Маяк

      Надежда на самом деле — странная вещь. Даже в самых отчаянных ситуациях люди продолжают надеяться на лучший исход, будто внутри есть что-то упрямое, не дающее окончательно сдаться. Человек ждёт звонка от того, кто уже давно не пишет — и всё равно проверяет телефон, убеждая себя, что «просто занят». Кто-то сидит под дверьми больницы и цепляется за каждое слово врача, даже если всё уже почти ясно. Кто-то остаётся в отношениях, которые трещат по швам, надеясь, что «всё наладится», что человек изменится, что любовь вдруг станет проще. Родители ждут, что их ребёнок «перерастёт» сложный период, даже когда он затягивается на годы. Человек, потерявший шанс, всё равно прокручивает в голове: «А вдруг ещё можно вернуть?»       И в каждом из этих случаев есть что-то одинаковое — тихая, почти упрямая вера, что всё ещё можно исправить. Что ещё не конец.       Не зря говорят, что надежда умирает последней. Даже когда разум уже всё понял, внутри остаётся маленькая, почти незаметная искра: «А вдруг всё обойдётся? А вдруг ещё можно?»       Иногда эта надежда спасает. Она даёт силы пережить трудные моменты, не опустить руки, дойти до конца. Но иногда она же делает больнее. Потому что люди доверяют ей слишком сильно. Строят на ней ожидания, держатся за неё, как за единственное, что осталось. И когда она не оправдывается — когда становится очевидно, что всё уже действительно закончилось — внутри будто что-то ломается. Не потому что ситуация стала хуже. А потому что исчезло последнее, что удерживало от полного осознания правды.       Моя надежда сегодня разбилась. Не просто треснула — рассыпалась, будто её с силой швырнули о камни. О острые, холодные скалы, от которых ничего уже не отскочит обратно. Та самая надежда, с которой я просыпалась каждый день. Ради которой заставляла себя вставать, улыбаться, делать вид, что всё не зря. Она была со мной весь год — тихо жила где-то внутри, как опора, как смысл, как единственное «вдруг», за которое я держалась. И в один момент её не стало.       «Уорд убил отца.»       Голос брата всё ещё звучал в голове. Снова и снова. Без пауз. Без возможности заглушить. Сначала я даже не поняла. Не потому что не расслышала — а потому что не смогла принять. Слова будто ударились о меня и прошли насквозь, не зацепившись. Мир вокруг не рухнул сразу. Он просто… стал чужим.       Я вдруг резко перестала что-либо чувствовать. Как будто внутри выключили звук. Всё стало глухим, отдалённым. Я видела Джонни перед собой, его губы двигались, глаза были полны боли, но это всё было как через стекло. Далеко. Не со мной. Мысли налетали одна на другую, путались, ломались, не давая зацепиться ни за одну. Я не понимала, что делать. Как реагировать. Как вообще существовать с этими словами.       «Уорд убил отца.»       Нет. Это не могло быть правдой. Это не должно было быть правдой.       Я даже не заметила, как начала плакать. Слёзы просто потекли — сами, без моего участия. Тёплые, быстрые, неостанавливаемые. Они скатывались по щекам, падали на губы, на подбородок, но я их почти не чувствовала. Будто тело было отдельно от меня. Будто оно просто показывало боль, до которой я сама ещё не добралась.       Я стояла, не двигаясь, и в голове вдруг всплывали обрывки: его голос, его смех, его руки, привычные жесты, моменты, которые ещё несколько месяцев казались настоящими, живыми… и теперь накладывались на эти слова, ломались, искажались.       Я вдохнула, но воздуха будто не хватало. Грудь сжало так, что стало больно. И только тогда пришло первое настоящее ощущение. Не мысль. Не осознание. А боль. Резкая. Глубокая. Такая, от которой невозможно отвернуться. Надежда умерла не тихо. Она рухнула. И оставила после себя пустоту, в которой я стояла — не понимая, как теперь жить дальше.       Я вдруг ясно поняла, насколько я не готова к реальности, в которой это правда. Не готова быть человеком, который это знает. Потому что знание — это уже не просто боль. Это груз, который нельзя развидеть, нельзя «отмотать назад», нельзя притвориться, что его нет.       Джонни стоял передо мной — поникший, злой, потерянный. Я смотрела на него и видела не только его боль, но и отражение своей. У нас одновременно отняли одно и то же — ту самую надежду, за которую мы держались.       Он говорил. Говорил быстро, сбивчиво, иногда запинался, будто сам не верил в то, что произносит. Его голос срывался, становился жёстче, когда он доходил до самого страшного, и тише — когда слова начинали его ломать. Уорд. Папа. Золото. Эти слова крутились в голове, не складываясь во что-то нормальное. Он сказал, что Уорд с помощью папы искали то же золото, что и мы. Что всё это было связано. Что из-за этого… Уорд Кэмерон убил папу.       Эта мысль вспыхнула внутри и сразу же отозвалась чем-то горячим, едким. Из-за грёбаного золота? Из-за денег? Жадности? Страха? Человек может убить… из-за этого? В груди резко сжалось, будто что-то оборвалось. Но Джонни продолжал. И каждое следующее слово било сильнее предыдущего. Он сказал, что Уорд хотел убить его. Джона Би. Моего брата.       Я резко вдохнула, но воздуха не хватило. Как будто мне перекрыли кислород. В голове зазвенело. Он мог умереть. Эта мысль была настолько громкой, что заглушила всё остальное. Я могла потерять его. Тоже. Сразу. Без предупреждения. Без возможности что-то изменить.       Я больше не могла слушать. Слова Джонни начали сливаться в сплошной шум, будто кто-то выкрутил звук до предела, и мой мозг просто перестал это обрабатывать. Организм сдавался. Я чувствовала это физически. Сердце билось слишком быстро, в груди было тесно, руки слегка дрожали. Внутри всё кипело — слишком много эмоций одновременно, и ни одну из них невозможно было удержать отдельно.       Злость. Огромная, жгучая, направленная в одну точку. На Уорда. На человека, который забрал у меня отца. Который мог забрать брата. Обида. Такая глубокая, что от неё хотелось сжаться, спрятаться, исчезнуть. Грусть. Тяжёлая, вязкая, как будто она заполняла всё внутри, не оставляя места ни для чего другого. Желание вернуть время назад. К тому моменту, когда я ещё не знала. Когда всё было… хоть немного проще. Когда была надежда.       И еще странное, пугающее желание — свернуться калачиком, закрыть глаза и не двигаться. Как будто если я замру, всё это тоже остановится. И рядом с этим — другая мысль. Резкая. Чёткая. Пугающе ясная.       «Отомстить.»       Я сама испугалась того, насколько спокойно это прозвучало внутри. Не как вспышка. А как решение. Я сглотнула, чувствуя, как внутри всё окончательно выходит из-под контроля. Джонни что-то ещё говорил — я видела, как он смотрит на меня, как осторожно подбирает слова, будто боится сказать что-то лишнее и окончательно меня сломать. Кажется, он просил меня остаться здесь, дома. Не уходить. Быть рядом. В безопасности. Потом он обнял меня. Крепко. Я почувствовала это — его руки, напряжение в них, как будто он держался не только за меня, но и за себя. Его губы коснулись моей макушки — привычно, по-братски, тепло.       Но я уже была не здесь. Как будто меня выдернули из этого момента и оставили только оболочку. Он отпустил. Что-то ещё сказал. И ушёл. А я осталась. Посреди двора. Одна. Я даже не сразу поняла, что стою, не двигаясь, с опущенными руками, как будто забыла, что ими вообще можно что-то делать.       Где-то рядом раздавались голоса. Крики. Киара что-то резко говорила, Поуп отвечал, Джей Джей тоже был там. Что-то происходило. Что-то важное. Но это было как будто за стеклом. Глухо. Далеко. Без меня. Я слышала, но не слушала. Потому что внутри было громче.       Девять месяцев. Девять месяцев мне говорили, что папа пропал. Что, скорее всего, он уже не вернётся. Все списали его в погибшие. Что нужно это принять. Отпустить. Перестать ждать. Я слушала. Кивала. Но внутри всегда было это упрямое «нет». Нет, он жив. Нет, он где-то есть. Нет, он вернётся. Я цеплялась за это, как за единственное, что держало меня на плаву. Каждое утро вставала с мыслью: «А вдруг сегодня?»       Каждый вечер засыпала с тем же. Я представляла это так чётко, что иногда почти верила, что это уже происходит. Как он открывает дверь. Как заходит внутрь, будто ничего не случилось. С тем же голосом, с той же улыбкой: «Ну что, птенчики, не забыли вашего старика?»       Я даже сейчас… почти услышала это. На секунду. Настолько ясно, что внутри что-то болезненно сжалось. Я представила, как он обнимает нас. Как смеётся. Как мы снова идём к океану — с досками, босиком по песку, толкаясь, споря, дурачась. Как он учит нас чему-то новому, как будто мы всё ещё маленькие. Как волны накрывают нас, и мы выныриваем, смеясь, задыхаясь от солёной воды и счастья. Это было так… так реально.       Я зажмурилась, будто могла удержать это. Но вместо этого пришло другое. Холодное. Жёсткое. Неподвижное. Он не вернётся. Не потому что потерялся. Не потому что где-то задержался. А потому что… Его убили. И всё, за что я держалась эти девять месяцев, вдруг оказалось… ничем.       Я медленно открыла глаза, глядя в пустоту перед собой. В груди было странное ощущение — не просто боль. Как будто там образовалась дыра. И всё, что было внутри, просто провалилось туда.       — Эбби…       Голос прорвался сквозь гул в голове, как будто кто-то позвал меня из-под воды, в которой я медленно тонула. Глухо, искажённо, но достаточно, чтобы за что-то зацепиться. Чьи-то руки легли мне на плечи. Тёплые. Живые. Я не сразу отреагировала. Сначала просто посмотрела вниз — на чужие пальцы, сжимающие ткань моей кофты, как будто боялись, что я сейчас рассыплюсь. Потом медленно, с усилием, подняла взгляд.       Джей Джей. Он стоял совсем близко, почти вплотную, и смотрел на меня так… будто видел насквозь. В его глазах не было паники, не было резкости — только тихое, тяжёлое сочувствие. И напряжение. Сдержанное, почти незаметное, но оно было в том, как он держал меня, как чуть сильнее сжимал пальцы, чем обычно.       Я слабо покачала головой из стороны в сторону, даже не до конца понимая, что именно отрицаю — его взгляд, происходящее, саму реальность. Губы сами сжались, будто если не дать им дрогнуть — можно удержать всё остальное.       Он не сказал ничего. Просто притянул меня к себе. Крепко. Настолько, что на секунду стало трудно дышать — но это было единственное ощущение, которое возвращало меня в тело. Я не ответила. Руки так и остались висеть вдоль тела, тяжёлые, чужие. Как будто я забыла, как ими пользоваться. Как будто обнимать — это что-то, что делают другие люди, не я. Где-то глубоко внутри мелькнула мысль: «Подними руки. Обними его в ответ.»       Но тело не слушалось. Мне хотелось только одного. Исчезнуть. Раствориться. Чтобы никто меня не видел. Чтобы никто ничего не спрашивал. Чтобы можно было спрятаться — не просто физически, а полностью, от всего этого. От слов. От боли. От правды.       — Джон Би уехал, — тихо сказал он, когда чуть отстранился, но всё ещё держал меня, будто проверяя, стою ли я вообще. Слова дошли не сразу. Но когда дошли — внутри что-то снова сжалось.       В голове мгновенно всплыл момент, как Джонни смотрел на меня, как говорил, чтобы я оставалась здесь. Не уходила. Была дома. А сам… Уехал. Сердце резко ускорилось.       «Вот бы он не натворил делов…»       Мысль была почти панической, острой, как укол. Я не выдержу ещё одной плохой новости. Не сейчас. Не после этого. Я закрыла глаза на секунду, делая неровный вдох. Внутри всё ещё кипело — злость, обида, боль, желание что-то сделать, что-то исправить, вернуть, наказать.       Уорд Кэмерон. Имя отозвалось внутри тяжёлым, тёмным чувством. Часть меня всё ещё хотела одного — чтобы он заплатил. Чтобы ему было так же больно. Чтобы всё это не осталось просто… так. Но вместе с этим пришло другое понимание. Чёткое. Почти болезненно трезвое. «Это не выход.»       Я медленно открыла глаза, уставившись куда-то мимо Джей Джея, будто пыталась собрать себя п       — Джей Джей… — я запнулась, на секунду закрывая глаза, собираясь с силами. — Он не… не сделает глупостей?       Вопрос повис в воздухе. И в нём было всё. Страх. Бессилие. И отчаянная надежда, что хотя бы сейчас… ничего не станет хуже.

***

      Песок тихо шуршал под подошвами моих кед, будто сопровождал каждый шаг — медленный, тяжёлый, почти бессмысленный. Я шла, не разбирая дороги, не думая о том, куда именно иду. Просто вперёд.       На горизонте медленно растекался закат — тёплый, оранжево-розовый, почти слишком красивый для этого дня. Волны плавно перекатывались к берегу, накатывали и отступали, оставляя за собой ровные, блестящие полосы влажного песка. На пляже не было ни одной души. Ну… почти.       Я даже не сразу поняла, что здесь кто-то есть. Это ощущение появилось где-то на грани — не взглядом, а скорее внутренним чувством. Но я не обернулась. У меня просто не было на это сил. Мои ноги сами привели меня сюда. Я не помнила, как сказала ребятам, что мне нужно побыть одной, как шла, как свернула к океану. Всё это время моё внимание было занято только одним — мыслями, которые не давали ни секунды тишины.       Океан всегда был моей отдушиной. С самого детства. Когда становилось слишком тяжело — я приходила сюда. Садилась, смотрела на воду, слушала шум волн, и внутри постепенно становилось… тише. Но сейчас… Сейчас было тяжелее, чем когда-либо.       Я остановилась почти посреди пляжа, словно просто закончилась энергия идти дальше, и медленно опустилась на песок. Холодный, чуть влажный, он тут же пробрался сквозь ткань шорт, но я даже не отреагировала. Я подтянула колени к груди, обняла их руками, сжимая себя так, будто могла этим удержать всё, что внутри разваливалось. Подбородок опустился на колени. Взгляд — в горизонт. Ветер трепал волосы, закидывал пряди на лицо, путал их, но я не убирала.       Я смотрела на воду и вдруг поймала себя на странной мысли. Мир не остановился. Волны всё так же приходят и уходят. Солнце всё так же садится. Ветер всё так же дует. Как будто ничего не произошло. Как будто у меня только что не забрали что-то самое важное. Я сжала руки сильнее, пальцы впились в рукава. Слёзы снова подступили, но на этот раз не вырывались сразу — они стояли где-то внутри, тяжёлые, вязкие, как будто даже им нужно было время, чтобы прорваться. Я сделала неровный вдох, и грудь болезненно сжалась.       — Ты должен был вернуться… — тихо сказала я, уже не сдерживая голос. Это прозвучало почти как упрёк. Как будто он мог услышать. Как будто мог ответить. Я зажмурилась, утыкаясь лицом в колени.       И в этой позе — сжатая, маленькая, потерянная — я вдруг почувствовала себя снова ребёнком. Тем, который ждёт чуда. Который верит. Который не понимает, почему мир может быть таким жестоким. Ветер стал сильнее, холоднее, и я чуть дрогнула, но не поднялась. Потому что если встать — придётся возвращаться. А я ещё не была готова. Не к дому. Не к людям. Не к реальности, в которой его больше нет в живых.       Я даже не сразу поняла, когда это чувство появилось снова. Чужое присутствие. Не взглядом — кожей. Будто кто-то нарушил эту тишину, в которую я так отчаянно пыталась спрятаться. Песок за моей спиной тихо скрипнул под чьими-то шагами. Я не обернулась сразу. И только потом, тяжело выдохнув, чуть повернула голову. Рейф. Он шёл ко мне, засунув руки в карманы, будто это просто случайная прогулка. Будто он не знал, что происходит. Будто не чувствовал этой тяжести, повисшей в воздухе. Во мне что-то резко сжалось. Я сразу отвернулась обратно к океану, будто могла просто… не видеть его.       — Уходи, — сказала я тихо, даже не глядя на него. Голос прозвучал хрипло. Сломано. Он, конечно, не ушёл. Я услышала, как он остановился совсем рядом. Слишком близко. Его тень упала на песок рядом со мной.       — И тебе привет, — протянул он с лёгкой усмешкой в голосе. Я сжала пальцы сильнее, уткнувшись взглядом в горизонт.       — Я сказала уйди, — повторила я, уже чуть громче. В голосе зазвенело напряжение. Он тихо усмехнулся.       — Океан, закат, драматичная поза… — он оглядел меня, не скрывая иронии. — Ты прямо как из какого-то дешёвого фильма.       Я резко повернула к нему голову. Глаза уже щипало от слёз, которые я изо всех сил пыталась сдержать.       — Просто уйди, Рейф, — выдохнула я, и в этот раз в голосе была не злость. Просьба. Почти отчаяние. Он сделал шаг ближе.       — Что случилось, Раутледж? — добавил он уже чуть тише, но всё ещё с этой своей ленивой насмешкой. — Кто-то обидел?       И это было последней каплей. Что-то внутри меня резко сорвалось. Я вскочила на ноги так быстро, что песок посыпался вниз с шорт.       — Да, обидел! — голос сорвался, громко, резко. — И ты даже не представляешь, насколько!       Он на секунду замер, явно не ожидая такой реакции. А я уже не могла остановиться. Слёзы вырвались — горячие, злые, смешанные с тем, что я больше не могла держать в себе.       — Твой папаша — убийца! — выпалила я, почти задыхаясь от этих слов, тыча пальцем в него. — Ты понимаешь это?! Он убил моего отца!       Повисла тишина. Рейф смотрел на меня. Без усмешки.       — Из-за грёбаного золота! — продолжила я, шагнув к нему. — Из-за денег! Из-за своей жадности!       И прежде чем я успела подумать, что делаю, мои руки сами поднялись. Я ударила его в грудь. Раз. Не сильно, но резко. Ещё раз.              — Ты… — ещё удар. — Ты вообще понимаешь, что он сделал?!       Слёзы текли, голос ломался, дыхание сбивалось. Я била его не столько физически, сколько от бессилия. От боли. От того, что не знала, куда всё это деть. Я позволяла всей боли выйти таким образом, не контролируя. Он сначала просто стоял. Позволял. Но на шестой или седьмой удар его руки резко перехватили мои запястья.       — Хватит, — сказал он низко, уже без тени шутки. Я дёрнулась, пытаясь вырваться.       — Отпусти! — почти закричала я, но он держал.       — Это тебе твой братец рассказал? — спросил он, уже зная ответ. Это слышалось в его голосе — не вопрос, а попытка зацепиться, обесценить, найти слабое место. Я резко выдохнула, чувствуя, как внутри снова поднимается волна.       — Какая к чёрту разница?! — голос сорвался, резкий, срывающийся на крик.       Он сделал шаг ближе, и я увидела, как в его лице что-то меняется — появляется жёсткость, упрямство, почти злость.       — Такая, что Джон Би сам чуть не убил моего отца, — бросил он. — Он стрелял в него. Он пришёл весь в крови, Эбби!       Я даже не заметила, что он впервые назвал меня по имени. Только отчаянно замотала головой — слишком быстро, слишком резко, будто могла одним этим движением вытолкнуть его слова из воздуха между нами.       — Нет… — выдохнула я почти беззвучно, отдёргивая руки из его хватки, словно обожглась. — Нет, это…       Я сделала шаг назад, качая головой, не давая этим словам даже секунды закрепиться.       — Да что ты несёшь? — голос сорвался окончательно. — Он оборонялся! Потому что Уорд хотел убить того, кто знает правду! Так же, как убил Скутера!       Я почти задыхалась от собственных слов, они вылетали обрывками, срываясь, но остановиться было невозможно.       — Уорд Кэмерон — убийца! — я ткнула пальцем в его сторону, голос стал хриплым от крика. — Он лишил нас самого дорогого, что было в нашей чёртовой жизни!       Ветер рванул сильнее, будто подхватил мои слова и разнёс их по пустому пляжу. Рейф стоял напротив. Нахмурив брови. Чуть склонив голову.       — Ты не в себе, — сказал он, складывая руки на боках, и на его лице появилась эта разочарованная, почти снисходительная улыбка.       И в этот момент меня ударило сильнее всего. Не его слова. А то, что он… верит. Я увидела это. Он искренне думал, что его отец прав. Что тот не виноват. Что всё это — либо ошибка, либо выдумка, либо что угодно, но не правда. И от этого стало… пусто.       Я вдруг истерично рассмеялась. Звук вышел рваным, чужим, почти пугающим даже для меня самой. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со смехом, и я не могла остановиться — ни то, ни другое.       — Я такая дура… — выдохнула я, качая головой, отступая назад. — Что я вообще могла ожидать от Рейфа Кэмерона…       Голос дрогнул. Я сглотнула, но слова всё равно вышли:       — Сына того, кто убил моего отца…       Я сделала ещё шаг назад. Потом ещё. Между нами будто выросло расстояние, хотя он всё так же стоял на месте. Смотрел. Молча. Нахмурившись. Но я больше не могла на него смотреть. Не хотела. Я развернулась резко, почти на автомате, и пошла прочь с пляжа. Не оборачиваясь. Даже не думая об этом. Песок снова зашуршал под ногами, ветер бил в спину, волосы лезли в лицо, но я шла быстрее, чем раньше — будто убегала. От него. От разговора. От всего сразу. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставляя после себя только тусклый, гаснущий свет. И с каждой секундой становилось темнее. Снаружи. И внутри.       Когда я вернулась домой, солнце уже окончательно ушло за горизонт, оставив после себя только тёмно-синий след на небе. Воздух стал прохладнее, тяжелее, и в этой тишине дом выглядел непривычно пустым. Никого. Ни голосов, ни смеха. Ребята разошлись — каждый к себе, к своим мыслям, к своим проблемам. И, наверное, это было к лучшему. Сейчас я бы не выдержала ни одного вопроса, ни одного взгляда. Джонни тоже не было. Эта мысль кольнула, но уже без той паники, что была раньше. Просто… факт.       Я не включала свет. Даже не подумала об этом. Просто прошла через дом почти на ощупь, чувствуя под пальцами знакомые стены, край стола, спинку стула — как будто проверяла, что хоть что-то в этом мире остаётся на месте. Но внутри — ничего не было на месте. Я вышла на пирс. Доски тихо скрипнули под ногами, звук разнёсся по воде и сразу утонул в тишине. Шаги стали медленнее.       Дойдя до самого края, я опустилась вниз, на холодное дерево, вытянув ноги и привалившись спиной к столбу. Запрокинула голову, чувствуя, как вечерний воздух касается лица. После всего, что произошло сегодня, даже держать спину прямо казалось непосильной задачей. И вдруг поймала себя на странном ощущении. Будто я… не здесь. Будто я смотрю на себя со стороны. Вот она сидит. С растрёпанными волосами. С пустым взглядом, направленным куда-то в воду. И это тело — моё. Но я не совсем в нём. Как будто внутри всё отступило, оставив только оболочку, которая дышит, двигается, существует — но без меня.       Вода подо мной была почти спокойной. Волн почти не было, только лёгкие, ленивые движения, будто океан тоже устал. Луна уже поднялась достаточно высоко, и её отражение растянулось по поверхности, ломаясь на каждом едва заметном колебании. Звёзды рассыпались по небу — холодные, далёкие, равнодушные. И их отражения дрожали в воде, как будто кто-то тихо встряхивал эту картину. Я смотрела на это долго. Очень долго. Не моргая почти. И вдруг подумала, что если просто наклониться чуть вперёд… Чуть-чуть. Можно коснуться этой поверхности. Раствориться в ней. Стать такой же тихой. Такой же неодушевленной. Без мыслей. Без боли. Я обхватила себя руками, будто удерживая на месте. Пальцы сжались в ткань.       «Нет.»       Мысль прозвучала тихо, но чётко. Я не хотела исчезнуть. Не по-настоящему. Просто… не хотела чувствовать это. Я закрыла глаза. Глубоко вдохнула. Солёный воздух наполнил лёгкие, холодный, чистый, настоящий. И на секунду всё стало чуть легче. Совсем чуть-чуть.       Скрип досок за спиной раздался тихо, почти осторожно. Но я узнала эти шаги сразу. Тело отреагировало быстрее, чем мысли — внутри что-то сжалось, дыхание на секунду сбилось. Но я не повернула голову. Не было сил. Не было готовности снова смотреть в чьи-то глаза. Он подошёл ближе. Шаги остановились совсем рядом. Потом тихое движение — и Джонни присел рядом со мной слегка подогнув колени. Я увидела его не сразу, только краем глаза. Сначала — на его руки, что держали фотографию. Папа. Старая, чуть помятая, но такая знакомая.       Я медленно перевела взгляд на неё, и в груди будто что-то снова оборвалось. Потом посмотрела на Джонни. Наши взгляды встретились. И в этот момент не нужно было слов. В его глазах было всё то же самое, что и во мне — боль, растерянность, злость, пустота. И что-то ещё… общее. Такое, что никто другой не поймёт. Потому что никто другой не потерял его так, как мы. Не просто отца — целый мир, который держал нас вместе. Я смотрела на него и вдруг вспомнила. Так ясно, будто это было не годы назад, а вчера.       Я была маленькой. Сидела рядом с папой, кажется, на этом же пирсе или где-то рядом, болтая ногами и задавая свои бесконечные вопросы.       — А что будет, если тебя не будет когда-то рядом? — спросила я тогда, не до конца понимая, что вообще говорю.       Он сначала усмехнулся. Потом посмотрел на меня серьёзнее, чем обычно. И ответил:       — Оставайтесь рядом друг с другом. Вы — самое ценное, что у вас есть.       Я тогда не поняла. Просто кивнула. Забыла. А сейчас… эти слова ударили так, будто он сказал их только что. Я резко вдохнула, и дыхание дрогнуло. Слёзы снова подступили, но теперь они были другими — не такими резкими, не такими злыми. Тяжёлыми. Глубокими. Я медленно протянула руку и коснулась края фотографии, пальцем провела по его лицу, будто могла почувствовать его через бумагу.       — Он бы сейчас нас убил за то, как мы выглядим, — тихо сказала я, голос сорвался в конце, но в нём мелькнула слабая, почти невидимая улыбка.       Джонни выдохнул. Тоже тихо. Я опустила взгляд на фото, потом снова на него. И, не думая больше, чуть подалась вперёд, уткнувшись лбом в его плечо. Руки наконец поднялись. Сами. Я обняла его. Крепко. Так, будто держусь за последнее, что у меня осталось.       Мы долго сидели молча, прежде чем решились. Слова были не нужны — мы оба понимали, что должны это сделать. Не потому что готовы. А потому что иначе невозможно идти дальше, продолжая держаться за то, что уже не вернуть. Джонни первым поднялся. Я последовала за ним, чувствуя странную тяжесть в теле, будто каждый шаг давался через усилие. Мы почти не разговаривали, только переглядывались иногда — коротко, понимая всё без слов.        Маленький плот получился простым. Слишком простым для такого момента. Несколько досок, связанные вместе веревочками, которыми я обычно плела браслеты. На него мы поставили маленькую круглую свечку — белую, самую обычную. Джонни аккуратно поджёг её, прикрывая огонь ладонью от ветра. Пламя дрогнуло. На секунду показалось, что оно погаснет. Но устояло. Я медленно опустилась на колени рядом и поставила фотографию папы так, чтобы он «смотрел» вперёд, на воду, на горизонт. Руки дрожали, но я старалась делать всё аккуратно, почти бережно, будто это действительно могло что-то изменить.       На секунду всё замерло. Мы оба замерли. Сидели рядом, глядя на маленький кусочек света, на лицо папы, освещённое дрожащим огнём. В последний раз. Я поймала себя на том, что пытаюсь запомнить каждую деталь. Как будто это возможно. Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Джонни сделал вдох. Глубокий. С трудом.       — Прощай, папа, — сказал он.      Голос прозвучал хрипло, но ровно. Я закрыла глаза на секунду, собирая остатки сил.       — Прощай, пап… — прошептала я следом, и голос предательски дрогнул. — Мы тебя очень любим.       Слова дались тяжело. Каждое — как будто вытаскивала из себя. Но их нужно было сказать. Мы одновременно опустили плот на воду. Он сначала чуть качнулся, словно сомневался, а потом мягко лёг на поверхность и начал медленно отдаляться. Течение подхватило его почти сразу.       Я сильнее прижалась к брату, уткнувшись плечом в его плечо, чувствуя его тепло, его присутствие. Мы молчали. Сидели, не двигаясь. Смотрели, как маленький огонёк уходит всё дальше. Как фотография становится всё меньше. Как свет начинает теряться среди отражений звёзд. Слёзы больше не текли. Их просто не осталось. В глазах не было ничего, кроме пустоты. И когда огонёк окончательно растворился в темноте, я вдруг поняла — это и есть прощание. Настоящее. Без надежды на «вдруг». Без ожидания. Просто… конец.

***

      Тело затекло так сильно, будто за ночь меня просто прибило к этим деревянным доскам. Спать на пирсе оказалось плохой идеей — жёстко, холодно и совсем не удобно. Но вчера нам было всё равно. После прощания с папой мы с Джонни так и остались здесь. Слишком опустошённые и уставшие, чтобы куда-то идти.       Я медленно открыла глаза, морщась от утреннего света. Солнце только поднималось, окрашивая воду в бледное золото. Воздух был прохладным, влажным, и от океана тянуло свежестью. Я тихо выдохнула и потянулась, чувствуя, как неприятно тянет спину и шею. Суставы хрустнули, мышцы отозвались тупой болью. Рядом Джонни всё ещё спал. Лежал на боку, нахмурившись даже во сне, а вместо подушки под головой был старый оранжевый спасательный жилет. От этого зрелища внутри что-то болезненно сжалось. Он выглядел таким уставшим. Не как мой старший брат, который всегда знает, что делать. А просто… ребёнком, которому слишком рано пришлось повзрослеть.       Я несколько секунд просто смотрела на него, слушая его тихое дыхание, будто проверяя, что он здесь. Что он живой. Что хотя бы его я не потеряла. Потом медленно поднялась на ноги. Тело сразу качнуло от долгого сна в неудобной позе, и я поморщилась, проводя ладонью по лицу. Волосы растрепались окончательно, липли к щекам, и я машинально заправила их за уши. Утро казалось странно тихим. Слишком спокойным для мира, в котором вчера всё рухнуло.       Я решила пройтись по пирсу, просто чтобы привести мысли в порядок. Или хотя бы попытаться. Доски тихо скрипели под босыми ногами. Вода внизу была почти неподвижной, только лёгкие волны лениво касались свай. Я дошла до самого края и остановилась. Смотрела вниз. На воду. На своё размытое отражение. И вдруг снова почувствовала ту самую тяжесть нового утра. Осознание. Это был не кошмар. Не страшный сон. Я застыла, глядя на воду, настолько уйдя в мысли, что не сразу услышала голос.       — Эбби?! Ты где?!       Голос был резким. Испуганным. Почти паническим. Я вздрогнула и будто вынырнула обратно в реальность. Быстро отступив от края, я резко повернулась. Джонни уже сидел на месте, растрёпанный после сна, напряжённый, с диким взглядом метаясь по пирсу, будто искал кого-то. И только когда он увидел меня, его плечи резко опустились. Он выдохнул. Тяжело. Так, будто всё это время не дышал. У меня внутри болезненно кольнуло.       — Я здесь… всё хорошо, — тихо сказала я, пытаясь улыбнуться. Но улыбка вышла слабой. Почти сломанной.       Он быстро закивал, словно приходя в себя, провёл руками по волосам, потом по лицу, тяжело выдыхая. Ему приснился кошмар. Или, может, не кошмар. Страх. Настоящий, живой страх потерять ещё и меня. Что он проснётся — а меня нет. Что я тоже исчезла. Что после папы океан заберёт ещё кого-то. Я медленно подошла ближе, чувствуя, как сердце болезненно сжимается от этой мысли.       — Эй… — тихо позвала я. Он поднял на меня взгляд. Уставший. И такой потерянный, что у меня внутри всё перевернулось. Я опустилась рядом с ним на корточки и осторожно коснулась его плеча.       — Я никуда не денусь, Джонни.       Он сглотнул, отвёл взгляд на воду и тихо усмехнулся себе под нос — нервно, почти смущённо.       — Да… просто… — он запнулся, качнув головой. — Забей.

***

      День продолжался. Спокойно. Равнодушно. Так, будто ничего не произошло. Солнце поднималось всё выше, ветер всё так же шевелил деревья, где-то шумели моторы лодок, люди смеялись, занимались своими делами, жили дальше. Мир не остановился. Хотя мой будто рухнул ещё вчера. Это ощущалось почти несправедливо — то, как жизнь продолжает идти своим чередом, не обращая внимания на чужую боль. Будто потеря одного человека ничего не меняет для всего остального мира. Но для нас меняла всё.       Джонни почти весь день ходил напряжённый, задумчивый. Я замечала, как он зависает взглядом в одной точке, как нервно сжимает челюсть, как будто внутри у него мысли никогда не замолкают. Потом он сказал, что поедет проверить золото. На месте ли оно. Чтобы все-таки доделать начатое отцом. И я сразу почувствовала тревогу. После всего, что произошло, сама мысль о золоте вызывала внутри только тяжесть. Будто оно уже давно перестало быть чем-то ценным и стало просто причиной, из-за которой всё разрушилось.       — Я поеду с тобой, — сказала я почти сразу. Слишком быстро. Будто боялась, что если он уедет один — случится что-то ещё. Он даже не задумался.       — Нет. — твёрдо. Без привычкой мягкости. Я нахмурилась.       — Джонни.       — Эбби, нет, — повторил он уже серьёзнее, глядя прямо на меня. — Тебе нужно остаться дома.       Я хотела спорить. Сказать, что не хочу снова сидеть и ждать новостей. Что не хочу оставаться одна со своими мыслями. Что после вчерашнего мне страшно отпускать его хоть куда-то. Но по его лицу было видно — решение уже принято. Он тоже боялся. Только по-своему. Боялся за меня. И сил спорить у меня уже не было. Поэтому я просто молча кивнула. А потом осталась одна. Снова.       Дом встретил меня привычной тишиной. Я медленно поднялась к себе в комнату, толкнула дверь и на секунду замерла. Всё было таким… знакомым. Родным. Моя кровать. Плакаты на стенах. Брошенная кофта на стуле. Полароидные фотографии, прикреплённые возле зеркала. Маленький мир, в котором всё ещё существовала старая версия меня. Та, у которой был отец. Я тяжело выдохнула и медленно легла на кровать поверх покрывала. Матрас мягко прогнулся под телом, и это ощущение неожиданно ударило теплом. После жёсткого пирса кровать казалась слишком удобной, почти нереальной.       Я свернулась на боку, подтянув колени к груди, и уткнулась лицом в подушку. Она пахла домом. Чем-то знакомым, спокойным. Безопасным. Я закрыла глаза. Пытаясь не думать. Ни о папе. Ни об Уорде. Ни о Рейфе. Ни о том, где сейчас Джонни. Но мысли всё равно просачивались внутрь, как вода сквозь трещины. Обрывками. Голос папы. Свеча на воде. Испуганный взгляд Джонни утром. Лицо Рейфа на пляже. «Ты не в себе.»       Я сильнее зажмурилась, будто это могло остановить поток мыслей. Не помогло. Тогда я просто сосредоточилась на дыхании. Вдох. Выдох. На ощущении подушки под щекой. На тихом шуме ветра за окном. На том, как медленно тяжелеет тело от усталости. Эмоции наконец начали брать своё. Не истерикой. Не слезами. А полным, глубоким изнеможением. Будто организм просто больше не мог выдерживать столько боли подряд. И где-то между мыслями и сном я поймала себя на одной единственной вещи. Мне хотелось, чтобы хотя бы во сне всё снова стало нормально.

***

      Вокруг был только океан. Тёмный. Бесконечный. Неспокойный. Волны били по лодке так сильно, что та опасно кренилась из стороны в сторону. Небо над головой было почти чёрным, затянутым тяжёлыми тучами, и только редкие вспышки молнии на секунду вырывали из темноты куски происходящего. Дождь хлестал по лицу. Я пыталась удержаться за мокрый борт лодки, пальцы скользили, дыхание сбивалось от страха и ледяного ветра.       — Пап! — крикнула я, но голос утонул в раскате грома.       Он стоял впереди. Спиной ко мне. Силуэт качался вместе с лодкой, расплываясь под дождём.       — Пап! — снова закричала я, уже громче, чувствуя, как паника поднимается к горлу.       Он не обернулся. Будто не слышал. Вода вокруг становилась всё темнее, волны выше. Лодку резко качнуло, и я ударилась коленями о дерево, вскрикнув от боли.       — Подожди! — голос сорвался. — Не уходи!       И в этот момент он начал удаляться. Не двигаясь. Просто становясь дальше. Будто океан медленно утаскивал его прочь вместе с лодкой. Я вскочила, пытаясь добраться до него, но ноги будто вязли в воде, которой вдруг стало слишком много. Она уже была внутри лодки. Ледяная вода поднималась по щиколоткам, по коленям. Я тяжело дышала, пытаясь идти быстрее.       — Папа!       Он наконец чуть повернул голову. Но лица не было видно. Только тень. Тёмная. Размытая. А потом за его спиной появился ещё кто-то. Высокий силуэт. Мужчина. Белая рубашка, мокрая от дождя. Уорд. Он стоял рядом с папой так спокойно, будто всегда должен был быть там. Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле.       — Нет… — выдохнула я, качая головой.       Уорд что-то сказал папе, но из-за шторма я ничего не услышала. Потом положил руку ему на плечо. И резко толкнул. Всё произошло слишком быстро. Папа исчез в воде. Просто пропал. Будто океан мгновенно проглотил его.       — ПАПА! — закричала я так громко, что горло обожгло болью. Я бросилась вперёд, падая на колени прямо в ледяную воду, хватаясь руками за борт, пытаясь увидеть его. Ничего. Только чёрная глубина. Волны. Пустота.       — Нет… нет, нет, нет…       Я задыхалась, пытаясь нырнуть за ним, но чьи-то руки резко схватили меня сзади. Крепко. Не давая прыгнуть. Я закричала, дёргаясь, пытаясь вырваться.       — Отпусти! Он там! Папа там!       Но хватка только усилилась. Я резко обернулась. Рейв. Он держал меня, тяжело дыша, мокрые волосы падали ему на лицо.       — Уже поздно, — сказал он. Спокойно. Слишком спокойно. Я замотала головой, слёзы смешались с дождём.       — Нет! Нет, мы должны помочь ему!       Но Рейф смотрел на меня так странно. С жалостью. Как будто уже знал то, что я отказывалась принимать. А потом вода за бортом вдруг стала красной. Я застыла. Смотрела вниз, не в силах отвести взгляд. Красное расползалось по волнам медленно, пугающе красиво.       — Нет… — прошептала я.       И в этот момент из воды показалась рука. Папина. Я сразу рванулась вперёд.       — Папа!       Но волна резко ударила по лодке. Рука исчезла обратно под воду. И больше не появилась. Я закричала так громко, что мир вокруг будто треснул.       Я резко подорвалась на кровати, хватая ртом воздух так, будто всё это время действительно тонула. Сердце колотилось где-то в горле. Слишком быстро. Слишком сильно. Я судорожно провела рукой по лицу, пытаясь понять, где нахожусь. Комната была знакомой, полоска света пробивалась через окно, ложась на пол. Дом. Я дома.       Но тело всё ещё не верило. Грудь тяжело поднималась от дыхания, ладони дрожали, а кожа неприятно липла от пота. Волосы прилипли к шее и вискам. Кошмары становились всё хуже. Полгода. Полгода они не оставляли меня в покое. Разные. Иногда тихие и жуткие. Иногда настолько реальные, что после пробуждения я ещё долго не понимала, что правда, а что нет. Но конец всегда был одинаковым. Плохим. Кто-то исчезал. Кто-то умирал. Кого-то я не успевала спасти. Я уже даже не помнила, каково это — просыпаться спокойно. Или видеть что-то хорошее во сне. Или вообще ничего не видеть. Сон давно перестал быть отдыхом. Скорее местом, куда мозг складывал всё, от чего я пыталась убежать днём.       Я тяжело выдохнула и медленно села, опуская ноги на пол. Холод дерева немного привёл в чувство. Нужно было переодеться. Кофта неприятно липла к спине, и меня буквально передёргивало от этого ощущения. Я поднялась и подошла к шкафу, двигаясь немного заторможенно, будто всё ещё не до конца проснулась. Быстро нашла первые попавшиеся вещи — тёмно-зелёные короткие шорты и белую майку на тонких бретелях. Переодеваясь, я поймала своё отражение в зеркале. Бледная. Уставшая. С красными глазами и растрёпанными волосами. Выглядела я так, будто не спала несколько дней подряд. Хотя, если честно, морально так и было.       Я быстро собрала волосы руками, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, и в этот момент услышала голоса снаружи. Голоса ребят. Приглушённые, но знакомые. Сердце тут же дёрнулось. Джонни. Вернулся ли он? Эта мысль заставила меня быстрее выйти из комнаты. Я почти сразу направилась к двери, босыми ногами ступая по прохладному полу. Чем ближе я подходила к выходу, тем отчётливее слышала голоса — Поуп что-то эмоционально рассказывал, Киара перебивала его. Живые звуки. Нормальные. От них внутри вдруг стало чуть легче. Я толкнула дверь и вышла наружу, чувствуя, как вечерний воздух касается всё ещё горячей после кошмара кожи.       Дойдя до пирса, я сразу заметила всех ребят. Джонни лежал прямо на досках, закинув одну руку за голову и уставившись вверх, будто пытался хотя бы ненадолго выключить мысли. Джей Джей сидел на перилах, уперевшись спиной о деревянную балку, одна нога свисала вниз, а рядом с ним устроилась Киара. Поуп стоял напротив них, активно жестикулируя.       Все одновременно повернулись на звук моих шагов. Я машинально скрестила руки на груди и подошла ближе, встав рядом с Поупом. После кошмара внутри всё ещё оставалась неприятная тяжесть, но видеть ребят вместе почему-то было… легче. Будто мир снова стал хоть немного привычным. Поуп, заметив меня, тут же виновато поджал губы.       — Эбби… и ты меня прости.       Я нахмурилась, не совсем понимая, за что именно он извиняется, но сил разбираться сейчас не было. Поэтому я лишь коротко кивнула, давая понять, что всё нормально и можно продолжать.       И Поуп продолжил. Сначала сбивчиво, торопливо, будто мысли не успевали за словами, а потом всё увереннее, эмоциональнее. Он рассказал, что узнал от своего отца — тот поехал на частную взлётную полосу, чтобы срубить пальмы для большого самолёта Кэмеронов. Самолёт был слишком тяжёлым, и ему требовалась более длинная полоса для взлёта. Даже во время собеседования Поуп не мог перестать думать об этом, пока наконец всё не сложилось в одну картину. Повисла секунда тишины. И потом нас всех будто одновременно ударило одной и той же мыслью. Я почувствовала, как внутри что-то резко ожило.       — Золото… — первым тихо сказал Джей Джей, выпрямляясь. — Точно.       — Точняк! — сразу подхватил Поуп, ткнув в него пальцем. — Это наш шанс! Но самолёт улетает уже вечером, так что нам надо действовать быстро!       Мы с Джонни переглянулись. И я вдруг снова увидела этот взгляд. Тот самый. Не разбитый. Не потерянный. А живой. Внутри будто снова вспыхнул огонь, который вчера почти потух вместе с надеждой. Нужно вернуть золото. Нужно забрать его у Уорда. Нужно сделать так, чтобы смерть папы не оказалась напрасной. Чтобы всё это было не зря. Я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Киара резко поднялась на ноги, улыбаясь.       — Сейчас нельзя сдаваться, — сказала она, спрыгивая на доски. В её голосе снова появилась привычная уверенность, и это мгновенно передалось всем нам.       — Какой план, бро? — спросил Джей Джей, уже усмехаясь уголком губ и смотря на Джонни.       В его глазах снова появился азарт. Тот самый безумный огонёк, который обычно заканчивался проблемами. Но сейчас он был нужен. Очень. Джонни медленно сел, обводя нас взглядом. На секунду его глаза задержались на мне. И я поняла — он думает о том же, о чём и я. Мы потеряли слишком много, чтобы остановиться сейчас.       — Мы вернём его себе, — сказал он спокойно, но твёрдо.       И внутри у меня что-то окончательно встало на место. Мы с ним одновременно кивнули друг другу. Без слов. Как всегда. Ребята тут же оживились, начали что-то быстро обсуждать и почти бегом сорвались с пирса, перебивая друг друга на ходу. полные энергии и адреналина. Мы с Джонни задержались на пару секунд. Молча посмотрели вдаль, туда, где океан сливался с небом. А потом он приобнял меня за плечи и слабо улыбнулся — тихо, устало, но по-настоящему тепло. И вместе мы пошли следом за остальными.