The Beast (Зверь)

26 декабря 2000 г. Ему снилась Гренджер. Он видел, как она веселилась на рождественской вечеринке в Министерстве магии: болтала с друзьями, танцевала с Уизли. А потом краски начали тускнеть, из всех углов огромного зала потянулась тьма — вязкая, с щупальцами. Она и все вокруг ничего не замечали. Боль. Страх в её глазах. А затем — тьма поглотила её целиком. Драко проснулся в поту. На часах было четыре утра. Вокруг себя он ощущал чужую магию. Её магию. Он схватился за палочку и быстро начал колдовать проверяющие чары. Следов постороннего воздействия не нашлось, что было особенно странно. — Vidementis, — произнёс Малфой, прислонив палочку к виску. Он решил убедиться, не проник ли кто-то сквозь стены его разума, которые он так долго возводил. Проверив барьеры, он убедился: всё было цело. Будто чужая магия не разрушала их, а прошла насквозь, не причиняя вреда. Драко напрягся. А если она не пришла извне? А вышла изнутри? Из темницы, в которую он запер все воспоминания о ней? Ещё подростком, когда он достиг высот в легиллименции и окклюменции, крестный научил его малоизвестному и сложному заклинанию — Locus memoria («комната памяти» — заклинание, позволяющее запереть воспоминания и чувства в отдельном хранилище разума). Волшебник мог собрать все воспоминания и чувства о каком-то человеке, месте или событии и поместить их в запертое хранилище, где мысли погребались за семью печатями. Это было похоже на Obliviate, но отличие состояло в том, что заклинание можно было наложить на себя самому и выбрать, что именно спрятать в подсознании, чтобы оно не мешало жить. В свой чулан памяти Драко запер многое. Там был ужас от смерти профессора Бербидж. Он до сих пор слышал, как Беллатриса смеётся, подталкивая змею к жертве, и ощущал, как кровь стынет в жилах. Но больше всего он помнил собственное оцепенение: он стоял и не сделал ничего. Не потому, что хотел, а потому что не мог — каждый нерв кричал о страхе. Любое слово, любой протест могли стоить жизни его матери. Он запер и ночи, когда в особняке раздавались чужие крики. Тогда он впервые понял, что дом, где он вырос, превратился в тюрьму, а он сам — в раба чужой воли. Его пальцы дрожали, когда он сжимал перила лестницы, слушая, как кого-то мучают этажом ниже. Но он не спускался. Он боялся не только Волдеморта — он боялся своего бессилия, бессилия, которое рождалось из воспитания, из тех убеждений, что отец вбивал в его голову с самого детства. Он запер и ощущение той ловушки: ему говорили, что выбора нет, что путь предопределён кровью, фамилией, долгом. Сопротивляться значило не просто бросить вызов Тёмному Лорду, а предать семью. А предательство было хуже смерти. Там же лежали два месяца в Азкабане. Дементоры отнимали даже остатки надежды. В камере, где звуки растворялись во тьме, он понял, что без фамилии, без богатства, без власти — он ничто. А хуже всего было осознание, что он никогда и не умел быть кем-то иным. Он похоронил образ Крэбба — мёртвого, глупого, но преданного друга, смерть которого была на его совести. Запер и унижения суда, когда каждый взгляд жёг его кожу, даже тогда, когда его оправдали. И ещё глубже он спрятал воспоминания о самом себе — мальчишке, который, сжав кулаки, кричал «грязнокровка» в коридорах Хогвартса, веря в слова отца. Он больше не хотел помнить, что был именно тем, кем его сделали. Отдельное место в чулане памяти занимали воспоминания о Гренджер. Он запер её крики на полу их гостиной, когда его безумная тётка с маниакальной радостью вырезала на её коже отвратительное слово. Он помнил этот звук ножа, впивающегося в плоть, и собственную неподвижность. Тогда он впервые осознал, что слово, которое он сам так часто бросал ей в лицо, превратилось в клеймо, в боль, в кровь. И от этого осознания ему становилось хуже, чем от любого проклятия.Он похоронил взгляды, которыми они обменивались за все годы учёбы. Презрение, язвительные фразы, его постоянное желание доказать своё превосходство — и её твёрдое спокойствие, за которым стояла сила, которой у него никогда не было. Он ненавидел это спокойствие и одновременно жаждал его. Запер и момент, когда увидел её в зале суда. После Поттера она поднялась к трибуне, и у него перехватило дыхание. Он ждал проклятий, обвинений, заслуженного презрения. Но вместо этого Гренджер, та самая девчонка, которую он унижал годами, встала в его защиту. Добровольно. Перед лицом всего Визенгамота. Это было невыносимо: он не мог понять, как человек, которому он причинил столько боли, нашёл в себе силы заступиться за него. Она в очередной раз разрушила его ожидания — и этим сделала ещё больнее. Он похоронил и свои тайные взгляды на неё. Когда слушал её речь, не замечая слов, а лишь очертания лица, оттенок глаз, изменённых войной. Последний раз он видел её именно там, на суде. И именно это воспоминание запер глубже всего — потому что оно не давало ему покоя. Проверив стены своей комнаты памяти и не найдя в них трещин, Драко был озадачен. Он не знал, что произошло, но был уверен: это была магия. Причём древняя и сильная — настолько, что её след он не смог уловить. Засыпать было бессмысленно, да и невозможно. Он отправился в душ — впереди был рабочий день. Сегодня его ждали переговоры по важнейшему контракту, над которым он трудился почти два года. День обещал быть тяжёлым, и с таким началом — сложнее, чем он планировал. После окончания Колумбийского университета Малфой построил успешную карьеру в отделе магического международного сотрудничества Министерства магии США. Вдали от Лондона, из которого он уехал после суда, за ним больше не тянулась тень Пожирателя Смерти, закрывавшая перед ним все двери магической Британии. Да, суд оправдал его, но большинство магов с этим решением не согласились. Он не захотел — или побоялся — противостоять общественному мнению в одиночку. В восемнадцать лет он ещё не знал, как это — принимать решения самому и нести ответственность. Всегда за ним стояла семья, всегда решение принимал отец. И он сбежал. Сбежал на другой конец света — от прошлого, от самого себя. Того «старого» себя он ненавидел, но взять его с собой пришлось. В новой жизни Драко решил вытесать настоящего себя. Не нового, а истинного — того, кто был под гнётом семейных убеждений, под постоянной жаждой одобрения отца, семьи, факультета, общества чистокровных. Заключение в Азкабане дало ему много времени понять: без фамилии, без чистокровной гордости, без богатства и статуса — не существовало Драко Люциуса Малфоя. И что всё это никогда не было им.