Стокгольмский синдром

Одиночество — это не пустота, а тень, что следует за тобой повсюду.

***

Сэм лежал на боку, уперевшись спиной в потертую диванную подушку. Он сложил руки на груди и втянул голову в плечи, застёжка-молния впивалась металлом прямо в нежную кожу под подбородком. Капюшон прикрывал лицо от утреннего света, и Сэм закрыл глаза. Он слышал, как вода капала с ржавого крана, капли бились о дно раковины с глухим стуком. Часы противно тикали, отсчитывая секунды. На ковре у дивана слишком тяжело и громко дышал Джек, высунув язык и поджав свои длинные уши. В горле заскребло, и Сэм сглотнул. Какой день по счёту он ничего не ел и не пил? Дни слились в одну череду, где два главных события были работа и бессонница. Сэм уже и хотел бы заснуть, наплевав на кошмары, но не выходило. Дремота, сопровождаемая видениями, не помогала отдохнуть, наоборот, жутко выматывала. Сэм зашевелился на своём месте, где провёл последние несколько дней. Джек встрепенулся, поднимаясь на лапы, и принялся вылизывать ладонь Винчестера, свисающую с дивана. Сэм слабо улыбнулся и потрепал собаку по голове. Джек — это последнее, что осталось у него от семьи. Пёс был уже возрастной, двенадцати лет, и у Сэма каждый раз что-то сжималось в груди от мысли, что ему осталось не так уж и много. И тогда он потеряет всё. Сразу вспомнились слова Дина, которые он говорил ему в детстве: — Родители смотрят за нами с неба, Сэмми, — говорил старший брат, крутя в руках маленькую статую ангела, которая стояла у дяди Бобби в гостиной. Именно он приютил двух мальчишек после страшной автокатастрофы, которая оставила их без родителей. Сэму было семь, а Дину одиннадцать, когда их жизнь перевернулась с ног на голову. Как оказалось, привыкнуть жить без родителей оказалось легче, чем жить без старшего брата и Бобби. На них двоих Сэм равнялся всю жизнь. Даже пошёл в полицейскую академию вслед за братом, настолько сильным было влияние Дина. Работа казалась достойной, настоящей. Но именно она и забрала у него всё. Три года назад захватили заложников в банке, и Дин был одним из тех, кто выехал на вызов. Ублюдок в чёрной маске не колебался ни секунды, три раза выстрелив старшему Винчестеру в грудь. Сэм видел эти кадры по телевизору. Всё происходило так быстро, что никто и не понял, как это произошло. В тот вечер, сидя на полу у инвалидной коляски Бобби и рыдая ему в колени, Сэм думал, что умрёт. Но нет. Он пережил всех. Через полтора года Бобби скончался в больнице от инсульта. Сэм стоял у вырытой ямы, в которую только что опустили гроб, и не плакал. Слёзы закончились ещё после смерти Дина, а после ухода Бобби осталась только зияющая пустота. Он остался один. Напоминанием о семье служили редкие фотографии в доме и Джек. Сэм хорошо помнил, как на шестнадцатилетие Дин притащил домой маленький комочек шерсти, который старательно прятал от младшего брата под курткой. Сэм сначала и не заметил, пока не услышал тихое поскуливание, исходящее от Дина, а потом старший наконец-то вытащил из временного убежища пятнистого щенка. И Сэм мог поклясться, что это был самый лучший день рождения в его жизни. Сэм опустил взгляд на свои ладони — сухие, потрескавшиеся, с вечно сбитыми костяшками. Эти руки когда-то держали щенка, а теперь только пистолет, папки с делами и фотографии жертв. Рутина, пусть и наполненная ужасом и болью других людей. Но даже она не помогала заполнить внутреннюю пустоту. Вероятно, по этой причине он оказался в мягком кресле в кабинете доктора Милтона. Сэм честно пытался воспроизвести в голове события, которые привели его сюда. Габриэль работал с ним над делом, и стоит признать, достаточно хорошо. То есть было понятно, что Кастиэль не взял его с улицы, и у Милтона было тонкое чутьё на психологическую картину убийств. Поэтому у Сэма не было особых причин воспринимать Габриэля в штыки. В кресле было удобно, и Сэм сполз чуть ниже, укладывая голову на его спинку. В кабинете был растоплен камин, и трещали поленья, окутывая комнату приятным теплом. Пахло зелёным чаем, овсяным печеньем и каким-то благовонием, которое разжёг Габриэль в специальной посуде. По какой-то причине Винчестер чувствовал себя спокойно, в голове было пусто, ни одной мысли — ни плохой, ни хорошей. На кофейном столике у его ног стояла чашка с подстывшим чаем и тарелочка с печеньем. Через полчаса пребывания здесь Сэм наконец-то перестал ломаться и взял чашку в руки, отпивая два больших глотка. Печеньем он тоже не стал пренебрегать, и это стало его полноценным приёмом пищи за последние два дня. Со своего места ему было удобно наблюдать за Габриэлем. Доктор сидел за столом и перебирал какие-то рабочие бумаги, параллельно листая огромную книгу по медицине. У Сэма не было достаточных знаний в этой области, чтобы понять, что он там делает, поэтому он просто наблюдал. Габриэль надел очки в толстой чёрной оправе, которые очень даже ему подходили. Каждый раз, когда он посматривал на Сэма поверх очков, по спине Винчестера пробегали мурашки. Одет он тоже был, как всегда, безупречно: рубашка, жилетка, галстук, брюки. Сэму было даже как-то неловко сидеть здесь в потертых джинсах и выцвевшей синей толстовке. Даже кабинет отражал хозяина: стены глубокого синего оттенка, диван с бежевой обивкой и россыпью разноцветных подушек, аккуратный ковёр на паркете. За массивным столом — идеальный порядок, а за ним раскинулся высокий стеллаж, заставленный книгами до самого потолка. Сэм не вписывался в этот интерьер. Но когда он вообще хоть куда-нибудь вписывался? Он сделал ещё пару глотков чая и взял последнее печенье с тарелки. — Чувствуете себя лучше? — голос Габриэля разрезал уютную тишину, и Сэм замер с печеньем во рту. Взгляд Габриэля был внимательным, но не настойчивым. — Да? — неуверенно ответил Винчестер, не до конца понимая, к чему он клонит. — Вы пришли ко мне не в самом лучшем состоянии, Сэм, — сказал Габриэль и стянул с себя очки, откинувшись в кресло. — Но вы мне запрещаете себя анализировать, поэтому больше я ничего не скажу. Он улыбнулся — мягко и располагающе, с намёком на шутку. Но в этой улыбке чувствовалось: он мог бы сказать гораздо больше. Сэм это понял слишком ясно. Габриэль же вернулся к бумагам, словно предыдущей фразы и не было. Сэм моргнул, ощутив лёгкое недоумение. Никаких попыток докопаться, никаких привычных «я знаю о тебе больше, чем ты сам». Просто… пауза. Свобода. И именно это зацепило его сильнее, чем любые слова. Он поймал себя на том, что хочет услышать ещё что-то, пусть даже намёк. Хоть строчку, из которой можно вытянуть объяснение — о себе, о деле, о том, что мучает его ночами. Возможно, наконец-то появился бы хоть кто-то, кто поймёт его и даже сможет помочь. «Чёрт, вот только этого мне не хватало», — с раздражением подумал Сэм, откусывая печенье и стараясь не выдавать, что напряжение внутри сменилось интересом. Габриэль, казалось, знал, что делает. Он не смотрел на Сэма, но каждый его жест, спокойный и выверенный, будто специально подталкивал к разговору. И Сэм впервые допустил мысль: может быть, доверие к этому человеку — не такая уж плохая идея. В конце концов, что плохого может случиться? Габриэль врач, у него явно был опыт с пациентами разной сложности и вменяемости. Вряд ли Сэм оказался бы хуже их. Винчестер уставился на трещащие в камине поленья, будто они могли отвлечь его от собственных мыслей. Но тишина вдруг стала невыносимой. Он сжал чашку в руках и, не поднимая глаз, выдохнул: — А вы… вы всегда так легко понимаете людей? Собственный вопрос прозвучал неожиданно даже для него самого. Сэм нахмурился, будто хотел взять слова обратно, но было поздно. Габриэль отложил ручку, поднял взгляд и улыбнулся. Спокойно, но так, что Сэму стало не по себе. — Только тех, кто этого хочет, — ответил он мягко. — А вы, Сэм, даже когда злитесь на меня… всё равно хотите, чтобы вас услышали. Сэм впервые посмотрел прямо на него. И отвести взгляд он уже не смог. Впервые за долгое время Винчестер ощутил не только усталость или раздражение. В нём шевельнулось что-то другое. Любопытство. И, может быть, странное, запретное облегчение. Габриэль снова опустил глаза к своим бумагам, словно ничего не произошло, но уголок его губ дернулся в довольной усмешке. Сэм же поймал себя на мысли, что завтра непременно опять вернётся сюда.