Вальпургиева ночь

      Том чувствовал себя язычником, пытающимся умаслить капризное и безжалостное божество. Он уже отравил сывороткой правды еду, зачарованные иглы веретена, шипы роз, присланных совиной почтой, вперемешку с другими подношениями. В его голове зрели куда более отчаянные планы: например, устроить прогулку для Василиска с последующим окаменением Профессора или запереть Героя в одной кладовке с Розье, чтобы выудить из разнеженного после оргазма мозга всю необходимую информацию.       Том Марволо Риддл натурально сходил с ума без возможности подобраться к всё более желанной цели. Профессор казался неприступной крепостью: он никогда не расстёгивал верхние пуговицы мантии, скрывая под тканью свою поджатую жилистую шею, впадинки ключиц и тот самый розовый шрам, очерчивающий кожу подобно ошейнику. Тому безумно хотелось закричать на весь замок: «Я был там! Под его кожей! Я трогал его мышцы и окровавленный кадык! Держал руку на его пульсе! Это я его окольцевал, это я его приручил!»       «Я целовал эти ухмыляющиеся губы».       Ему отчаянно хотелось спросить, создавал ли Герой крестраж, поделиться с ним своими озарениями и открыться в обмен на столь же сокровенные тайны.       На все расспросы Рыцарей Том лишь пространно отвечал, что кое-что чрезвычайно важное произошло в последнюю из Вальпургиевых ночей, ревностно храня секрет свой и профессора.       Внезапно всё остальное стало для него абсолютно неинтересным: собрания Когтеврана, оценки по астрономии и даже в какой-то мере его собственный статус принца Слизерина. Всё своё свободное время он проводил в библиотеке, лихорадочно ища способ вскрыть тайну имени. Он бы мог честно сознаться самому себе, что помешался, ведь не существовало ни одного способа проснуться от смерти, выкопать свою могилу с другой стороны и пойти себе дальше преподавать Защиту от Тёмных Искусств. Даже используй Профессор крестражи — необходим был ритуал создания сосуда и привязки к нему, ибо душа отсоединялась от мёртвого тела с небьющимся сердцем и отмирающим мозгом, как листик от дерева в золотую осень.       Имя — вот, что могло стать ключом к разгадке. Эта причинно-следственная связь казалась алогичной, но Том видел в ней лишь слепящую, очевидную истину. Имя. Ему нужно было его Имя. То, которое не смогли достать ни назойливые журналисты «Пророка», ни могущественные министры, ни обыватели. Будто Героя и не существовало до того самого судьбоносного первого сентября. Будто он не жил вовсе. Вот в чём была загвоздка, убеждал себя Том. Герой не существовал в привычном понимании этого слова. Он был настоящим Божеством. Неисследованным существом, родственником потусторонних фестралов и дементоров, бессмертных вампиров. Ответ витал где-то рядом, на кончиках пальцев и языка, прямо перед носом, почти в его руках.       А Герой лишь ухмылялся и продолжал летать на своём гибриде метлы и смерти, с лёгкостью отражая все жалкие нападки студентов, не теряющих надежды его победить.       «— Во время одной погони, в которой меня не должны были узнать, но которая закончилась тем, что нас окружили, моя подруга изуродовала мне лицо».       Изуродовала лицо. Изуродовала лицо. Изуродовала. Лицо. Убила его. Мысли крутились по замкнутым кругам, расползались, как круги по глади воды, и стихали, не принося покоя.       — Том, — неуверенно коснулся его плеча староста Нотт. — Скажи, что тебя беспокоит? Я понимаю, я не в праве спрашивать о той ночи… но все видят, что что-то изменилось. Это как-то связано с профессором?       Том оторвал взгляд от так и не прочитанного листа с бесполезной информацией об инферналах и уставился во встревоженные карие глаза Нотта.       — Всё в порядке, Валериан.       — Том, ты же понимаешь, что тоже можешь нам доверять, как и мы тебе, — настаивал Нотт, его пальцы слегка сжали ткань мантии Тома.       Когда Том только поступил в Хогвартс, Нотт показался ему одним из самых хитрых и опасных среди слизеринцев. Даже задиравший его в первые годы Мальсибер не казался Тому настолько приоритетной угрозой. Затюканный тихий Нотт, каким когда-то казался и сам Том для многих, такой же, как и Билли, выпускающий настоящие когти, как только все отворачивались, начинающий плакать, лишь покажись на горизонте воспитательница, — так натурально изображающий из себя жертву. Именно такой тип людей Том не любил больше всего и старался избегать.       На факультете Слизерина, прослывшем самым хитрым и гнусным, каждый казался подлым, а Нотт с его тихим омутом — и подавно.       Но, по итогу, за все эти годы Валериан ни разу не проявил своей предполагаемой сущности и оказался на удивление простым и даже скучным мальчиком, который не изгалялся даже в Вальпургиевы ночи. Лишь его прилипчивость казалась чрезмерной, но не несла прямой угрозы, а преследовала очень странную цель — искренне подружиться с Томом. Том снисходительно подыгрывал, хотя и фыркал про себя над наивностью мальчика, чудом попавшего на Слизерин. Но в глубине души, вопреки реальности, червилась старая, воспалённая приютом и Биллом интуиция — опровергнутая, но не умершая до конца.       Оттого слова Нотта о доверии вызвали у Тома лишь снисходительную ухмылку, искусно скрашенную добротой во взгляде и лёгким сжатием руки Валериана в знак благодарности.       — Я знаю, Валериан. Я знаю, что вы — моя опора и гордость, но всё произошедшее в Вальпургиеву ночь, остаётся там. Ничего опасного или требующего вашего вмешательства не случилось. Я лишь узнал кое-какую интересную информацию, требующую подтверждения.       — Это по поводу Приори Инкантатем? Или, может быть, ты, — он перегнулся через стол, практически касаясь своим маленьким аккуратным носом лица Тома, — выяснил имя профессора? — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до ушей.       Том усмехнулся, чувствуя эту смесь безоговорочной веры в него, собачьего любопытства и допроса. Чужое лицо было так близко, что Том мог укусить его за щёку. От Валериана, как всегда, пахло дегтярным мылом, чистой постелью и мелиссой, которую он всегда добавлял в вечерний чай.       «О, нет, Вал, я так и не узнал его имя. Зато я узнал, что он придёт на завтрак прямо из могилы, в которую его зароют. Думаю, он просто очень любит поесть, а ты как считаешь?»       Конечно, Том не станет спрашивать чужого мнения.       Но сказать о том, что у него скопилась гора разрозненных фактов о Герое, но ни одной зацепки к его имени, Том не мог. Как не мог и признаться, что уже давно якобы на пути к выигрышу — он не мог с уверенностью сказать, что успеет до выходных, а следовательно, до встречи клуба Слизнорта, вскрыть эту тайну. А уж туда, на первую официальную встречу с Мировым Достоянием, придут все, кто сможет и кому позволят: и высокопоставленные чины с ушами по всем материкам, и друзья Героя, о которых он обмолвился, и вероятные знакомые, обладающие крупицами знаний о прошлом и имени, которых Слагхорн примет с распростёртыми объятиями, даже если те принесут на хвосте сплетни о героическом исподнем.       Из-за этого мысленного процесса Том затянул паузу на пару секунд, чего хватило Нотту, чтобы осознать свою наглость и отшатнуться.       — Ох, конечно, прости. Ты не обязан делиться таким со мной. Я просто предположил.       Удивительно, что Нотт вообще набрался храбрости подойти к нему, но Валериан был одним из тех, кто чаще всего обращался к Тому напрямую. Том уже привык, что хотя Нотт и зажат, но для него не составляло труда интересоваться мнением Тома, в каком бы состоянии и настроении тот не прибывал и, что главное, — какое позволял себе показывать. Именно из таких противоречий и складывалось лёгкое недоверие к нему: он казался пустым местом, но всегда старался оказаться поближе к Солнцу этой космической системы — Тому; он не славился академическими успехами, но задавал верные, неудобные вопросы; молчалив и не имел очевидных друзей, но отлично считывал многие скрытые эмоции Тома; такой непримечательный, но в то же время потенциально опасный, хранящий на дне свои секреты.       И Том до сих пор не знал, что тот прячет, обладая столь полезным даром предсказания.       — Просто недавно выпала Смерть, а сегодня — Колесница, вот я и подумал, что перемены принесли тебе победу, — опустил взгляд на свои руки Нотт. — А на собрании — Луна. Обман. Иллюзия. Я не доверяю ему.       Что ж. Смерть уже выпадала, и в тот раз она символизировала совершенно не смерть Миртл, а кардинальные изменения в Слизерине с появлением Наследника. Лишь совпадение, что именно смерть принесла Смерть, но теперь Том не был уверен, что значения карт не связаны с костлявой старухой. Он силился не засмеяться. Неужели все радостные метаморфозы его жизни связаны с убийством? Если карты имеют в виду крестражи и продвижение по иерархии, то — да.       Но карты не показывали судьбу Тома. Нотт всегда гадал на мир в целом, а не на человека, лишь в своём маленьком уме приравнивая Тома к чему-то большему, вроде всей Школы или даже Британии.       Так какие же изменения несли карты для Тома? Что значит Колесница для мира? Лишь новую веху после падения Гриндевальда, это ясно как день где-нибудь в пустыне.       Так что же повернулось тогда на сто восемьдесят градусов? Только ли политика в отношении цвета магии? Или всё поменялось лишь для Героя, для которого судьба так благосклонно придумала правила? Ведь это он возродился для мира, победив Тёмного Лорда, и для одного лишь Тома, поборов смерть; ведь именно он оседлал колесницу времени и славы, разъезжая на метле при попутном ветре перемен Эекатля. Так почему карты выдали Колесницу лишь сейчас, а не днями ранее, 31 августа? Почему сначала выпала Смерть? Ведь для мира не было никаких противоречивых последствий — лишь вполне определённая радость от субституции власти.       Если только подмена одного главного актёра не оказалась обменом на ещё более отрицательного антагониста.       Том расплылся в широкой, почти безумной улыбке. Герой бы не воскрес без тёмной магии, намного более омерзительной, чем крестражи. А это значит, что на сцену выходит поклонение откровенно ужасным искусствам аморальных инферналов. Это не победа света. Бразды правления ураганом Хуракана могли перейти отнюдь не светлому, но объективно лучшему императору. Герою. Лорду. Министру. Хаосу.       — Это очень важная информация, Валериан, благодарю тебя, — кивнул Риддл и с резким стуком захлопнул книгу. Взмахом магии он отправил её на пыльную полку вглубь Запретной Секции, где они встретились — там точно не будет ничего хуже упоминания крестражей. — Ты уже выбрал свою парадную мантию на приём к Слагхорну?       — Матушка собрала мне мантии на каждый сезон года, — буквально просветлел Нотт, подобно щенку, догоняя стремительно удаляющегося в подземелья Тома.       Тому нужно было срочно назначить встречу с Вальпургиевыми Рыцарями. Пришло время обсудить тактику заполучения самого загадочного волшебника столетия.