Рассвет ОТМЕНИЛИ!

      Вечер опускался медленно, почти лениво, словно город не хотел темнеть слишком быстро. В городе уже чувствовалась осень. Воздух стал холоднее, влажнее, и туман поднимался от земли тонкими полосами, расползаясь между зданиями. Краков за пределами лазарета был совсем другим, приглушённым и серым: иногда слышались редкие шаги по булыжной мостовой, далёкий скрип телеги, польская ругань, хлопок двери где-то в соседнем дворе. Затем снова становилось тихо. Листья, мокрые после дневной сырости, липли к камням и к сапогам проходящих. Запах дыма от печей смешивался с запахом влажной листвы и слабым, едва уловимым ароматом угля.       Синий свет в кварталах зажигался один за другим. Сначала на окраинах, потом ближе. Город тонул в сумерках, прячась за плотными шторами. Лазарет, задрапированный тяжёлым чёрным сукном, постепенно погружался в вязкий, неравномерный полумрак. Внутри, в коридорах, мигая, оживали дежурные лампы. От их скудного света тени вытягивались длинными, ломаными полосами по стенам.       — Банный день. Через час. — Негромко объявил один из санитаров, проходя между койками. — По очереди. Тяжёлых первыми.       Слова разошлись по коридорам медленно, как волна. Шум усилился. Кто-то отозвался тихим смехом. Кто-то закашлялся. Кто-то просто тяжело вздохнул. Для многих это было не то, что событие, а первым мытьём за недели и редкой возможностью почувствовать себя человеком.       Вернер таскал воду уже почти полтора часа. Вёдра были тяжёлыми, металлические ручки резали пальцы даже через ткань перчаток. Он поднимал их без спешки, шёл ровно, не ускоряя шаг. Вода тихо плескалась, переливаясь через край. Пол становился скользким. Он ставил вёдра возле печи, выливал воду в большой котёл и снова шёл к колодцу во дворе. Раукхи уже не считал, сколько раз ходил. Вода кончалась быстро. Пар постепенно наполнял небольшое помещение, где готовили импровизированную баню. Раненых нужно было переносить, поддерживать, помогать садиться. Вернер помогал им молча, потом снова шёл за водой.       Во дворе уже было темно. Воздух был холодным. Раукхи взял ещё одно ведро, повернулся обратно к лазарету и остановился. В коридоре, ведущем к выходу, стоял Вольф. В руках у него была небольшая медицинская сумка, в которой он несколько секунд что-то перебирал, а потом закончил и двинулся на улицу. Вернер поставил ведро на землю и сделал шаг вперёд, перекрывая проход.       — Комендантский час через десять минут.       Вольф поднял взгляд.       — Я в курсе.       — Вы выходите?       — Очевидно.       Вернер спокойно смотрел на него, осматривая с головы до ног.       — Вам нельзя.       — Мне многое нельзя. — Вольф раздражённо усмехнулся, попытался пройти мимо, но Вернер не сдвинулся.       — Шельберг будет спрашивать, если Вы не вернётесь вовремя.       — Пусть спрашивает.       — Это нарушение. После комендантского часа патрули, Вас задержат. Это лишние проблемы для лазарета.       Бенедикт закатил глаза и шагнул ближе, почти вплотную.       — Отойди. Это не твоё дело.       Вернер молчал. Вольф резко толкнул его плечом, не сильно, но достаточно, чтобы пройти. Ведро с водой качнулось, большая часть воды выплеснулась на булыжник. Вернер пошатнулся, но не попытался удержать унтер-артца. Вольф уже прошёл мимо него к воротам, и вскоре исчез в темноте польских улиц. Раукхи несколько секунд стоял неподвижно, затем молча поднял ведро и пошёл обратно к колодцу.

***

      Эрнст весь день просидел за столом и журналом. Страницы заполнялись ровным почерком. Рука постоянно уставала. Нога ныла, но со временем он почти перестал обращать на это внимание. Когда записи закончились, Эрнст ещё несколько секунд держал перо в руках, не двигаясь. Чернила на последней строке подсыхали медленно. Он поставил точку, аккуратно закрыл журнал и провёл ладонью по лицу, будто пытаясь смахнуть усталость.       Кабинет уже почти погрузился во тьму. На столе ровно горела лампа, но её света не хватало: углы комнаты уходили в глубокий полумрак. Эрнст откинулся на спинку стула. Письмо лежало рядом. Он иногда бросал на него взгляд, но не открывал снова. Он уже знал текст наизусть. Сестра отца. Посылка. Отец интересуется. Эти слова всё ещё были чужими.       Когда в коридоре поднялся шум и объявили банный день, Киэль сначала просто замер. Мысль о горячей воде казалась ему нереальной. Он не мылся по-настоящему уже давно. Только умывался, протирался – в условиях фронта это было всё, что он мог себе позволить. Но почти сразу пришла совсем другая мысль. Эрнст машинально коснулся затылка и провёл рукой по волосам. Они были не только длинными, но и спутанными, тяжёлыми от грязи. Мыть их придется долго, и это будет заметно. Киэль долго сидел, глядя на стол. Потом тихо вздохнул. Лучше пойти последним. Когда уже никого не будет. В холодной воде. Это лучше, чем ничего.       Эрнст вздохнул и медленно потянулся к письму. Он взял его осторожно, словно бумага в его руках могла рассыпаться. Плотный конверт уже немного помялся по краям. Он снова развернул лист. Почерк оставался таким же аккуратным. Эрнст прочитал ещё раз, не спеша, задерживаясь на каждом абзаце. Сестра отца. Он пытался вспомнить хоть что-то. Лицо. Голос. Любую деталь. Ничего не приходило. Слова «мы виделись лишь однажды» казались ему правильными. Наверное, он тогда был слишком маленьким, чтобы запомнить хоть что-то. Он остановился на строчке: «Твой отец… Осведомлён о твоём положении». Эрнст долго смотрел на неё. Осведомлён. Не пишет, не спрашивает, но знает. Он перевёл взгляд ниже. «Если тебе нужны сигареты, деньги или тёплая одежда…». Это звучало странно. Как-то неловко. Слишком официально. Но в этом Эрнст чувствовал осторожную, неуверенную попытку заботы.       Он сложил и отложил письмо. Потом отодвинул журнал, освободив место. Потянул к себе чистый лист. Перо в руке казалось тяжёлым. Эрнст долго не писал, просто смотрел на пустую бумагу. Он не знал, что написать.       «Уважаемая…»       Киэль остановился. Перечеркнул. Слишком официально. Он снова задумался, взял новый лист и медленно начал:       «Луиза,       Я получил Ваше письмо. Спасибо, что написали. Я действительно не знал о Вас раньше. Моя мать никогда не говорила о прошлом и родственниках, поэтому письмо стало для меня неожиданностью.       Со мной всё в порядке. Рана не тяжёлая. В целом чувствую себя удовлетворительно. Работы много, но это лучше, чем лежать. Здесь спокойно, насколько это возможно.       О матери я почти ничего не могу добавить. Она умерла быстро. Я не был рядом. Я не знаю, что она сказала перед смертью. Мне сообщили об этом коротко. Я тогда был на сборах в Гитлерюгенде и продолжил свою службу. Сейчас мне кажется, что я должен был что-то почувствовать, но я просто запомнил это и пошёл дальше. Я знаю, что она была упрямой. Наверное, это единственное, что я унаследовал в полной мере.       Спасибо за предложение помочь. Если будет нужно, я напишу. Пока у меня есть всё необходимое.       Я не знаю, о чём ещё написать. У меня почти нет воспоминаний о семье. Сейчас я больше помню чужие фамилии, чем свою собственную. Иногда мне кажется, что это правильно.       Берегите себя.       Эрнст Вальтер К.»       Он перечитал письмо один раз. Затем второй. В некоторых местах чернила легли неровно. Эрнст не стал исправлять. Письмо получилось небольшим. Но оно казалось ему слишком тяжёлым и откровенным. Он сомневался, стоит ли отправлять его. Несколько секунд он держал лист в руках, затем сложил в конверт, заклеил и подписал адрес.       Когда он поднял голову, в коридоре уже слышались шаги. Кто-то говорил о том, что осталась последняя очередь. Ведро с водой звякнуло о пол. Пар доносился даже сюда. Он ещё немного посидел, держа конверт в руках. Потом поднялся, взял костыль в руки и направился к двери. К тому времени, когда он дошёл до бани, почти все уже разошлись. В коридоре было тихо. Воздух пах горячей водой и мылом. Эрнст остановился на пороге, сжимая конверт пальцами, будто не знал, куда его деть и кому отдать. Он аккуратно положил его на подоконник рядом с тазами. Плотная бумага быстро впитала влагу из воздуха и чуть потемнела по краям.       Киэль зашёл внутрь бани, закрыл дверь и остался один. Он осторожно опёрся на стену, снял форму и стянул с тела бинты, стараясь не задевать рану. Нога болела сильнее, когда он пытался наклониться. Тяжело выдохнув, он медленно, почти через боль, опустился на табурет и только тогда понял, насколько сильно устал. Холодный воздух коснулся оголенной кожи. Он вздрогнул и распустил волосы, будто они могли его согреть. Но они лишь упали на плечи тяжёлым, спутанным комком. Эрнст осторожно набрал остывшую воду в ладони и намочил их, распутал, намылил и медленно промыл. Вода стекала по лицу и спине. Волосы неприятно прилипали к шее. Эрнст несколько раз отбрасывал их назад. Потом попытался дотянуться до спины, но рука не слушалась. Боль в бедре тянула его тело куда-то в сторону. Он скривился, снова попробовал. Боль усилилась. Киэль вздохнул, опёрся лбом о стену и на секунду закрыл глаза.       Дверь за спиной тихо скрипнула. Эрнст вздрогнул и резко обернулся. На пороге стоял Вернер с ведром. Он остановился, когда заметил Киэля.       — Я думал, уже никого нет.       Эрнст молчал. Вернер поставил ведро, и пар от горячей воды поднялся к потолку густым облаком.       — Вода ещё тёплая.       — Я… Я уже почти закончил, — Киэль снова попытался дотянуться до спины, но остановился.       Вернер смотрел на него несколько секунд.       — Я могу помочь.       — Нет.       — Вы не дотягиваетесь.       — Я справлюсь.       Киэль снова попробовал. Безуспешно.       — Лучше позвать Вольфа, — тихо выдохнул Эрнст.       — Он ушёл. — Вернер покачал головой.       — Опять?       — Да.       Повисла тяжелая тишина. Киэль медленно выдохнул и сдался.       — Хорошо… Если не сложно.       Он неловко повернулся спиной. Волосы упали чуть ниже плеч. Раукхи на несколько секунд замер в замешательстве, когда увидел их.       — У Вас длинные волосы.       Эрнст напрягся.       — Я…       — Это запрещено.       — Я знаю…       Вернер помолчал, взял тряпку, намочил и подошёл ближе.       — Я не скажу Шельбергу.       Эрнст облегченно выдохнул.       — Спасибо.       — Но будьте осторожны. Их могут заметить.       — Я понимаю.       Вернер начал аккуратно промывать чужую спину осторожными, круговыми движениями.       — Почему Вы их не отстрижете? — спросил он спустя минуту.       — Это в память о матери.       — На фронте неудобно. — Раукхи нахмурил брови и налил ещё воды.       — Что случилось с Вашим взводом? — Тихо спросил Эрнст.       Вернер остановился всего на секунду, после чего сжал тряпку сильнее и продолжил.       — Мы ставили минное поле ночью. Начался обстрел. Один наступил на мину. Потом второй. Остальные побежали. — Он говорил спокойно, будто это ничего не значило. — Я пытался их вывести, но меня никто не слышал. Мы сами шли по своему полю.       Эрнст замер.       — Много погибло?…       — Почти все. Санитары… Долго собирали их… — Вернер продолжил мыть спину. — Один долго кричал, просил воды, но никто не мог к нему подойти. Он умер через несколько минут.       Тишина стала тяжелее. Эрнст не знал, что сказать. Он лишь слегка сжал пальцы.       — Вы привыкнете, — тихо добавил Вернер, аккуратно отложил тряпку и подобрал пустое ведро. — Всё. Дальше сами.       Эрнст кивнул.       — Спасибо.       — Не сидите долго. Простудитесь. — И вышел, тихо закрыв за собой дверь.       Киэль снова остался один. Остывшая вода стекала на пол. Он медленно провёл рукой по мокрым волосам, посидел ещё несколько минут и затем потянулся за полотенцем.