2 die 4

Римус

Я не видел Пенелопу всю неделю и, первым делом в свой выходной, я пошёл её искать. Благо знал где. Заметил её издалека, хотя ошибиться было довольно легко. Воскресное утро выдалось довольно тёплым, так что Пэни сидела у озера, скинув мантию и её хрупкие плечики делали её похожей на студентку, однако её длинную косу я ни с кем не перепутаю. — Я присяду? — спросил я и по тому, как девушка вздрогнула, я понял, что за своей задумчивостью, она не услышала моего приближения. — Напугал! Конечно, садись. — она кивнула на место рядом с собой и я опустился на землю, ощущая её напряжение. И сам напрягся. — Пэни… — Римус… Заговорили мы одновременно и остановились, улыбнувшись. Соскучился я по этой улыбке на сказочно-птичьем лице. — Говори первая. — уступил я. Пенелопа вздохнула, утыкаясь взглядом в рябь на поверхности озера, а затем заговорила: — Прости, что избегала тебя, Римус. Просто… я не хотела пересекаться с Блэком, а он почти всегда рядом с тобой. Хотя, откровенно говоря, я и с тобой не очень хотела встречаться, потому что понимала, что ты захочешь меня расспросить. Ты ведь за этим здесь? Я кивнул, но поспешил добавить: — Я по тебе скучал, мы вообще-то друзья. — Друзья. — выдохнула Вейн, соглашаясь со мной. — Но вопросы у меня есть, врать не стану. — Спрашивай. — легко бросила Пэни. Она не выглядела напряжённой, злой или собранной. Она была безмятежна. То ли вид озера её расслабил, то ли она готовилась к этому разговору. А может, всё вместе… — Хорошо. — я выдохнул, подбирая слова. — Что такого сделал Блэк, что ты неделю скрывалась в своих покоях? Пэни обвела взглядом лес, словно решая, какой её ответ меня удовлетворит, но после ответила вопросом на вопрос. — Ты помнишь свою первую любовь? Самую первую свою влюблённость? — я кивнул, резво вспомнив Карли Марш, мою однокурсницу, которая лишила меня сна на третьем курсе. — Помнишь те эмоции? Когда до дрожи в коленях, до спёртого дыхания, до головокружения, до безразличия ко всему кроме объекта воздыхания? — я снова кивнул, не совсем понимая к чему ведёт Вейн. — Сколько тебе лет? — впервые я задался этим вопросом. — Двадцать шесть. — ответила Пэни, давая мне время на подсчеты. По всему выходило, что мы с Сириусом были на последнем курсе, в то время как она — на первом. И пока я пытался притянуть эти данные к сложившейся ситуации, Пенелопа замолчала. Я видел, как её пальцы сжались в кулаки, как плечи чуть дрогнули. Она отвернулась к сумке, будто решив что-то внутри себя, и достала блокнот — тот самый, который я часто видел у неё в руках. Положила его на колени, но не открыла сразу. Несколько секунд она просто смотрела на обложку. А потом — медленно, почти торжественно — раскрыла его и вытянула две фотографии. — Ты тоже меня не помнишь, Римус. — не вопрос, а утверждение. — Я могу это понять. Во-первых, потому что старшекурсникам нет никакого дела до желторотой мелочи, а во-вторых, потому что я сделала всё, чтобы больше не быть такой. — она неглядя вытянула из блокнота две фотографии, на которой была изображена девчушка, лет тринадцати на вид и я едва сдержался, чтобы не ахнуть. Я улавливал схожесть между девочкой на фото и девушкой, сидящей рядом, но почему-то был уверен, что эти двое не могут быть одним человеком. Но это было так. Пэни на портрете была коротко острижена, почти как мальчик, толстые линзы очков, держащихся на горбинке носа, скрывали зелёные радужки, на щеке располагалась большая родинка. Я глянул на идеальное лицо Пенелопы, сравнивая, а она повернула голову из стороны в сторону, позволяя себя рассмотреть. Я вновь опустил взгляд на фотокарточки. На общей фотографии своего курса Пени сильно выделялась. Не только потому что она, видимо, решила достигнуть своего нынешнего роста ещё в детстве, но и потому что форма на ней была размера явно большего, чем на других девочках. Я протянул ей фотографии, не зная, что сказать, а Пэни знала. Девушка обняла себя руками, проводя длинными тонкими пальцами по торчащей ключице и заговорила. — Каждый гадкий утёнок может стать лебедем. Видишь, мне удалось, хоть лебедь и вышел чёрным. — Ты прекрасна, Пэни… — вставил я, но она перебила. — Когда я была ей, — она коротко взглянула на карточки в руках, а затем убрала их в блокнот. — Ты и Сириус учились на последнем курсе. Все старшекурсники впечатлили нас, детей, сильнее прочих, казались такими взрослыми, умными и недосягаемыми, но был один, который впечатлил меня больше остальных. Девушка улыбнулась своим воспоминаниям. — Блэк? — предположил я. — Конечно Блэк. — согласилась она. — Я влюбилась как самая настоящая малолетняя дура и как она же, решила, что он непременно должен узнать о моих чувствах. Не знаю, на что я рассчитывала. Что он влюбится в мою родинку, размером с поле для квиддича? — Пэни усмехнулась, а я похолодел, когда воспоминания обухом ударили меня по голове, но я не стал её перебивать. — Я написала Блэку письмо, в котором описала всё, что чувствую и, конечно, оставила подпись. По лицу вижу, ты помнишь, как он зачитал это письмо в обеденном зале. При всех. Я кивнул, и в тот же миг воспоминания ударили меня, как пощёчина. Я не был в зале в тот момент, но слышал, как об этом говорили. Смех, пересказ, подражания голосу Сириуса — всё это разносилось по коридорам, как зараза. Я тогда подумал, что это просто очередная выходка. Не остановил. Не спросил. Не защитил. И теперь — сижу рядом с той, кого это поломало. — Я бы хотела сказать, что ничего более унизительного со мной не случалось, но это не будет правдой. С того дня моя жизнь превратилась в калейдоскоп унижений и позора. Каждый Мерлинов день меня пихали, обзывали, крали мои вещи из душа, иногда били или подкидывали гадкие зелья в сумку и еду, а затем снова обзывали. Я думала, что после каникул и войны всё забудется, но дети на удивление, злые существа. Меня травили три года. На пятом курсе я уже перестала возвышаться над всеми эйфелевой башней, да и вес куда-то ушёл. Я отрастила волосы, уговорила родителей на магловскую операцию по коррекции зрения и сама сварила зелье, чтобы удалить эту ужасную родинку. И хоть я и перестала быть пугалом, со мной никто не хотел общаться, потому что я и сама этого не хотела. Только в Шармбатоне, на своей первой работе, я нашла друзей и стала той, кто сейчас сидит перед тобой. — Мне так жаль, Пэни. — выдавил из себя я, понимая, что эти слова ничего не исправят. И она это тоже понимала. — Если бы Блэку хватило мозгов тихо прочитать это письмо и, посмеявшись про себя, выкинуть, ничего бы не случилось. — у меня в груди что-то звонко треснуло, когда я увидел как в глазах Пенелопы заискрились слёзы. — Всё было бы иначе. Конечно, все и без него видели, что я далеко не красавица, но никто не издевался, у меня даже были друзья, но после того, как надо мной так посмеялся лорд Блэк со своими дружками… у меня не осталось шансов. — О, Пэни! Меня там не было! Я не… — поспешил оправдаться я. — Я знаю. — одной рукой, она накрыла мою ладонь, а второй смахнула с щеки слёзы, которые полились из глаз. — Ты всегда был лучшим из вашей четвёрки. Притянув девушку к себе, я позволил ей наконец расплакаться, спрятав лицо на моём плече. Её тело вздрагивало от рыданий, а я только и мог, что поглаживать её по спине и сожалеть, что не могу повернуть время вспять и всё исправить. Только сейчас, глядя не на Пэни, а на лужайку за её спиной, я заметил движение. Чёрный пёс трусил по направлению к нам, уши насторожены, хвост чуть опущен. Он чувствовал её боль. Чувствовал мою тревогу. «— Нет.» — подумал я, зная, что наша «собачья» связь донесёт мою мысль до Блэка. «— Почему она плачет?» — голос Бродяги прозвучал в моей голове, тихо, почти виновато. «— Не сейчас, Блэк. Просто уйди.» Он замер, затем сменил курс, исчезая в лесу. Я любил своего друга. Но сейчас — её я любил больше.