Вальпургиева ночь

      Риддл вглядывался в бархатную мглу полога своей кровати, даже не пытаясь заснуть. На пальце нервно поворачивалось холодное кольцо с резной печаткой — подарок, внезапно обретший новое значение. Сегодняшний день принёс крохи знаний о Преподавателе — оказывается, тот сражался не только на дуэли. Могла ли та женщина, его спутница, искалечить его лицо до неузнаваемости? До такой степени, что даже родная мать не признала бы, а теперь вся пресса ломает голову над личностью нового героя.       А ещё он преподавал до Хогвартса. Эта мысль странно и неприятно отозвалась в Риддле едким чувством, похожим на ревность. Знавали ли его прежние ученики хотя бы имя? Ту малость, что принято знать о человеке, и то главное, в чём он сам их упорно лишал. Но ведь Герой говорил, что впервые в роли профессора. Обучал ли он своих друзей? Сама мысль о том, что у Героя могли быть друзья, казалась нелепой и отталкивающей. Он казался единственным в своём роде экземпляром, одиноким артефактом в безлюдной коллекции. Том никогда не задумывался о его жизни до Хогвартса и той злосчастной дуэли. Будто того времени и не существовало вовсе.       Во всяком случае, он понемногу приоткрывался, но каждая такая откровенность стоила Тому невероятного нервного напряжения. Каждая их встреча швыряла его из ада в рай и обратно. Теперь вопрос о привлечении Героя к ордену Вальпургиевых рыцарей даже не стоял. Никто не горел желанием играть по его правилам. Слизеринцы ополчились из-за случившегося с Лейстрейнджем и откровенного издевательства над пострадавшими вроде Долохова и Розье.       Чистокровки, как ни странно, были невероятно обидчивы, особенно когда дело касалось их собственного рода. И если Тому всё же захочется использовать незапятнанный в широких кругах образ Героя, придётся изрядно постараться, чтобы переубедить своих. Лично он не видел в поведении Героя ничего излишне извращённого — обычный маг, спятивший от ужасов войны. Чему тут возмущаться, Том понимал смутно. Но если обиделись чистокровки — значит, настроения в их замкнутом мире либо уже радикальны, либо катятся к тому.       Но куда значимее, и что упустили все, кроме него, была абсолютная исходящая от Героя угроза. Тот буквально сказал: «Я знаю, что происходит у вас, но мне скучно, поэтому я позволю этому продолжаться». От этих слов по спине бежали мурашки, а в мозг вбрасывалась ударная доза адреналина, не дававшая расслабиться даже в тот день, когда никто из Рыцарей не предавался откровенному саморазрушению. Разве что Розье снова переспали друг с другом, но это уже вошло в норму.       Паскаль, например, буквально каждую Вальпургиеву ночь и каждую ночь её продолжения склонял любопытную, но испытывающую к совокуплению отвращение Друэллу на инцест, а после они оба это прекрасно забывали, чтобы проснуться с уверенностью, что ни за что и никогда таким не занимались. Будто Паскаль трахал какую-то девчонку, а Друэлла лишь стала невольной свидетельницей, и потому они снова и снова решались на этот не шибко странный, но всё же порицаемый даже в их кругах опыт.       И будь у Тома хотя бы крупица морали, он испытывал бы к этому неприязнь, как любой магглорождённый, выросший под сенью церковных догм. Но его внутренний компас давно сместился от общепринятых принципов, что позволяло отбросить субъективные аспекты и холодно рационально рассматривать любую ситуацию со всех сторон.       Поэтому вечер выдался на удивление спокойным, и если бы не прошедший урок, захвативший всё сознание, как и каждая встреча с тем магом. Он хотел его всё сильнее, и, как всегда, не мог противиться своим желаниям. Но загвоздка была в том, что Герой пока не попался ни на одну из их уловок. А на носу была встреча клуба Слизней, который не мог не пригласить Национальное Достояние и не похвастаться знакомством перед всеми.       Том не сомневался, что этот вечер станет Рубиконом для журналистов, которые наконец сорвут с Героя маску. А значит, игра будет окончена, Том проиграет, а Герой станет на чуточку обычнее. Время требовало действий. Том взглянул на наручные часы, на которых Уроборос подполз пастью к отметке «одиннадцать». Ровно три недели с их первой встречи в подземельях.       Он выпутался из занавесей полога и сонно отметил аккуратно заправленные кровати Лейстрейнджа и Долохова, но не придал этому значения, заметив свет в ванной. Его мало волновала личная жизнь подчинённых, но эта пара казалась ему странным союзом. Хоть троица Лейстрейндж-Эйвери-Долохов и была слаженной серединой общих интересов, Долохов всегда держался чуть особняком из-за своего сурового, чуждого другим менталитета, нелюдимости и языкового барьера — то ли следствия, то ли причины его немногословности.       Риддл вышел на патрулирование и поспешил к холлу, где должен был проходить или пролетать профессор. Но он не ожидал, что в глухих подземельях услышит смутный шум, напоминающий нарастающее жужжание, а следом по каменным стенам прокатится беззвучная дрожь. Дверь кабинета была закрыта. В обычно холодном и спокойном теле Тома забилось безумное сердце; он чувствовал его пульс в висках, в венах на шее и запястьях — животный, первобытный страх. Что бы там ни происходило, с вероятностью в девяносто процентов это могло угрожать ему лично, особенно если расследованием займётся кто-то вроде Героя, неведомым образом знающий обо всём, что творится в Хогвартсе. А раз Герой на патрулировании, дисциплина в подземельях должна быть безупречной.       «— Я так и знал, что вы занудный идеалист, мистер Риддл», — прозвучало в ушах, смешиваясь с навязчивым жужжанием и шумом крови.       И после грубого взлома наспех наставленных защитных чар перед ним предстала ужасающая картина расправы. В повадках двоих, чьи лица скрывали простые, безликие маски, а головы — капюшоны, угадывались Лейстрейндж и Долохов. Запыхавшиеся, в пыли и побелке, с паутиной в волосах и мокрыми от пота мантиями, они, согнувшись, стояли напротив ухмыляющегося, забрызганного чьей-то кровью лохматого Героя, оттеснённого в угол.       — А, мистер Риддл, — будто не в пылу схватки, здоровается Герой, — вы отлично натренировали своих рыцарей. Настоящие мстители.       Магия затрещала в воздухе, сгущаясь под ладонями Тома. Насколько бы интересной игрушкой этот Герой ни был, он знал слишком много. Его нельзя было оставлять в живых.       — Что здесь происходит?! — с искусственной дрожью в голосе вскрикивает Том, одним взмахом выбивая экспеллиармусом палочки учеников. — Профессор, они что, напали на вас?! Как такое возможно? Вы не ранены? — Несколько широких шагов — и Риддл уже рядом с Героем, в то время как Долохов и Лейстрейндж плавно отходят к двери, чтобы запереть её вновь. — Я знал, что ваша игра до добра не доведёт! Дайтe мне осмотреть вас! — Он хватает запястья Героя, поднимает его руки, якобы ища повреждения, и одним отточенным движением большим пальцем вдавливает в болевую точку на левом запястье, вышибая палочку из ослабевших пальцев, и одновременно, почти беззвучно, шепчет: «Секо!» — целясь в шею.       Тёплая кровь брызгает ему на лицо. Тело Героя вздрагивает и оседает, теряя силу. Голова безвольно заваливается, обнажая глубокий разрез — с таким же размахом, как обожает это делать сэр Николас. Том, со спадшей с его лица маской беспокойства, роняет чужие руки, на которых повисло бездыханное тело профессора. Ему открывается лицо на уровне пояса с застывшей навеки ухмылкой и стеклянными, с расширяющимися зрачками, глазами. Коленопреклонённое тело, обмякшее у стены, издаёт последний булькающий звук и затихает, прекращая предсмертную агонию от асфиксии.       — Проверьте коридор, — холодно командует Риддл, всё ещё вглядываясь в окаменевшие черты бывшего профессора, который так и не стал занятной побрякушкой в его коллекции.       Том сомневался, что обливиэйт сработает на преподавателе, с лёгкостью отражавшем ментальные вторжения, да и обездвижить его было бы задачей нетривиальной. Выбора не оставалось, а к этому чувству он уже успел отвыкнуть. После этой ночи эти двое получат своё наказание. Сейчас же времени на сожаления не было — требовалось спрятать тело, чтобы ситуация с Плаксой Миртл не повторилась.       Медленно, прижимаясь к стенам и избегая коридоров с портретами, тройка в ночной тишине, без использования люмосов, пробирается к потайному выходу. На спине у Долохова болтался его мёртвый преподаватель, всё ещё заливавший кровью воротник под чёрной, без опознавательных знаков, мантией Лейстрейнджа. Том шёл следом, тщательно очищая ковры и каменные плиты пола от алых пятен. Запретный лес встретил их промозглой росой и ледяным ветром. Свежевыкопанная яма пахла сырой землёй и червями. Тело сбросили в грязь. Риддл, не колеблясь, спрыгнул в могилу сверху, и пока двое караулили на опушке, провёл пальцем, испачканным в тёплой крови убитого, по циферблату своих часов с Уроборосом, стрелки которых показывали ровно полночь.       Он всё время прокручивал в пальцах агатовый перстень, думая, что станет самым памятным трофеем этого убийства. Плакса Миртл — Тайная комната; родственники — наследие Слизерина; а преподаватель? Какая вещь сможет олицетворять эту историю, чтобы при первом взгляде на неё всплывала память, сколько бы тысяч лет ни прошло? И красота этого мужчины, и его победа над сильнейшим Тёмным Лордом столетия, и его проигрыш ему, пока ещё простому студенту, и это мгновенное, яростное убийство Национального Достояния, и его неутолённая жажда обладания.       Том не мог забрать его палочку или очки — риск, связанный с хранением улик и личных вещей, был слишком велик. Если с дядей он ещё мог так поступить, ведь связь была косвенной, то с магом из той же школы — нет. И его осенило — патруль в одиннадцать, время их первой встречи; время его смерти; три недели, семь дней по три, отделявшие его от неотвратимой после поступления в Хогвартс судьбы, что явилась в лике Тома; Уроборос, пожирающий свой хвост; Герой, победивший и оказавшийся побеждённым. Это казалось ему самым совершенным и символичным вариантом.       Обычные волшебные часы, которые он алчно возжелал, увидев в магазине, подаренные Вальбургой, напоминали о скоротечности и бесконечности времени, о смерти и возрождении, о Герое, отдавшем жизнь за… жизнь Тома? Душа за душу. Равноценный обмен, который совершил он, Том, подобно настоящему божеству: забрал одну жизнь, чтобы продлить свою, распоряжаясь её энергией по своей воле; встретился со смертью как равный и предложил ей дар в обмен на бессмертие.       Том наклонился и поцеловал начинающие остывать, но всё ещё мягкие, хоть и покрытые коркой запекшейся крови, губы. Он положил руку на разрез на шее, чувствуя под пальцами тёплую, всё ещё пульсирующую от уходящей жизни плоть, с ледяными краями нежной кожи. Том пообещал себе запомнить профессора, пробудившего в нём столько жгучего любопытства, и мысленно извинился, что пришлось так поступить, хотя не чувствовал ни капли вины. Ибо побеждает сильнейший.       Они закопали тело с неестественно подогнутыми под себя ногами, разровняли землю, притоптали холмик. Том наколдовал на могиле скудную, чахлую растительность, чтобы свежая земля не выделялась на фоне окружающей поляны, и сбросил последние следовые заклинания с палочки, как учил этот самый профессор. Возвращались они уже с невероятной лёгкостью, по крайней мере Том точно вздыхал с облегчением, но заставлял себя собраться, чтобы свободный от патрульных Героя и Тома путь до гостиной прошёл без происшествий, хотя «тоже» было сейчас сказано чересчур громко.       На лестнице, ведущей в спальни, он очистил от грязи и крови двух притихших слизеринцев и стёр им память о последних часах, чтобы, ничего не понимая, они побрели в комнату и рухнули на кровати. Сам он наконец-то провалился в сон без задних ног, видимо, испытав за день немалый стресс от близости разоблачения их тайного общества. За завтраком ещё не все спохватились об отсутствии Героя, списав это на то, что тот просто проспал. Трапеза проходила на удивление спокойно под монотонный стук дождя по витражным стёклам, смывавшего последние следы их преступления — грязные разводы у выхода и примятую траву на поляне. Том чувствовал себя расслабленным после хорошего сна и сытного завтрака. Он всё ещё был зол из-за срыва планов, поэтому Долохова и Лейстрейнджа даже не стали будить; их места за столом Вальпургиевых рыцарей заняли Нотт и Орион. Сама же Вальпургиева ночь объявлялась официально завершённой, и все прекрасно понимали, по чьей вине.       Том уже говорил, что чистокровки обидчивы до чрезвычайности?       Лейстрейндж и Долохов вряд ли теперь появятся на молодёжных светских раутах в этом году. Потому что никто — ни недопившийся Малфой, ни не перетрахавшиеся Розье, ни оставшийся в стороне от «забав» бывших друзей Эйвери, ни чопорные Блэки, свято блюдущие все новейшие веяния в обществе, — не захотят иметь ничего общего с теми, кто оборвал, возможно, последнюю Вальпургиеву ночь в Хогвартсе.       Лейстрейндж ещё может быть прощён благодаря имени и связям родителей, а вот Долохов, с его суровым, нелюдимым нравом и без прочных светских связей, скорее всего, канет в небытие спустя пару лет после окончания школы в незнакомой стране. Тому было слегка жаль терять таких преданных и полезных людей, но он уже строил планы: спустя время он вновь сможет принять их в свои милостивые объятия, и они приползут, потому что не смогут иначе.       Из этих размышлений его вырвал пронзительный, скрипучий возглас Вальбурги: — Боже правый! Из какой же канавы он вылез?! — Она показательно сморщила свой идеальный нос, бездумно скрипя вилкой по фарфору.       Том поднял свои алые глаза и замер.       Меж столов Гриффиндора и Когтеврана шагал он. Улыбаясь своей не спадающей, казалось, даже в гробу ухмылкой. За ним тянулся шлейф тяжёлых запахов — влажной плоти, сырой почвы и петрикора. Его сапоги оставляли на каменном полу грязные разводы, а с пол его мантии осыпались комки влажной земли, в которой его недавно похоронили. Треснувшие стекла очков сидели криво, а в спутанных прядях волос шевелился маленький, слепой червяк. Лишь отсутствие свежей крови на одежде отличало его от вырывшего себе путь из могилы зомби.       — «Надеюсь, не открою вам секрет, но оно смертельно. И не факт, _что для меня»._       Тому жизненно необходимо было проверить ту самую шею, которую он ощупывал прошлой ночью и чувствовал под пальцами отсутствие пульса. Сейчас она была прикрыта высокой стойкой тёмного, почти чёрного пиджака.       Герой поймал его взгляд и подмигнул с наглой бесстыжестью того, кто только что вылез из собственной могилы.       — «И даже если вы попадёте, правильно скастуете, и звёзды сойдутся в _благоприятное для вас созвездие, кто знает, что со мной будет, но для_ _вас дни будут, увы, сочтены»._       Он знал. Он знал, что будет с ним, а потому так легко и играючи говорил об убийстве. И Том, возможно, единственный, мог понять, насколько невыносимо скучно может быть тому, кто не знает риска настоящей смерти.       — «Дементоры, довольно неприятные твари, а их поцелуй намного _более жестокий аккорд, чем простая, обычная, добропорядочная смерть»._       Не время было заглядываться на ожившего мертвеца, облизывая губы и думая, что это и есть тот самый, долгожданный вызов. Герой чётко дал понять, что будет с тем, кто попытается его убить, — месть. Изощрённая и неизбежная.       — «Но не стоит тратить нервы на такого, как я. Вообще не стоит _обращать внимание на тех, кому тебе не по зубам отомстить»._       Так по зубам ли Герою отомстить Тому Риддлу, будущему Лорду Волдеморту? И есть ли вообще смысл мстить, если он воскрес, будто бог, о котором талдычил на проповедях пьяный пастор в Вулском приюте?       Герой немытыми руками, с землёй под ногтями, набрасывался на еду, словно не ел целую неделю, накладывая себе всего, до чего мог дотянуться. Видимо, воскрешение из мёртвых — предприятие крайне энергозатратное. Это следовало записать. В голове у Тома пронеслись обрывки мыслей о крестражах, о бессмертии, о разрыве души. И лишь один вопрос вертелся на языке: аннулируется ли акт убийства, если жертва бессмертна? Разрывается ли душа в любом случае? Могло ли быть так, что они только что создали вечный двигатель по производству хоркруксов?       Том мотал головой, силясь выкинуть абсурдные, непрошеные мысли. Сейчас это было не главное! Он должен был быть как минимум потрясён до глубины души, а как максимум — дрожать за свою шкуру. Но Том не мог отделаться от стойкого ощущения, что чего-то подобного он в глубине души от Героя и ожидал. Да, он сожалел о неудавшемся убийстве, но совсем не в той мере, в которой должен был. Он будто бы даже испытывал лёгкую, странную радость и возбуждение от возвращения профессора. И что-то подсказывало ему, что Герой именно такого накала «развлечения» и ждал всё это время. А потому его прошлые угрозы Азкабаном — всего лишь блеф. Ведь как докажешь убийство, если трупа нет?       Точно. Том вперился взглядом в заинтересованно наблюдающего за ним Малфоя. Как можно доказать то, о чём будет рассказывать аврорам профессор, если он сейчас жив и здоров? Ему просто покрутят пальцем у виска. И даже если он предоставит свою память и выложит всё под сывороткой правды, неудобные вопросы посыплются уже к нему самому, а тот даже в своём имени признаваться не собирается. Нет, Герой и не подумает обращаться в аврорат. Малфой сконфуженно опустил взгляд в свою тарелку, когда на лице Риддла расплылась торжествующая, хищная улыбка.       — О, он хочет поиграть, — вырвалось у Тома низким, взволнованным шёпотом.       — Что? — наклонилась через стол Друэлла.       — Кто? — обернулся Паскаль.       — Мы должны узнать его имя, — произнёс Том с ледяной убеждённостью. — Во что бы то ни стало.       Иначе ему снова станет скучно. И тогда Азкабан покажется ему куда более заманчивой идеей для игры.