Golden Hour

Из звёзд Донхён запомнил только Донмина и его лицо. На небесные тела он, впрочем, смог посмотреть утром в новом посте старшего. Он больше не знал, как себя вести. Чувства к Хану стали настолько очевидны, что игнорировать их было крайне трудно. Избегать из-за этого друга — это, очевидно, ужасная затея. Но и находится рядом с ним, не задерживая каждую минуту взгляд на его лице и руках, было ещё более невыполнимо, чем анатомический рисунок экорше всего человеческого тела на нынешнем уровне знаний Кима. Что с этими чувствами делать — Донхён тоже представления не имел. Скрывать он долго не сможет. Рано или поздно Донмин всё поймёт. Или ещё кто-то узнает. А открыться самому — значит, поставить себя под угрозу осуждения не только Ханом, но и вообще всеми. А соответственно — вылететь пинком из университета и до конца дней носить на шее табличку с надписью «позор семьи Ким». При худшем раскладе… Ладно, на самом деле, Донмин вряд-ли осудит. Он говорил как-то, что не считает гомосексуализм чем-то плохим. Но здесь… Ситуация немного другая. В детстве они были как братья друг другу. Их дружба оттого и была нерушима, что ничего лишнего к ней не примешивалось. И после такого воспринимать друг друга как любовников это… Что ж, имеет право на существование для Донхёна. Но насчёт Донмина он не уверен. То есть… Что, если он не поймёт? Что, если отвернётся? Что, если уйдёт снова, но на этот раз окончательно?.. Эти мысли какое-то время не давали спать по ночам. Но, на его счастье, когда началась зимняя сессия, парень просто не мог не засыпать сразу, стоило голове коснуться подушки. Декабрь подобрался незаметно. А вместе с ним и куча дедлайнов, которые, оказывается, у Донхёна имелись, причём почти в том же количестве, что и у остальных, как бы он ни старался всё это время их не набирать. В стенах мастерских поселилась нервная атмосфера. Донхёна успокаивали слова одногруппников о том, что они тоже ничего не успевают, но, в то же время, бесконечные разговоры о долгах и сроках рождали невыносимое чувство того, что на итоговых просмотрах им всем конец. Конечно, не так страшно идти под плаху вдесятером. Но ещё лучше вообще туда не идти, а стоять среди зрителей, сочувствуя должникам всей душой, но самому будучи в безопасности. С работой Ким решил пока повременить. Донмин говорил, к слову, после их разговора на крыше, что рядом с его виниловым магазином есть цветочный, куда с радостью приняли бы студента. Но пока у этого студента едва хватало времени на то, чтобы заканчивать все работы, параллельно малюя новые, подобно штамповочному станку, и при всём этом каким-то образом формировать и учить билеты по анатомии, истории искусств и некоторым общеобразовательным предметам, которые вообще непонятно зачем им были нужны. Все лишние мысли и переживания отошли на второй план. Донхён работал, наверное, по пятнадцать часов в день. У него ещё, впрочем, оставалось время на еду и сон, в отличие от Хана, окончательно перешедшего с относительно здорового образа жизни на лапшу быстрого приготовления и пару литров дешёвого кофе из пакетиков в день. Однако, несмотря на кипящий мозг и больную спину, была в этом всём какая-то общность, какая-то особая студенческая атмосфера. Ну, или Ким пытался успокаивать себя хоть чем-то в этот период, что, как сказала Джиу, совершенно нормально. Джиу, кстати, очень помогала, прекрасно зная, как тяжело совмещать учёбу с бытом. Она стала почти всегда брать на себя домашние обязанности после работы, пока Донхён запирался сразу по приходу домой в своей комнате, сверху донизу пропахшей краской и химозными разбавителями. — Как самочувствие? — спрашивала она, когда брат выходил изредка на кухню, щурясь, отвыкший от чего угодно кроме штрихов и красочных мазков перед глазами. — Нормально. — Устал? — Немного. Она гладила по голове и ставила на стол какую-нибудь еду. А он упирался головой в её бок и постепенно осознавал, что ему становится чуть легче дышать. И он действительно был ей за это благодарен. *** — Ты слишком переживаешь, Донхён-а. Ты один из лучших на потоке, на просмотрах тебя точно не тронут. Ким посмотрел на Донмина, вяло штрихующего тень на своём рисунке. Такие же тени теперь залегли под его глазами, и поначалу он пытался замазывать их тональником, но сейчас, за неимением времени, перестал делать даже это. — Я просто хочу, чтобы всё было идеально. Мне нужны «А» по всем предметам, не меньше. Хан, зевнув, повернулся к нему и приподнял бровь. — Нельзя быть таким перфекционистом, Донхён. Ни до чего хорошего это не доведёт. Оценки бывают несправедливыми и твои нервные срывы того не стоят… — Нет у меня никаких нервных срывов. — Пока. Ким взвёл глаза к потолку и продолжил заниматься своей работой. Донмин снова зевнул. В кабинете были они вдвоём. Остались допоздна, чтобы закончить некоторые детали своих натюрмортов. Вернее, это Донхён хотел довести до идеала детали. Хан же ещё не дошёл до последнего этапа работы. — Я устал, — пожаловался он, откидываясь на спинку стула, — давай пойдём домой. За окном уже стемнело. Единственным источником света в мастерской была лампа, освещающая постановку. Верхний свет парни так и не включили, забыв об этом, когда привыкли к тёмным листам бумаги. Глаза, впрочем, всё равно начали болеть. Шуршание карандашей о бумагу прервалось. — Может, ещё немного? Сейчас пока не слишком поздно. Донмин помотал головой. — Ладно, как скажешь. Только обобщу последнюю тень. Старший начал тихо собираться. Донхён ещё минуту посидел за работой и, когда был, наконец, полностью удовлетворён, тоже сложил карандаши в пенал и потянулся до хруста спины. — Зайдём в кофейню по дороге? — Ты ведь хотел сразу домой? — Ну… Я бы ещё попил кофе. Не из пакетика. — Ладно, Донмин-а. Они ушли, забрав папки и отключив лампу. От темноты, в которую они мгновенно погрузились, ещё больше захотелось спать. *** В кофейне было светлее. И гораздо уютнее. Особенно на контрасте с холодной безлюдной улицей, что отделялась от помещения одним только тонким стеклом во всю стену. За те несколько месяцев, что они ходили сюда, парни успели побывать на всех местах, но самыми уютными выбрали только два: барные стулья у окна и мягкий диван в углу, на котором сейчас и разместились. Донмин пил айс-латте. Донхён — ничего. Они вместе читали конспекты в тетради младшего для скорого зачёта. Мир сузился до текста. Ким был слишком сосредоточен для того, чтобы увидеть, как недопитый кофе в какой-то момент оказался на столе. И даже для того, чтобы заметить довольно ощутимое давление на себя сбоку. Когда он дошёл до последней страницы, голова уже напрочь отказывалась впитывать информацию. Строчки лишь бежали перед глазами и разбивались о камень, в который, по ощущениям, превратился мозг за последние дни. Парень потянулся одной рукой к лицу, чтобы протереть веки. Второй же, сделав усилие, наткнулся на недвижимое тело Донмина. Старший уснул у него на плече. Сердце заполнилось тихой, усталой нежностью, когда Ким услышал под ухом сопение. Рука онемела, но он не стал её убирать. Вместо этого оставил открытую тетрадь на столе и положил собственную голову на чужую, параллельно незаметно вдыхая запах донминового мятного шампуня. Старший, однако, сразу зашевелился. А потом поднял голову и сонно заозирался по сторонам. — Хочешь, я пойду к тебе? — спросил Донхён почти шёпотом. Хан только кивнул, вероятно, даже не осознав вопроса. Когда они, оба зевая и держась друг за друга, вышли из кофейни, бариста проводила их еле заметным улыбчивым взглядом. Интересно, как долго она молча наблюдала за ними?.. *** Донхён не смог вспомнить, когда в последний раз был дома у Хана. Но прошедшего срока явно хватило для того, чтобы квартира захломилась в несколько раз сильнее. Вещи, что старший, видимо, забывал убирать на место после использования, находились на каждом шагу. В раковине скопилась посуда, а в холодильнике два пудинга соседствовали с забытой в одиночестве половинкой лимона. Донмин, зайдя, сразу упал на свою постель, даже не сняв куртку. — У тебя есть рис или что-то типа того? — спросил Ким, не особо надеясь на ответ при виде данной картины. И действительно, Хан только промычал что-то в подушку, не удосужившись даже поднять голову. Поэтому Донхён решил обсудить вопрос еды утром. Он написал Джиу, что сегодня переночует у Донмина, и принялся поднимать его, чтобы хоть от верхней одежды избавился перед тем, как спать. Хан запротестовал, снова нечленораздельно мыча, но на кровати всё-таки сел. Медлительно моргнул, взглянув на Донхёна. Сам же Донхён только сейчас начал по-настоящему осознавать проблему. У Донмина была работа. И не было под боком любящей сестры, готовой помочь по возможности в любой момент. — Ты устал, да? — Не жалей меня только, Донхён-а. Я трачу гораздо меньше времени на рисование, чем ты. Мне достаточно того, что меня не отчислят. — Но я всё равно хочу тебе помочь. — Спи лучше. Мне так будет спокойнее… Он встал и, чуть пошатываясь, пошёл в прихожую, чтобы оставить куртку. Донхён замялся немного, оставаясь на месте. — Если хочешь, можем спать вдвоём. До Кима не сразу доходит смысл этих слов. Он молча смотрит, как Хан снимает перед ним свою чёрную водолазку и бросает на соседнее кресло. А потом лицо резко вспыхивает, краснея, наверное, до ушей, и Донхён внутренне напрягается, насколько это возможно в состоянии почти полусна. — Ты серьёзно? — Ну… Я не настаиваю, если тебе неприятно. Уставший мозг не находит ничего лучше, чем выпалить: — Мне не неприятно… Но Хан, похоже, вообще больше не замечает ничего кроме кровати и, стянув штаны и так и оставив их на полу, ложится под одеяло. Всё нормально. Они уже видели друг друга раздетыми. Да, им было по пять, но тем не менее… А сейчас Донмин в белье. Ни на что не намекает… Никакого подтекста… Он просто хочет спать… И Ким тоже должен спать… И- — Донхён? — А? — Если тебе некомфортно, я надену пижаму. Ким мнётся, теребя края свитера руками. На Донмина не смотрит. — Давай. Старший снова встаёт. И Донхён чувствует себя виноватым. Как вообще они пришли к этому? Он здесь, чтобы помочь Хану, чтобы не оставлять в одиночестве, а не… для чего бы то ни было ещё… — Тебе тоже могу дать что-нибудь, если нужно. — Да… Что ж. Он в полной растерянности. Какие там годы жизни Тициана? — Вот, — Донмин подаёт чистую одежду, стараясь не пересекаться глазами. Донхён старается тоже. — Спасибо. — Можешь переодеться в ванной… Донхён-а, извини меня, но я хочу спать. Если тебя что-то беспокоит, давай обсудим это утром. Ким не выдерживает и поднимает взгляд на Донмина. Но в ту же секунду отводит в сторону. — Мне просто неловко… — Не беспокойся. Делай что хочешь. Кивает, незаметно сжимая в руках пижаму. А потом уходит, чтобы вернуться уже в ней, вместе с тем обдав запястья ледяной водой в попытке выдохнуть и снять напряжение. Он забирается в кровать к Хану. Не на пустующий диван. Чтобы не обидеть. И потому что хочет быть рядом со старшим. Но поворачивается спиной к его спине, потому что обнимать слишком страшно. Будто на грани чего-то опасного и необратимого. Однако утром Донхён обнаруживает себя в объятиях. И это больше похоже на тёплый кокон, чем на тиски. А ещё кокон пахнет Донмином. Не разбавителем и не кофе на этот раз. А кожей. И, наверное, это нормально — краснеть и задыхаться от этого запаха, зарываясь носом в чужой рукав. А ещё, пожалуй, нормально хотеть приложиться губами к этим рукам. И к щеке. И к чужим губам тоже.