Рассвет ОТМЕНИЛИ!

      01.09.1939 г.       На рассвете они перешли границу с Польшей. Война началась внезапно, без громких объявлений. Не было лишних слов, развевающихся на ветру знамён, вычурных речей – лишь далёкий шум артиллерии и грохот автомобильных двигателей, содрогающий воздух и землю вокруг.       На протяжении всей ночи никто из них не сомкнул глаз. Попросту не смог. Сколько бы ни готовил себя Эрнст к раненым и смерти, он всё равно осознал, что в действительности никогда не был готов встретиться с ними лицом к лицу. Он один из первых понял, что всё началось, не по крикам и приказам, а по окружающим: санитары двигались быстрее обычного, без привычных разговоров, с застывшими пустыми глазами. Кто-то ругался сквозь зубы, кто-то молчал. В воздухе несколько раз прошли их немецкие «мессершмитты», и из-за верхушек лесных деревьев они выносились так мгновенно, что Киэль, машинально приседая к земле, лишь один раз смог уловить их взглядом.       Штабс-артц уже стоял недалеко от перевязочного пункта. Закатав рукава, он коротко раздавал приказы, словно всё происходящее вокруг было лишь давно ожидаемым этапом. Сам Эрнст некоторое время толпился с журналом у входа в помещение, пока мимо него, ворвавшись в блиндаж, не пронеслись первые носилки с раненым, после чего изнутри не послышалось сухое:       — Ассистент-артц Киэль. Сюда.       Это был не Шельберг, а хирург Обер-артц из полкового госпиталя – спокойный, но с таким напряжённым лицом, будто оно было вырублено из самого твёрдого сорта дерева. Его голос был не высоким и не низким – он, кажется, просто был. И Киэль послушал его.       Раненого солдата уложили на стол. Он был совсем молодым. Почти мальчиком, только со студенческой скамьи. Его форма была разорвана пулей, грудь перебинтована наспех – бинты, впитывающие кровь, уже заметно потемнели. Парень дышал часто, рвано, будто пытался наверстать упущенный воздух.       — Держите, — Эрнсту сунули инструменты, а он уставился на них, как на нечто инородное. — И смотрите. Только смотрите.       И Киэль действительно смотрел. Сначала слишком внимательно. Потом – слишком много. Раненого собирались оперировать прямо в сознании. Он кричал от боли, а его фиксировали двое санитаров, среди которых оказался Фридрих. Тот держал чужие руки и, отворачивая лицо, сжимал губы. Запах медпункта ударял в ноздри. Руки хирурга работали быстро, уверенно. Кто-то подал зажим, кто-то – салфетки. Эрнст стоял сбоку, стараясь не мешать, но взгляд цеплялся за всё: за кровь, за инструменты, за судорожные движения солдата.       — Спокойно, — бросили ему со стороны. — Не дышите так.       Он и вправду дышал слишком часто, даже не замечая этого. Когда Обер-артц вскрыл рану, Киэль вдруг почувствовал, как что-то внутри него сжалось, а зрение поплыло. Он на отлично знал анатомию. Знал, что видит перед собой. Но это знание не успокаивало его, а, наоборот, делало всё ещё страшнее.       — Зажим, — сказал хирург.       Эрнст ошибся. Подал не тот. Случайно.       — Я сказал другой.       Голос стал резче, но теперь он казался странно далёким.       Парень попытался исправиться, но руки предательски дрожали. В груди поднялась тошнотворная волна – холодная, неприятная, липкая. Зрение на мгновение сузилось, Эрнст качнулся.       — Ассистент-артц Киэль, — хирург наконец поднял на него глаза. — Выйдите.       — Я могу…       — Это приказ.       Он спорить не стал. И не смог бы. Лишь молча развернулся, чувствуя, как к горлу подступает тошнота и, почти спотыкаясь, вышел.       За дверью было шумно. Носилки, крики, взрывы. Кто-то стонал, кто-то стрелял. Эрнст прислонился к стене и закрыл лицо руками. Он знал, что за дверью более опытные врачи сейчас борются за хрупкую человеческую жизнь. И знал – почти сразу, ещё до слов, – что её проиграют. Возможно, даже из-за него.       Через несколько минут дверь открылась:       — В журнал, — коротко начал незнакомый ему санитар. — Альберт Шмидт, умер на столе.       Киэль кивнул, подобрал и развернул нужную страницу журнала. Рука не сразу послушалась его. Он ещё долго смотрел на пустую строку, прежде чем вписать туда имя. Потом – дату. И наконец – «летальный исход». Это была его первая запись о смерти.

***

      Фридрих нашёл его позже, когда шум боев немного схлынул. Эрнст сидел в углу казармы, на том самом ящике, на котором ещё день назад шептались санитары. Он уставился в одну точку, с папкой на коленях, и даже не заметил, как кто-то к нему подошёл.       — Вы в порядке? — тихо произнёс тот.       Киэль не отвечает сразу.       — Нет. — сипло сказал он наконец. — Но не думаю, что это важно.       Фридрих пожал плечами и сел рядом, поправив очки. Некоторое время они просто сидели так, вдвоём, слушая отдалённые голоса и шаги.       — Вы знаете… — медленно начал Фридрих. — Первый всегда самый тяжёлый. Не потому, что умирает человек. А потому что умирает иллюзия, что ты всё можешь исправить.       Эрнст взглянул на него, неохотно повернув голову.       — Ты уже видел это?       — К сожалению, да. Ещё до этого, — кивнул санитар. — Я тоже думал, что если буду достаточно внимателен и аккуратен, то смерти можно не дать места. А оказалось, что место ей дают без нашего согласия. — он горько усмехнулся.       Киэль тяжело вздохнул, и опустил взгляд в папку.       — Я испугался. — признался он. — Не крови, не раны… А того, что понял – я ничего не контролирую.       — Я тоже. Это нормально. — Фридрих внимательно посмотрел на него, осмотрел его волосы, заметил торчащие пряди, но ничего не сказал по этому поводу. — Знаете, кто пугает меня больше всего?       — Кто?       — Те, кто не боится. — Он помолчал, затем добавил. — Вы не убежали. Вы не отказались. Вы остались и смотрели. На самом деле, это значит больше, чем Вы думаете.       Повисла тишина. Эрнст не решился продолжать диалог. Не мог подобрать нужных слов. Фридрих посидел с ним еще некоторое время, прежде чем встать и молча уйти, оставив врача наедине со своими мыслями.