Перепутье

После того вечера в кафе в воздухе повисло тяжёлое, невысказанное перемирие. Это не было миром. Это было скорее истощением — моральным и эмоциональным. Енджун и Бомгю, как два раненых зверя, зализывали раны на своей территории, избегая даже случайных взглядов. Енджун первым делом отправил Юци пространное и витиеватое сообщение с извинениями. Он списал всё на стресс, на усталость от учёбы, на внезапную головную боль — на всё что угодно, кроме истинной причины. Юци ответила вежливо, но холодно: «Всё в порядке. Ничего страшного». Было ясно, что роману с ней пришёл конец, едва успев начаться. Мысль о том, что Бомгю косвенно стал причиной и этого провала, добавляла в копилку Енджуна очередную порцию досады. Он пытался вернуться к привычной жизни — лекции, спортзал, вечера с Каем и его бесконечными сериалами. Но всё казалось пресным и незначительным. Его остроумие потускнело, сарказм стал плоским и злым. Даже Кай однажды заметил: «Чувак, ты как зомби ходишь. Или как будто у тебя похмелье длиной в неделю. Может, к врачу сходишь?» Бомгю, в свою очередь, ушёл в глухую оборону. Он практически перестал появляться в столовой, прося Техена приносить ему еду в комнату. Он целиком погрузился в учёбу, в подготовку к сложному экзамену по синхронному переводу. Книги и конспекты стали его крепостью, за стенами которой он был в безопасности. Техен и Субин обменивались тревожными взглядами, но не лезли с расспросами, видя его отстранённое, замкнутое выражение лица. Однажды вечером Енджун, возвращаясь из спортзала, застал в холле общежития Субина. Тот разговаривал с администратором о какой-то проблеме с отоплением. Енджун попытался проскользнуть мимо, но Субин его окликнул. — Енджун, постой минутку. Енджун обернулся, внутренне готовясь к упрёкам. Но лицо Субина было не сердитым, а усталым и озабоченным. — Слушай, — Субин понизил голос, чтобы не слышал администратор. — Я не знаю, что там опять у вас с Бомгю случилось, и знать не хочу. Это ваши личные дела. Но он второй день не выходит из комнаты, выглядит ужасно и, кажется, совсем не спит. Готовится к этому чёртову переводу. Если он его завалит, это будет для него катастрофа. Я пытаюсь его уговорить сделать перерыв, но он не слушает. Енджун молчал, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он не ожидал такого — не скандала, а просьбы о помощи. — И... что я могу сделать? — неуверенно спросил он. — Я не знаю, — честно признался Субин. — Но ты... ты умеешь быть убедительным. Когда захочешь. Может, придумаешь что-то? Какую-нибудь свою фирменную манипуляцию, только в мирных целях. Просто чтобы он отвлёкся на пару часов. А то он совсем загнётся. Субин не просил их мириться. Он просил помочь как человек человеку. И в этом было что-то такое, что обезоружило Енджуна полностью. — Я... подумаю, — сдавленно сказал он и быстро пошёл к себе, чувствуя на себе тяжёлый взгляд Субина. Идея пришла не сразу. Он ломал голову, перебирая варианты. Прийти и извиниться? — Бомгю просто захлопнет дверь перед носом. Попросить о помощи в учёбе? — Слишком прозрачно. Устроить пожарную тревогу? — Слишком экстремально. И тогда он вспомнил. Тот вечер. Дождь. Комната Бомгю. И книга. Томик Камю на полке, потрёпанный, с закладками. Он дождался, пока Кай уйдёт в душевую, нашёл в интернете нужную цитату — не ту, ядовитую, что Бомгю выложил, а другую. Одинокую, горькую, но без пафоса. Из «Падения». Он переписал её от руки на чистом листе бумаги, своим размашистым, уверенным почерком. Без подписи. Без намёков. Просто слова. «Я любил тебя в те времена, когда мы были честны друг с другом, а честность была легка. Когда она стала трудной, я устал от тебя. Иными словами, я решил, что лучше буду жить с тобой в лжи, чем в разлуке». Он вышел в коридор. Было поздно, почти никого не было. Он подошёл к двери комнаты 407 и на мгновение замер, прислушиваясь. Оттуда не доносилось ни звука. Он быстро, пока не передумал, подсунул сложенный вчетверо листок под дверь и почти бегом вернулся к себе, сердце колотилось как сумасшедшее. — Бомгю сидел за столом, уткнувшись в конспекты. Перед ним плавали строчки, слова теряли смысл. Голова гудела от усталости и недосыпа. Он уже почти ничего не соображал, но продолжал механически повторять термины. Его взгляд упал на белый прямоугольник, появившийся на полу у двери. Сначала он не понял. Потом подумал, что это счёт или объявление от администрации. С неохотой он поднялся, подошёл и поднял листок. Он развернул его. Узнал почерк мгновенно. Тот самый размашистый, наглый почерк, что был на его конспектах в тот дождливый вечер. Сердце ёкнуло и замерло. Он ждал чего угодно — новой порции оскорблений, насмешек, угроз. Но он увидел цитату. Он прочёл её. Потом ещё раз. Медленно, вчитываясь в каждое слово. Это не было извинением. Это было... признание. Признание в сложности. Признание того, что между ними была какая-то «честность», которая потом «стала трудной». И что ложь — это не всегда злонамеренность, иногда это просто трусость перед полным разрывом. Он не понял послания до конца. Не понял, что Енджун хотел этим сказать. Извиняется? Считает их отношения ложью? Просто играет в очередную игру? Но это было не важно. Важно было другое. Енджун помнил. Помнил его книги. Помнил ту ночь. И вместо того чтобы лезть в драку, он выбрал этот странный, завуалированный язык. Бомгю долго стоял с листком в руках, глядя в одну точку. Потом медленно вернулся к столу и положил листок рядом с конспектами. Он не улыбнулся. Не почувствовал облегчения. Но камень на душе сдвинулся с места, и в образовавшуюся щель прорвалась капля чего-то тёплого и непонятного. Он больше не мог сосредоточиться на учёбе. Он взял томик Камю с полки, нашёл ту самую цитату, провёл пальцем по строчкам. Он не ответил. Не написал смс. Не вышел в коридор. Но он больше не чувствовал себя одиноким в своей крепости. Кто-то постучался в ворота. Странно, загадочно, но постучался. — На следующий день Енджун, выходя из своей комнаты, почти наткнулся на Бомгю. Тот выносил мусор. Они замерли в дверях, не зная, куда деть глаза. Воздух наэлектризовало. Первым дрогнул Бомгю. Он не извинился и не кивнул. Он просто... слегка отвел взгляд в сторону, давая Енджуну пройти. Это не было игнорированием. Это было молчаливым признанием: «Я тебя вижу. Я не хочу ссоры прямо сейчас». Енджун, ошеломлённый, прошмыгнул мимо, чувствуя, как у него горят уши. Это был крошечный, почти невидимый жест. Но после ледяного безразличия он был как глоток воды в пустыне. Позже, в библиотеке, Енджун искал книгу по римскому праву. Просматривая полку, он наткнулся на томик с французскими стихами. И почему-то задержал на нём взгляд. Он уже хотел отойти, как заметил, что с другой стороны полки стоит кто-то. Сквозь щель между книгами он увидел знакомый силуэт и каштановые волосы. Они заметили друг друга одновременно и замерли, как олени в свете фар. Бомгю смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых читался не страх и не злость, а то же самое ошеломлённое недоумение. Енджун не подумал. Он действовал на чистом автопилоте. Он медленно, почти неуверенно, протянул руку и подтолкнул книгу со стихами в сторону Бомгю, так что она упала на его сторону полки. Бомгю вздрогнул от неожиданности, поймал книгу и посмотрел на Енджуна сквозь щель с выражением полного недоумения. Он не улыбнулся. Но и не нахмурился. Он просто стоял и держал в руках книгу, которую ему только что «передали» через стеллаж. Енджун, не в силах выдержать этот взгляд, резко развернулся и ушёл, оставив его с книгой в руках и с миллионом вопросов в глазах. Они не помирились. Они не разговаривали. Они даже не смотрели друг другу в глаза. Но между ними протянулись невидимые нити — цитата под дверью, уступленный проход, книга, переданная через стеллаж. Это был странный, немой диалог, язык которого понимали только они двое. Война не закончилась. Но она перешла в новую, совершенно сюрреалистическую фазу, где вместо снарядов летали цитаты Камю, а вместо белого флага был том французской поэзии. И оба не знали, что делать дальше, но оба почему-то уже не могли просто вычеркнуть друг друга из своей жизни. Стена между ними дала трещину, и сквозь неё пробивался странный, неуместный свет. --- Енджун почти бежал от стеллажа, чувствуя, как горит не только лицо, но и всё тело. Что, чёрт возьми, это было? Какой-то идиотский, спонтанный порыв, который можно было расценить только как очередной акт сумасшествия. Он представил себе лицо Бомгю — растерянное, шокированное, — и его охватила новая волна стыда. Он не обернулся, не посмел. Он просто рванул к выходу из библиотеки, сломя голову, едва не сбив по дороге кого-то из первокурсников. Он выскочил на улицу, на холодный, прозрачный воздух, и остановился, опершись о кирпичную стену, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось как бешеное. Он только что вручил Бомгю книгу. Через полку. Без единого слова. Он был абсолютным, законченным идиотом. «Он сейчас сидит там и думает, что я окончательно спятил», — пронеслось в голове. Или, что ещё хуже, воспринимает это как какую-то новую, изощрённую насмешку. Мысль о том, что его жест могли понять неправильно, заставила его содрогнуться. Он медленно поплёк обратно в общежитие, чувствуя себя совершенно разбитым. Он пытался анализировать свои собственные действия и приходил в ужас. Цитата Камю под дверью — уже был рискованный, пафосный шаг. Но это... это было уже за гранью. Он вёл себя как герой какого-то дурацкого ромкома, а не как взрослый, пусть и не правый, человек. Войдя в комнату, он с размаху плюхнулся на кровать и застонал, закрыв лицо руками. — Опять? — раздался голос Кая. Тот сидел за своим ноутбуком, но был явно заинтересован происходящим больше, чем игрой. — Что на этот раз? Снова наткнулся на своего «медвежонка»? Он что, поселился в твоей голове бесплатно уже? — Заткнись, Кай, — простонал Енджун. — Ты не представляешь, что я только что сделал. — О, это что-то новенькое! — Кай с интересом развернулся на стуле. — Рассказывай. Он тебе в лицо плюнул? Или ты ему? — Я... я передал ему книгу. Через библиотечную полку. В комнате повисла тишина. Кай несколько секунд молчал, переваривая информацию. —Ты... что? — наконец выдавил он. — Как «передал»? Ты типа «эй, почитай, развлекайся»? Или это был такой метафорический удар по голове тяжёлым фолиантом? — Я просто... увидел его по ту сторону полки. И подтолкнул к нему книгу. Без слов. Кай зашелся в немом смехе, хлопая себя по коленям. —О, боже! Это гениально! Это новый уровень! Ты как обезьяна в зоопарке, которая кидается в посетителей... книгами! И что он? — Я не знаю! Я сбежал! — Енджун сел на кровати, его лицо было искажено гримасой отчаяния. — Я даже не посмотрел, что это была за книга! Какие-то французские стихи! Я теперь наверняка кажусь ему не просто мудаком, а клиническим сумасшедшим! Кай, наконец успокоившись, смотрел на него с какой-то новой, странной серьезностью. —Знаешь, а может, это и к лучшему. Может, он подумает, что у тебя нервный срыв, и пожалеет тебя. Или вызвет санитаров. В любом случае, скучно не будет. Енджун только мрачно хмыкнул в ответ. Ему было не до смеха. — Тем временем Бомгю всё ещё стоял у стеллажа в библиотеке, сжимая в руках тот самый томик стихов. Он был лёгкий, в мягкой обложке, с размытым чёрно-белым изображением на обложке. Он смотрел на пустое пространство на полке, через которое несколько секунд назад видел глаза Енджуна — широко раскрытые, испуганные, почти дикие. Его первым порывом было броситься вслед, вернуть книгу и крикнуть что-то ядовитое. Но ноги не слушались. Он стоял как вкопанный, пытаясь осмыслить произошедшее. Это была насмешка? Очень странная и нелепая. Угроза? Ещё более абсурдная. Акт непонятного, спонтанного сумасшествия? Возможно. Но почему-то... почему-то это не чувствовалось так.. После той цитаты под дверью этот жест приобрёл какой-то новый, сюрреалистический смысл. Это было похоже на продолжение того же самого странного, немого диалога. Как будто Енджун, не зная, как заговорить, как подойти, нашёл этот идиотский, инфантильный способ что-то ему «сказать». Передать. Буквально. Бомгю медленно открыл книгу. Стихи. Поль Верлен. Он пролистал несколько страниц. Его взгляд упал на строчку, подчеркнутую чьим-то карандашом: «И нет уж в мире ничего, что значат глаза твои для меня». Он резко захлопнул книгу, как будто обжёгся. Сердце ёкнуло. Это было совпадением. Случайностью. Кто-то другой подчеркнул это много лет назад. Но в контексте всего, что происходило, эта строчка прозвучала как гром среди ясного неба. Он озирался по сторонам, чувствуя себя совершенно сбитым с толку. Что ему делать с этой книгой? Вернуть на полку? Оставить себе? Отнести Енджуну и швырнуть ему в лицо? В конце концов, он, всё так же медленно и неуверенно, положил книгу в свою сумку с конспектами. Он не мог объяснить, зачем он это делает. Просто выбросить её казалось... кощунственным. Как будто он уничтожит хрупкое, невидимое что-то, что только что протянулось между ними. Он попытался снова взяться за учёбу, но это было бесполезно. Строчки расплывались перед глазами, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Он сошёл с ума. Или я схожу с ума. Или мы оба». Он собрал вещи и пошёл обратно в общежитие, чувствуя странную тяжесть на душе — но уже не ту, давящую, что была раньше, а какую-то новую, сложную, непонятную. В сумке, рядом с солидными учебниками, лежал тоненький томик стихов, который чувствовался как раскалённый уголь. Войдя в комнату, он молча положил сумку на стол. Субин, сидевший на своей кровати, заметил его рассеянный вид. —Что-то случилось? — спросил он осторожно. — С экзаменом проблемы? — Нет, — коротко ответил Бомгю. — Всё нормально. Он не стал рассказывать о книге. Это было слишком личное, слишком странное. Он просто достал томик Верлена и положил его на тумбочку рядом с кроватью. Рядом с тем самым листком с цитатой из Камю. Два текста. Два послания. Одно — горькое и сложное. Другое — лирическое и случайное. И оба — от одного человека. Они лежали рядом, как артефакты какой-то непонятной археологической находки, смысл которой ещё только предстояло разгадать. Бомгю лёг спать раньше обычного. Он не мог учиться. Он лежал и смотрел на эти два белых прямоугольника в полумраке комнаты. Гнев и обида никуда не делись. Они были тут, под самой кожей, готовые вспыхнуть снова. Но теперь к ним добавилось что-то ещё — изматывающее, навязчивое любопытство. Что дальше? Что ещё может придумать этот безумец? И, главное... что он, Бомгю, будет делать, когда это произойдёт? Он не знал ответа. И впервые за долгое время эта неопределённость была не просто пугающей. В ней была какая-то щемящая, опасная искра. Искра жизни. --- Бомгю лежал без сна, уставившись в потолок, когда на тумбочке тихо вибрировал его телефон. Сердце его, привыкшее за последние дни замирать от любого звука, отозвалось тревожным толчком. Он медленно, почти нехотя, потянулся за аппаратом. Незнакомый номер. Вернее, незнакомый, но до боли знакомый. Тот самый набор цифр, который он то стирал, то восстанавливал в памяти. Сообщение было коротким, без подписи, будто брошенным в темноту наугад: «Это была не та книга. Я не посмотрел. Просто первое, что под руку попало.» Бомгю перечитал сообщение три раза. Его пальцы сжали телефон так, что кости побелели. Что это было? Полу-извинение? Объяснение? Признание в собственном идиотизме? Каждая клетка его тела кричала, что нужно проигнорировать. Удалить. Заблокировать номер снова и навсегда вычеркнуть этого человека. Но он не двигался. Он лежал и смотрел на эти слова, такие же нелепые и сбивающие с толку, как и сам поступок с книгой. В них не было ни пафоса, ни яда. Только какая-то обезоруживающая, почти детская растерянность. «Я не посмотрел». Как будто это как-то оправдывало всё произошедшее. Он не ответил. Он просто положил телефон обратно на тумбочку, экраном вниз, как будто пряча улику. Но через минуту он снова взял его в руки. Не отвечая, он проделал то, что казалось ему в тот момент единственно возможным, нейтральным действием. Он сохранил номер. Не под именем, не под каким-то прозвищем. Просто ввёл туда один-единственный символ: «…» Многоточие. Неоконченная фраза. Неопределённость. Молчаливый вопрос, повисший в воздухе их странной, изломанной коммуникации. Он не писал в ответ. Он не звонил. Он просто сохранил контакт. И в этом жесте, таком же тихом, как и всё остальное, что происходило между ними в последние дни, было что-то окончательное и необратимое. Дверца, которую он сам когда-то захлопнул, теперь была не просто разблокирована. Она была приоткрыта. Всего на щелочку.