Рассвет ОТМЕНИЛИ!

      Утро пришло тихо, почти незаметно. Свет, такой же белый, как и вчера, проникал в лазарет осторожно, как будто боялся разбудить лежащих рядами людей. За ночь окна покрылись мутным налётом влажности, и теперь солнечные лучи разбивались на неровные полосы, расползаясь по полу, койкам и спинам спящих. Воздух здесь пах влажной тканью, карболкой и чем-то ещё – тёплым, тяжёлым, почти сладковатым запахом перевязок.       Койки вокруг постепенно оживали. Где-то рядом тихо разговаривали, кто-то кашлял, кто-то стонал во сне. Медсестра с подносом инструментов быстро прошла между рядами. Скоро металл тихо звякнул – инструменты были поставлены на стол. Всё было почти спокойно.       Эрнст открыл глаза не сразу. Он долго лежал неподвижно, не понимая, сколько времени прошло. В голове стояла вязкая тяжесть, будто он проспал слишком мало или, наоборот, слишком долго. Лицо было повернуто к проходу, будто всё это время он смотрел туда. Киэль моргнул, не понимая, почему, и только спустя несколько секунд вспомнил. Он ждал. Он ждал, когда вернётся Вольф. И он не помнил, когда всё-таки отключился. Просто в какой-то момент он закрыл глаза, и больше ничего не помнил.       Киэль медленно перевёл взгляд на соседние койки. Люди менялись. Кто-то уже сидел, опираясь на локти. Кто-то тихо просил воды. Кому-то перевязывали плечо. Медсёстры и санитары двигались быстрее, чем вчера. Лазарет жил обычным утренним шумом. Но место рядом с ним было пустым. Деревянный стул у изголовья стоял так же, как и вчера – отодвинутый, немного косо. На спинке висел чужой мундир. Не Вольфа. Чужой. Пепельное пятно на металлической тумбочке осталось от вчерашней сигареты. Эрнст сглотнул и нахмурился. В груди неприятно потянуло.       Он приподнялся на локтях, медленно, осторожно, стиснув зубы. Нога отозвалась тяжестью и тупой болью, но уже более терпимой. Киэль сел и снова посмотрел в сторону прохода. Пол в его глазах качался, словно палуба. Он выдохнул и остался сидеть, пока головокружение не утихло. Через минуту парень уже собирался снова лечь, когда где-то в конце ряда послышались быстрые шаги, слишком бодрые для утра. Кто-то прошёл вдоль коек, затем остановился прямо у изголовья его койки.       — О, уже не спишь?       Голос прозвучал почти над ухом. Эрнст вздрогнул и повернул голову. Вольф стоял рядом, оперевшись на стену, и держал в руках старый, потёртый костыль. Он выглядел уставшим, с тенями под глазами, но привычная улыбка уже была на месте. Вскоре унтер-артц поставил костыль к изножью койки и постучал по нему пальцами. Эрнст посмотрел на него, затем на Вольфа.       — Где ты был? — тихо спросил Эрнст.       — Гулял. Наслаждался польским воздухом. Ты же знаешь, я романтик. — Вольф пожал плечами, и с усмешкой кивнул на костыль. — Вот, добыл тебе роскошь. Последний. Склад пустой, пришлось отобрать у какого-то лейтенанта. Он возмущался, но я сказал, что у тебя лицо более жалостливое.       Киэль вздохнул, взял костыль и провёл пальцами по гладкому дереву.       — Тебя, между прочим, Шельберг ищет. Сказал, как только проснёшься – привести. И, судя по выражению его лица, разговор у вас будет очень душевным. — Вольф хмыкнул, и наклонился ближе. — Ты умудрился его разозлить сильнее, чем я. Это, знаешь ли, достижение. Так что давай, поднимайся, килька, пока Шельберг лично не пришёл. Лучше не заставлять его ждать. Он уже с утра злой, как чёрт. Так что ты будешь первым, кого он сегодня съест.       Эрнст осторожно свесил ноги с койки, пытаясь найти равновесие. Пол показался ему слишком далёким. Он медленно опустил ногу, тихо втянул воздух и опёрся на стену. Вольф молча придержал его за локоть. Киэль встал, чуть покачнувшись, и перенёс вес на костыль. Боль в бедре отозвалась глубже.       — Куда… Он сказал прийти?       — В кабинет, — ответил Вольф, чуть оглянувшись по сторонам. — Будет читать тебе мораль. Думаю, минут двадцать. Может, полчаса, если вдохновится.       Они медленно двинулись между рядами коек с ранеными. Эрнст шёл осторожно, неровно, ставя скрипящий костыль чуть впереди, затем перенося ногу. Вольф шёл рядом, иногда слегка придерживая его, но делал это так, будто просто был близко. Мимо них проходили санитары, звенели инструменты, кто-то громко спорил у стола с бинтами. Раненые провожали их взглядами. Кто-то отворачивался. Кто-то просто смотрел.       Кабинет Шельберга находился за ширмой и узким коридором с облупленной краской. Дверь была закрыта. Вольф постучал, не дожидаясь ответа, толкнул её плечом и завёл Эрнста внутрь. Комната была тесной. Посередине стоял стул. У стены – стол, заваленный бумагами, канцелярией и инструментами. Запах спирта и табака смешивался с чем-то неприятно горьким.       — Доктор, я привёл вашего преступника.       Шельберг стоял у окна, перебирая бумаги. Он поднял глаз, и взгляд его сразу остановился на Эрнсте. Несколько секунд он просто смотрел, затем коротко кивнул на стул посреди комнаты.       — Садитесь, — сухо произнес Штабс-артц, опуская голову обратно к документам.       Вольф помог Эрнсту опуститься на стул. Тот осторожно сел, стараясь не задеть рану.       — Ну вот, — тихо усмехнулся Бенедикт, опираясь плечом на дверной косяк и скрещивая руки на груди. — Как на экзамене.       — Выйдите, — резко сказал Шельберг.       — Я только…       — Выйдите, Вольф.       Бенедикт вздохнул, будто его обидели, и отступил в коридор.       — Не бойся Киэль, если он тебя убьет, я заберу костыль обратно.       Дверь закрылась с тихим хлопком. В комнате стало намного тише. Шельберг повернулся, взял лист бумаги, но почти сразу отложил его, даже не став смотреть. Он оперся рукой о стол и посмотрел на Эрнста.       — Вы понимаете, что Вы сделали?       Эрнст молчал.       — Нет, — сам ответил Шельберг. — Вы не понимаете. Вы бросили позицию, полезли под обстрел, без приказа, без прикрытия. Вы врач, Киэль! Не солдат. Не штурмовик. Врач!       Он сделал шаг вперед, нависнув над ассистент-артцем как грозовая туча.       — Вы отвечаете за раненых, а не за то, чтобы умирать рядом вместе с ними! Это фронт. Здесь погибают. Это не аудитория университета, где можно исправить ошибку!       Эрнст смотрел в пол.       — Вам девятнадцать лет. Девятнадцать! — Шельберг покачал головой. — И Вы уже ведете себя так, будто Вам есть что терять. Будто вы обязаны спасать каждого. Это невозможно!       Он прошёлся по комнате, тяжело вздохнув.       — Вы слишком сентиментальны. Вы видите в них друзей. Но они – санитары! Они выполняют приказ. Вы должны думать холодно. Иначе Вы погибнете. Или, что хуже, оставите без помощи десятки других!       Он снова остановился прямо перед ним.       — Вы бросили свою работу. Вы забыли о журнале. Вы забыли о раненых. Вы забыли, что вы здесь не для того, чтобы умирать! Вы врач! И если Вы снова полезете куда не нужно – я лично отправлю вас в тыл.       Эрнст попытался поднять голову.       — Я… Не мог…-       — Нет. — Шельберг оборвал его. — Могли. Вы обязаны были остаться. Это и есть работа врача на фронте.       Тишина повисла тяжёлая, как воздух перед грозой.       — Вам нужно научиться отпускать, Киэль. Иначе Вы не выдержите.       Он выдохнул, чуть тише добавил:       — Понемногу возвращайтесь к работе. Без перегрузок. Ногу не напрягать. Записи вести сидя. Рана должна зажить.       Он кивнул на дверь.       — Свободны. Можете идти.       Эрнст поднялся с трудом. Дверь он открыл сам. Коридор встретил его шумом голосов и запахом лекарств. Воздух казался гуще. В голове всё ещё звучали слова Шельберга: «Вы слишком сентиментальны…», «Вам девятнадцать лет…», «Вы врач…»       — Киэль?       Эрнст поднял взгляд. Вернер стоял рядом. В руках у него был журнал, сложенные бумаги и конверт. Только сейчас Эрнст смог заметить, что шея у бывшего сапера была перебинтована, и ткань слегка потемнела ближе к середине. Он держался прямо, но плечи показались медику немного напряженными.       — Он громко говорил, — спокойно сказал Вернер.       Эрнст чуть неуверенно кивнул. Вернер протянул ему журнал.       — Почта пришла.       Эрнст взял бумаги. Конверт оказался сверху. Он нахмурился.       — Мне?       — Здесь Ваше имя.       Эрнст подобрал и перевернул конверт. Бумага была плотной, аккуратно подписанной. Почерк был ему незнаком. Он долго и удивлённо смотрел на него.       — У меня… Никого нет, — Тихо произнёс он.       Вернер только пожал плечами.       — Значит, кто-то появился.       Повисла тишина.       — Вас зовут Вернер? – Неожиданно спросил Эрнст.       — Вернер-Хайнц Раукхи.       — Вы раньше были сапером?       — Да.       — Ваш взвод…       — Разбили.       Вернер отвечал коротко, почти без эмоций. Лицо его было бледного, даже нездорового цвета, а глаза очень темные, как две пропасти. От подбородка, задев губы, шла косая, свежая рана, почти доставшая до правого глаза. Эрнст в этом различил осколочное ранение.       — Вы сами попросились в лазарет?       — Да.       — Почему?       Вернер чуть склонил голову и отвёл взгляд, наконец перестав смотреть куда-то сквозь Эрнста.       — Я больше не могу ставить мины.       Эрнст посмотрел на него, вздохнув.       — Вы… Вы вернётесь обратно?       — Скорее всего.       Вернер передал еще несколько листков.       — Здесь записи за вчера и ночь. Поступившие, умершие, переведённые.       — Спасибо, Раукхи.       — Вам нужно сесть. Шельберг сказал не перегружать.       Эрнст лишь кивнул. Вернер чуть склонил голову и быстро ушёл. Киэль остался стоять один с журналом, записками и письмом. Несколько секунд он просто смотрел на конверт. Потом медленно открыл его.       «Эрнст,       Я не уверена, помнишь ли ты меня, и не знаю, знаешь ли ты мое имя. Мы виделись лишь однажды, когда ты был совсем маленьким. Я сестра твоего отца.       Мне сообщили, что ты находишься на службе и недавно был ранен, лежишь в лазарете. Надеюсь, рана не серьезная. В таких местах трудно поправляться, но говорят, что молодые переносят ранения легче. В нынешних обстоятельствах это, к сожалению, обычное дело.       Я также узнала о смерти твоей матери. Случайно, от третьих лиц. Я не видела её много лет, но помню её упрямство и гордость. Она всегда умела добиваться своего, даже когда обстоятельства были против нее. Мне жаль, что её жизнь сложилась так. Она приходила ко мне после твоего рождения. Тогда всё сложилось плохо, и я не вмешалась. Возможно, мне следовало поступить иначе.       Твой отец не говорит о тебе и не поддерживает переписку, но он осведомлён о твоём положении. Интересуется твоей службой. Я настояла, чтобы он оказал содействие, насколько это возможно.       У меня нет своих детей, и я редко пишу письма, но решила, что должна это сделать. Если тебе нужны сигареты, деньги или тёплая одежда, ты можешь написать мне. Я постараюсь отправить посылку.       Надеюсь, ты скоро поправишься. Береги себя.       Луиза К.»       Эрнст читал письмо долго. Медленно, будто каждое слово приходилось переворачивать в голове. Сестра его отца. Он даже не знал, что она существует. Отец интересуется его службой. Поможет. Нет своих детей. Может прислать вещи. Он перечитал ещё раз. Письмо казалось ему чужим. Неловким. Слишком сдержанным. Как будто человек пытался говорить осторожно, не зная, имеет ли право. Эрнст сложил лист, но не убрал его. Он не знал, что ответить и что написать.       Через несколько минут он добрался до выделенной ему комнаты. Небольшой стол возле окна, стул, ящик с бумагами, шкаф и портрет фюрера на стене, прямо напротив входа. Он осторожно сел, положил костыль рядом, открыл журнал. Страницы шуршали сухо. Записи аккуратные, ровные. Вернер писал чётким, почти механическим почерком. Эрнст листал дальше, и вдруг остановился. Фамилии. Он смотрел на них долго. Фридрих и Людвиг Миллер. Он наконец увидел их имена полностью. Впервые. Он всегда забывал, не запоминал, откладывал. Для него они были просто Фридрих и Людвиг. Теперь они лишь строки в журнале. Дата. Ранение. Смерть. Киэль медленно провёл пальцем по засохшим чернилам, затем вздохнул и перевернул страницу. И продолжил работу.