, выражавшим ледяное бешенство и бессилие. Пазл сложился. Быстро, грубо, но неотвратимо. — Чуя, — начал Тачихара, и в его голосе не было уже ни веселья, ни бравады. Была осторожность, смешанная с тревогой. — Чувак, что тут происходит? У вас… всё в порядке? — Всё прекрасно, — резко встряла Коё, её голос был как лезвие. — Просто семейный разговор. Ты, Тачихара, извини, но сейчас не лучшее время. Но Тачихара её не слушал. Он смотрел на Чую, и его взгляд был настойчивым. Дружеским. Обеспокоенным. — Братан, — повторил он тише. — Говори. Ты как? Это «ты как», это простое, дурацкое, искреннее выражение заботы от того, кто знал его хуже всех и лучше всех одновременно, стало последней каплей. Всё напряжение, весь ужас, вся ярость последних часов сжались в комок в груди Чуи и рванулись наружу. Но не слезами. Гневом. — Как я? — закричал он, и его голос сорвался на визгливую, неконтролируемую ноту. Он оттолкнул Тачихару, который отшатнулся, удивлённый. — Как я?! Да прекраснее всех! У меня есть всё! Сестра, которая хочет сдать меня с потрохами! И друг, который пришёл смотреть на цирк! Все довольны?! Все получили своё шоу?! — Чуя, успокойся, — попытался взять его за плечо Тачихара, но Чуя дёрнулся, как раненый зверь. — Не трогай меня! И ты тоже! — он бросил взгляд, полный ненависти, на Коё. — Вы все… вы все хотите, чтобы я был удобным! Тихим! Послушным! Ну так вот он я! Неудобный! Грешный! Падший! И я ухожу! Прямо сейчас! Он развернулся и побежал по коридору обратно в свою комнату, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. В прихожей остались стоять ошеломлённый Тачихара и бледная, трясущаяся от ярости Коё. На её телефоне, который она всё ещё сжимала в руке, снова загорелся экран. Завибрировал. На этот раз на дисплее было: «Анастасия ♡». Коё посмотрела на имя, на дверь комнаты Чуи, на растерянное лицо Тачихары. Её палец дрожал над экраном. Она сбросила вызов. Резко. Решительно. Ей было не до матери сейчас. Ей нужно было разобраться с этим кошмаром здесь и сейчас. Из-за двери комнаты доносились приглушённые, яростные звуки — хлопанье дверцами шкафа, шуршание ткани, звон падающих на пол вещей. Чуя собирался. Тачихара, наконец придя в себя, сделал шаг к комнате. — Чуя, слушай, не надо так… — начал он. Дверь распахнулась. Чуя вышел. Он был уже не в пижаме. На нём были светло-голубые, узкие джинсы, чистый белый свитер с высоким воротником, который, однако, не мог полностью скрыть верхний край синяка. На шее — его чёрный кожаный чокер с серебряной пряжкой, словно броня поверх раны. Через плечо был перекинут чёрный рюкзак, набитый до отказа. В одной руке он сжимал тёмно-синий шерстяной шарф. Он выглядел собранным, холодным и невероятно далёким. Как незнакомец. — Чуя, куда ты? — голос Коё прозвучал хрипло. В нём впервые за весь утро пробилась настоящая, животная тревога, а не гнев. Чуя даже не взглянул на неё. Он посмотрел на Тачихару, и в его взгляде была ледяная пустота. — Прощай, Тачи. Он шагнул к входной двери, на ходу наматывая шарф на шею, прикрывая им и чокер, и следы. Он рывком открыл дверь и выскочил на лестничную площадку, хлопнув дверью так, что стёкла в ней задребезжали. Тачихара кинулся за ним. — Чуя, стой! Чёрт возьми! Он выбежал на площадку как раз вовремя, чтобы увидеть, как рыжая голова мелькает ниже, сбегая по лестнице двумя ступеньками за раз. — ЧУЯ! — закричал он вдогонку, но в ответ услышал только гулкое эхо и звук хлопнувшей подъездной двери. Тачихара облокотился о перила, тяжело дыша. Его сердце бешено колотилось. Он повернулся и увидел в дверном проёме квартиры Коё. Она стояла, прислонившись к косяку, и смотрела в пустоту. В её руке безжизненно висел телефон, на экране которого снова мигало имя «Анастасия ♡».

***

Он остановился под каким-то безликим подъездом, достал телефон. Пальцы дрожали. Он нашёл номер. Тот самый... Трубку взяли на втором гудке. —Да? — голос Осаму был сонным, низким, без эмоций. — Я… я на улице, — выдохнул Чуя, и его голос предательски дрогнул. — Я ушёл. На том конце секунду молчали. —Где? — спросил Осаму, и в его голосе не было ни удивления, ни насмешки. Была мгновенная собранность. Чуя назвал перекрёсток. —Жди. Не двигайся. Через пятнадцать минут. И связь прервалась. Чуя прислонился к холодной стене, закрыл глаза. Он ждал. Каждая минута тянулась вечность. Он чувствовал на себе взгляды редких прохожих — растрёпанный парень с рюкзаком в слишком дорогой для этого двора одежде. Ровно через пятнадцать минут из-за угла выполз, почти бесшумно, низкий матово-чёрный «зверь». Окно пассажира опустилось. Осаму был за рулём. На нём была простая чёрная толстовка, волосы были растрёпаны, на лице — ни тени обычной насмешки. Только концентрация. — Садись, — сказал он коротко. Чуя открыл дверь и упал на пассажирское сиденье. Запах кожи, дорогого парфюма и Осаму окутал его, знакомый и успокаивающий. И только тогда он заметил, что на заднем сиденье есть ещё двое. Блондин с косой и гетерохромией - Гоголь, смотрел на него с нескрываемым, живым интересом, а тёмный, мрачный парень с волосами до плеч - Достоевский, лишь мельком бросил на него оценивающий, безразличный взгляд. — Весёлая компания, — буркнул Осаму, включая передачу. Машина плавно тронулась с места. — Не обращай внимания. В салоне повисла напряжённая тишина. Гоголь, кажется, хотел что-то сказать, но взгляд Фёдора его остановил. Они смотрели в окна, делая вид, что их не существует. Осаму ехал, не глядя на Чую, но его левая рука лежала на рычаге коробки передач, пальцы слегка постукивали. — Рассказывай, — тихо, чтобы не слышали сзади, приказал он. — Что случилось? Только факты. Чуя, глядя в лобовое стекло на мелькающие огни, тихо, отрывисто, без эмоций, рассказал. Утро. Коё. Синяк. Её слова. Его слова. Её угроза позвонить матери. Приход Тачихары. Побег. Осаму слушал, не перебивая. Его лицо было каменным. Когда Чуя закончил, он лишь тихо выдохнул. —Идиоты. Все. — Она позвонит им, — прошептал Чуя, и в его голосе прозвучал страх, которого не было даже при угрозах Огая. — Пусть позвонит, — холодно парировал Осаму. — Ты совершеннолетний. Ты не в их посёлке. Ты здесь. Со мной. Он наконец повернул голову и посмотрел на него. В его карих глазах не было ни жалости, ни утешения. Была та же самая, леденящая и дающая силы, решимость, что и в ту ночь. —Ты думал, будет легко? Ты думал, они отпустят тебя просто так? Ты сделал выбор, Чуя. Теперь держись за него. Или отступай. Прямо сейчас. Скажи — и я развернусь, отвезу тебя обратно к её порогу. Он говорил не для галочки. Это был вызов. Последний шанс. Чуя смотрел в эти глаза, чувствовал запах машины, кожи, этого человека. Вспоминал её лицо, искажённое злостью и страхом. Вспоминал телефон в её руке с именем матери. Он медленно, очень медленно, покачал головой. —Нет. Уголок губ Осаму дрогнул. Почти неуловимо. —Тогда хватит дрожать. — Он снова уставился на дорогу. — Ты теперь не один. Усвой это. Но помни и другое: то, что началось сегодня утром… это уже не игра. Ни для тебя, ни для меня. Коё только что объявила войну по всем фронтам. Семья, Огай… — Он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида на молчаливых пассажиров. — Скоро начнётся по-настоящему. Готовься. Машина мчалась по утренней Москве, увозя его от прошлого в будущее, полное неясных, но неизбежных угроз. А на заднем сиденье двое наблюдателей молчали, но Чуя чувствовал их взгляды на своей спине. Он был больше не просто любовником Осаму. Он стал пешкой, разменной монетой, слабостью и оружием в большой игре, правила которой только начали ему открываться. И единственной его опорой был восемнадцатилетний парень за рулём, чьи пальцы теперь крепко сжимали поводок, а лицо было закрыто непроницаемой, холодной маской.