2 die 4

Сириус

Я увидел их издалека. Вейн сидела у озера в объятиях Римуса. Без мантии, с косой, как у школьницы. Хрупкая. Тихая. Я не хотел подходить ближе, если бы они говорили, я бы и так всё расслышал, но они молчали. И мне, всего на мгновение показалось, что этих двоих объединяет что-то большее: в конце концов я не спрашивал у Лунатика, какие именно отношения связывают его с Вейн. Разговоров не было слышно, зато были слышны всхлипы — Пенелопа плакала.Не просто слёзы. Настоящие рыдания. И Римус держал её, как будто она могла рассыпаться. Я замер. .«— Почему она плачет?» — спросил я мысленно. «— Не сейчас, Блэк. Просто уйди.» — ответил Римус. Я почувствовал, как его голос дрогнул. От злости? На меня? Я ушёл. Но не смог уйти от себя. Что я сделал? Почему она плачет из-за меня? Я не помню её. Не могу вспомнить. Но она — помнит всё. Мне потребовалось немало времени, чтобы собраться с мыслями и прийти в кабинет Римуса, чтобы наконец-то всё выяснить. Он знал. Пенелопа точно всё ему рассказала иначе там, у озера, он не смотрел бы на меня с такой неприкрытой злобой.

***

Оттягивать больше было нельзя. Безголовый Ник сказал, что Люпин уже пару часов сидит в своём кабинете. Туда я и направился. Римус всегда был стабильным, как часы. Даже в школе, когда мы с Джеймсом устраивали хаос, он был якорем. И сейчас — мне нужен был якорь. Я постучал в дверь и сразу открыл её. — Нам нужно поговорить. — сказал я, не дожидаясь приглашения. Он поднял глаза, и я сразу понял — он знает, зачем я пришёл. — Садись. — сказал он спокойно, отодвинув от себя ворох пергаментов. Я сел. Не знал, с чего начать. Потом просто выдохнул: — Что случилось у озера? Римус молчал, вертя в руках кружку с чаем. Я знал, что он злится. Не как все, крича и кидаясь заклинаниями. Римус всегда злился молча. Я продолжил: — Что я сделал? Почему она так реагирует на меня? Я пытался вспомнить. Но ничего. Ни лица, ни имени… — с жаром выпалил и я и вдруг ощутил, что взгляд поплыл, а в груди, в области сердца разлился какой-то непривычный жар. Всего на секунду, так что я не придал значения. Лунатик отставил чашку и сложил руки в замок, глядя на меня как строгий директор на ученика. Смотрел долго, а затем сказал. — Её звали Пенелопа Вейн. Тогда — просто Пэни. Первый курс. Тихая, незаметная. — он говорил медленно, словно надеясь разбудить во мне воспоминания. — Она влюбилась в тебя, написала письмо в валентинов день. Я замер. — Письмо? — нахмурился я. — Ты зачитал его. В обеденном зале. При всех. Смеялся. Все смеялись. Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Я не помню, Но я знаю, что мог. Я знаю, каким был и это было очень похоже на то, что я мог сделать. — Я… я не думал, что это было так серьёзно. — прошептал я. Римус сидел за столом, его лицо освещалось лампой сбоку, и от этого казалось резче, строже. Он не двигался, только пальцы сжимали кружку. На стене тикали часы, размеренно, почти издевательски — как напоминание, что время идёт, а прошлое не меняется. — Потому что ты не смотрел. — сказал Римус. — Ты жил громко. Она — тихо. И ты её затоптал, даже не заметив. А потом — началось. Издевательства. Травля. Три года ада. — голос Люпина был ровным, но в нём дрожала сдержанная ярость. Я закрыл лицо руками. Я не был монстром. Но я был равнодушным. А это — хуже. — Я хочу поговорить с ней. — сказал я. — Извиниться. — Нет. — резко ответил друг. — Не сейчас, Бродяга. Едва-ли она станет слушать. Ты не знаешь эту девушку, а мне посчастливилось узнать и я всё не мог понять, отчего она… такая. — он не стал пояснять, какая именно. — Теперь понимаю. Если ты правда хочешь добиться её расположения, то дай ей время. Я кивнул. Он был прав. Я не заслужил её прощения. Но я мог попытаться. — Скажи, ты и Пенелопа, вы вместе? — слова вырвались помимо воли. Я не собирался задавать этот вопрос, но меня почему-то это интересовало. — Нет. Я даже не успел договорить фразу: «пойдёшь со мной на свидание», как она мне отказала и это, полагаю, тоже отголоски твоей выходки. Я ничего не ответил. Нечего было сказать. Просто направился к двери. Но стоило мне положить руку на ручку, как всё снова поплыло. Голова закружилась, в ушах зазвенело, а в груди — будто что-то сжалось, как от внезапного падения. Я замер, опираясь на косяк, пытаясь дышать ровно. — Сириус? — голос Римуса был спокойным, но в нём уже звучала тревога. — Всё в порядке? Я выпрямился, отмахнулся: — Да. Просто… устал. — соврал. Или не совсем. Я сам не знал, что это было. Он смотрел на меня пристально, как будто пытался прочитать между строк. Я не дал ему времени — открыл дверь и вышел. Но даже за дверью чувствовал его взгляд. Он знал, что это не просто усталость. А я — не знал, что это вообще. Ночью я не спал. Сидел в кресле у камина, смотрел, как угли догорают, и пытался вспомнить. Пэни. Пенелопа Вейн. Имя ничего не говорило. Лицо — смутное, как тень на воде. Я зачитал её письмо. На весь зал. Я смеялся. Не помню. И это — самое страшное. Я был тем, кем хотел быть: громким, дерзким, любимцем толпы. Но теперь… теперь я вижу, что был палачом. Не с волшебной палочкой — с равнодушием. Я был тем, кто сделает что угодно ради забавы и веселья, ради внимания. А она — была фоном. И я уничтожил её, даже не заметив. Я хотел пойти к ней. Сказать: «Прости». Но Люпин остановил меня. Он прав. Я не имею права вторгаться в её жизнь, но и оставить всё как есть я не в силах. Двадцатилетний Сириус смог бы. Нынешний — нет. Я должен был сделать хоть что-то и потому взял перо. Письмо. С письма всё началось, им же, может быть и получиться всё исправить? Или хоть что-то… Спустя пол часа и пять испорченных пергаментов, я стоял в полумраке коридора, держа в руках сложенный лист бумаги. Пальцы дрожали от напряжения. Я перечитал написанное в сотый раз, хотя знал каждое слово наизусть. За дверью — тишина. Ни шагов, ни голоса. Только слабый свет из-под порога. Я опустился на корточки, медленно. Бумага коснулась пола, и я аккуратно подвёл её под дверь, как будто боялся потревожить воздух. Никаких стуков. Никаких слов. Я просто ушёл.