Цена непослушания

      Проснулся Антон от того, что будто череп его раскалывался на части. Каждый удар сердца отзывался глухой, тяжёлой болью в висках, словно внутри головы кто-то молоточком стучал по наковальне. Он застонал, пытаясь приоткрыть глаза, но свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, резал воспалённые веки, заставляя тут же зажмуриться.       Он лежал на спине, укрытый до подбородка легким одеялом. Постепенно до него начали доходить другие ощущения. Горло саднило и ныло так, будто его натёрли наждачной бумагой. Каждый вдох и глоток вызывал резкую, царапающую боль. Всё тело ломило, как после тяжёлой тренировки, мышцы ног и спины были ватными и непослушными.       С трудом сообразив, что свет слишком ярок для его комнаты, он снова, уже осторожнее, приоткрыл глаза, щурясь. Потолок был не его. Люстра была другой. И комната… Он медленно повернул голову, преодолевая тошнотворную волну головокружения. Строгий, минималистичный интерьер, книжные полки, аккуратно разложенные на тумбочке очки в тонкой оправе, ноутбук… «Комната Арсения», — тупо констатировал мозг, ещё не готовый к сложным умозаключениям.       Память начала возвращаться обрывочными, калейдоскопичными картинками. Дима. Пиво. Холодная банка в руке. Потом виски. Громкая музыка. Идиотское пение. Затем… резкая тишина. И… Арсений. Его лицо, искажённое холодной, немой яростью. И потом…       Антон сглотнул, и тут же скривился от боли. Память услужливо подкинула следующую картинку: он, стоя на коленях перед унитазом, весь в слезах и соплях, а рядом — непоколебимая фигура брата с бутылкой воды. Цикл «пей — два пальца в рот» повторялся с пугающей чёткостью. Унижение того вечера накатили с новой силой, заставив его снова застонать, на этот раз тихо, почти безнадёжно. «Фу-фу-фу. Ну и нахуя? Нахуя я это сделал? Мне ремня блять не хватило или что?!» — пронеслось в голове единственным внятным вопросом.       Он пытался убедить себя, что всё это — просто жуткое похмелье, расплата за вчерашний дебош. Но противная, навязчивая мысль шептала, что ломота в теле и эта адская боль в горле — не совсем от алкоголя. Это было ещё с той прогулки, с холодного ветра, а вчерашнее ледяное пиво и крики просто добили его окончательно.       Он чихнул, и это отозвалось новой пульсацией в голове и спазмом в горле. Сука.       Снаружи, из-за двери, донёсся лёгкий, почти неслышный шорох. Кто-то двигался на кухне. Антон замер, прислушиваясь. Шаги были тихими, но уверенными. Арсений. Кто же ещё?       Медленно, преодолевая слабость и нежелание вообще что-либо делать, Антон сбросил с себя одеяло. На нём были только его собственные боксеры и майка. Кто его раздел и уложил спать, он помутнённо припоминал. Действительно блять, кто?! Кто, если не Арсений, мой любимый братик?       С трудом опустил ноги с кровати. Пол оказался прохладным. Он посидел минуту, собираясь с силами, потом встал. В висках застучало с новой силой, комната на мгновение поплыла перед глазами. Он схватился за спинку кровати, чтобы не упасть.       Шаг за шагом, будто старик, он побрёл к двери, придерживаясь за стену. Ему нужно было пить. Воды. Много воды. Его просто изнутри жгло.       Приоткрыв дверь, он выглянул в коридор. Свет на кухне был включен. Оттуда доносился тихий, размеренный звук — скребок по сковороде. Пахло кофе и чаем. Аромат, обычно такой манящий, сейчас вызвал у Антона лёгкий приступ тошноты.       Сделав глубокий вдох, он поплёлся на звук и запах, чувствуя себя абсолютно разбитым и по-детски беспомощным.       Антон, едва переставляя ноги, побрёл на кухню. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Он замер в дверном проёме, наблюдая за спиной брата.       Арсений стоял у плиты, помешивая что-то на сковороде. На нём были простые домашние штаны и серая футболка, подчёркивавшая рельеф спины. Движения его были точными и уверенными, как всегда. Казалось, вчерашний ураган не оставил на нём и следа. Тишину нарушало лишь шипение масла и мерное тиканье часов на стене.       Почувствовав взгляд, Арсений обернулся. Его лицо было спокойным, даже отстранённым. Он смерил Антона долгим, изучающим взглядом — с ног до головы, заметив бледность, тёмные круги под глазами, не густо.       — О, Антошка проснулся, — раздался его голос. Не громкий, не злой. Но в нём была какая-то странная, приторная сладость, от которой по спине Антона пробежали мурашки. — Ну что, алкаш малолетний, как самочувствие? Головка не трещит? Ничего не болит? Выглядишь просто замечательно, цвет лица просто шикарный.       Антон промолчал, опустив глаза. Ему хотелось провалиться сквозь пол. Каждое слово брата, произнесённое этим сладким, ядовитым тоном, впивалось в него, как игла.       — Чего молчим? — Арсений выключил плиту, отставил сковороду в сторону и медленно, не спеша, обернулся к нему полностью, облокотившись о столешницу и скрестив руки на груди. — Настроение не очень? Или головка побаливает? После вчерашних песен, да? Ты так душевно пел, соседи, я уверен, до сих пор под впечатлением.       — Арс… — сипло попытался что-то сказать Антон, но голос сорвался на хрип.       — Да, я слушаю тебя, — сладость в голосе Арсения начала таять, уступая место холодной, стальной твердости. — Говори. Мне очень интересно услышать, что ты можешь сказать после вчерашнего цирка. Ну? Какие оправдания придумал за ночь? Или, может, тебе вообще нечего сказать? Ты страх-то вообще потерял или действительно бессмертным стал, а?       Он выпрямился и сделал шаг вперёд. Антон инстинктивно отступил назад, наткнувшись на косяк двери.       — Мне… — Антон сглотнул, поморщившись от боли. — Мне просто… не хотелось… — Антон не знал, что придумать. Всё как на зло вылетело из головы.       — А-а-а, — протянул Арсений с поддельным пониманием, но глаза его сузились, становясь ледяными щелочками. — Не хотелось. Ну, конечно! Это же такой железный аргумент! «Не хотелось»! И что? Чего тебе не хотелось? Тебе ремня показалось мало? Ты решил, что это была просто лёгкая разминка, и нужно добавить ещё и алкоголя? На кой хуй, Антон, скажи мне на милость, ты снова меня ослушался? Я тебе что, на пальцах не объяснил, почему нельзя? Или ты решил проверить, сработает ли моя угроза насчёт розог?       Он сделал ещё шаг. Пространство кухни внезапно стало очень тесным.       — Я… я не думал… — пробормотал Антон, чувствуя, как предательская дрожь поднимается по ногам.       — О да, это очевидно! — голос Арсения наконец сорвался на резкость, но он тут же взял себя в руки, лишь скула нервно дёрнулась. — Ты не думал! Ты никогда не думаешь! Ты просто делаешь, что взбредёт в твою голову! Ты вообще представляешь, что было вчера? Я тебя ждал до пяти. Пять, никого. Шесть. Семь. Восемь! Я начал звонить. Ты не берёшь. Я написал Диме — он тоже не отвечает. Я обзвонил всех твоих друзей, всех, кого только знаю! Я объездил полгорода! Снова, Антон! Я был готов уже ехать в полицию с заявлением о пропаже! Я места себе не находил, я думал, с тобой что-то случилось! А оказывается что? — он вскипел, его сдержанность дала трещину. — Оказывается, мой несовершеннолетний брат сидит у своего такого же юного друга и распивает спиртное! Устраивает пьяные вечеринки какие-то! Орёт песни так, что, я уверен, слышно было на три подъезда! И на звонки не отвечает! Ни стыда, ни совести! Полное, абсолютное безобразие!       Последние слова он прорычал уже почти что в лицо Антону, который съёжился, ожидая удара. Но Арсений лишь резко развернулся, чтобы взять себя в руки, и снова обернулся к нему, тыча пальцем в его сторону.       — Ты вообще понимаешь, что твои выходки бьют не только по тебе? Диме теперь тоже достанется от его родителей по полной программе! А я? Я должен был после всей этой беготни ещё и заниматься тем, чтобы из тебя эту хероборину вывести! Стоять над тобой и заставлять тебя пить воду, потому что твой неразвитый, четырнадцатилетний мозг не в состоянии понять, что алкоголь травит твой организм! Тем-более в четырнадцать!       Он снова замолкает, тяжело дыша. Гнев, долго сдерживаемый под маской холодной вежливости, наконец вырвался наружу.       — Ну что? Молчишь? Ничего не можешь сказать в своё оправдание? Как я и думал.       Арсений закрыл глаза на секунду, с силой проведя рукой по лицу, словно стирая усталость. Когда он снова посмотрел на Антона, в его взгляде читалось лишь горькое разочарование и решимость.       Внезапно он резко шагнул вперёд. Быстрое, точное движение — и увесистый, звонкий шлепок обрушился на левую ягодицу Антона.       — Ай! — Антон вскрикнул от неожиданности и боли, инстинктивно схватившись рукой за поражённое место. Боль была хоть и не адской, как от ремня, но очень ощутимой, особенно на фоне общего разбитого состояния.       — Вот именно, «ай!» — бросил Арсений, глядя на него сверху вниз. — Запомни это ощущение. Потому что это — просто цветочки по сравнению с тем, что будет дальше. Сейчас ты пойдёшь в ванную комнату. Умоешься, приведёшь себя в порядок, почистишь зубы и попробуешь прогнать это похмельное говно из своей головы. А потом вернёшься сюда. Мы с тобой позавтракаем, и у нас состоится очень долгий и очень неприятный разговор. После которого ты надолго запомнишь, что значит трепать мне нервы, испытывая моё терпение. Всё понял?       Антон, всё ещё держась за больное место, лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. И вот снова унижение, стыд и страх сковали его горло.       — Я спросил, ты всё понял?! — резко рявкнул Арсений.       — Да! Понял! — сипло выдохнул Антон, вздрогнув.       — Прекрасно. Тогда не задерживайся.       Арсений развернулся и снова подошёл к плите, будто ничего и не произошло. Он включил конфорку, снова принялся за готовку.       Антон постоял ещё секунду, затем, пошатываясь, двинулся к раковине. Он налил себе стакан воды и с жадностью, большими глотками, стал пить. Холодная жидкость обожгла воспалённое горло, но принесла хоть какое-то облегчение внутреннему жжению. Поставив стакан, он, не глядя на брата, побрёл в сторону ванной комнаты, чувствуя на себе тяжёлый, неотступный взгляд, который, казалось, прожигал ему спину насквозь.       Антон заперся в ванной, прислонившись лбом к прохладному зеркалу. В голове гудело, горло саднило, а по спине всё ещё бегали мурашки от того сладкого, ядовитого тона, которым с ним говорил брат. Он умылся ледяной водой, пытаясь смыть и похмельную вялость, и липкий стыд. Почистил зубы, давясь тошнотой от мятной пасты. Взгляд в зеркале был пустым и потерянным. Он выглядел как призрак — бледный, с красными глазами и трясущимися руками.       После, он медленно побрёл на кухню.       На столе уже стояли две тарелки с сырниками, два бутерброда и две чашки: в одной, для Антона, чай, в другой — кофе, для Арсения. Аромат еды, обычно такой манящий, сейчас вызывал лёгкое подташнивание. Арсений сидел на своём месте, дочитывая что-то на телефоне. Он молча указал взглядом на тарелку напротив.       Антон молча опустился на стул.       — Приятного аппетита, — пожелал Попов и Антон ответил ему тем же, начиная кушать.       Арсений встал со своего места, заставив этим действием немного вздрогнуть, напротив сидящего, Антона. Мужчина заметил это, но не придал этому значения. Он подошёл к шкафчику и достал оттуда аптечку, Антон напрягся. Даже очень напрягся.       — Вот, после еды выпей, — Арсений положил перед Антоном таблетку и убрал обратно аптечку, садясь на своё место. Антон с недоверием посмотрел на белый кругляшок.       — Что это?       — Это не отрава, не бойся.       — Что это? — повторил свой вопрос Антон.       — Таблетка от боли в голове. Или тебе уже не надо? Могу забрать.       — Нет-нет-нет, — сразу же запротестовал мальчик, — Спасибо большое.       Потом они начали завтракать в гнетущей, абсолютной тишине. Звук вилки, скребущей по тарелке, казался оглушительно громким. Каждый кусок Антон проглатывал с трудом — не только из-за больного горла, но и из-за кома напряжённости, стоявшего между ними. Арсений ел спокойно, его лицо было абсолютно невозмутимым, будто вчера и утро ничего не произошло. Это спокойствие было страшнее любой бури.       Закончив, Арсений отпил последний глоток кофе, поставил чашку на стол с тихим звоном и поднял на Антона взгляд.       — Когда закончишь — помоешь за собой посуду и придёшь ко мне в комнату, — произнёс он ровно, без тени иронии или злобы. Просто констатировал факт. Затем встал.       Антон лишь кивнул, уставившись в тарелку. Он слышал, как удаляются шаги брата, как закрывается дверь в его комнату.       Оставшись один, он доел уже остывший омлет, запивая его тёплым чаем, и выпил таблетку. Помыл свою тарелку, вилку, кружку, тщательно вытер всё и убрал на место. Каждое движение было механическим, замедленным. Он тянул время, зная, что ждёт его за той дверью.       Мысли лихорадочно метались. Возможные розги. Снова боль. Снова унижение. Нравоучения. Его «месть» обернулась полным и сокрушительным провалом, и теперь приходилось платить по всем счетам с дикими процентами. Страх сжимал горло туже, чем начинающаяся простуда.       Он вышел из кухни и остановился в коридоре. Направо — дверь в комнату Арсения, за которой его ждало неминуемое наказание. Налево — его, хоть и временная, комната. Его территория. Его последний маленький шанс отстрочить неизбежное.       И тут его осенило. Мысль была безумной, отчаянной, самоубийственной. Но именно это и привлекало. Если уж всё равно всё пропало, почему бы не сделать напоследок то, что хочется уже последние несколько дней? Один последний, тихий бунт. Маленькая капля дёгтя в идеальное, правильное утро Арсения Сергеевича.       Он резко развернулся и быстрыми шагами зашёл в свою комнату, притворив дверь. Биение сердца колотилось где-то в горле. Он подошёл к шкафу, отодвинул какую-то коробку с и нащупал в самом углу спрятанный рюкзак, в котором он как раз-таки приехал сюда, и сразу же спрятал подальше от лишних глаз. Там лежало то, о чём Арсений не должен был знать никогда.       Дрожащими пальцами он расстегнул молнию, порылся на дне среди старых фломастеров и блокнотов и нащупал гладкую пачку и холодный пластик зажигалки. Сигареты. Ту самую, но уже полупустую, пачку, которую ему пару недель назад купил старший товарищ со двора «для крутости». Он так и не решился до конца их раскурить, то боялся Арсения, то просто не было настроения. Но сейчас… Сейчас был тот самый момент. «Всё равно убьёт. Но хоть умру с сигаретой в зубах, а не струсившей жертвой», — с горькой усмешкой подумал парень.       Он подошёл к окну, распахнул его настежь. В квартиру ворвался свежий утренний воздух, пахнущий летом и пылью с улицы. Он высунулся, огляделся — под окнами никого не было. Хоть это его и не очень волновало.       Он с наслаждением, с чувством последнего в своей жизни неповиновения, достал одну сигарету, зажал её в зубах, почувствовав странную гордость от этого жеста. Щёлкнул зажигалкой. Пламя дрогнуло на ветру. Он поднёс его к кончику, сделал первую глубокую затяжку.       Едкий, горький дым ударил в лёгкие, вызвав немедленный спазм. Он закашлялся, отвыкший от этого чувства, слёзы брызнули из глаз. Горло, и так воспалённое, загорелось адским огнём. Но он с упрямством продолжал затягиваться, превозмогая кашель. Голова закружилась сильнее, по телу разлилась странная, согревающая расслабленность. Он закрыл глаза, прислонившись к оконному косяку, выпуская струйку дыма на улицу.       Это был его маленький, никем не видимый протест. Его последнее «пошёл ты» в лицо всем правилам, брату и этой несправедливой жизни. Он знал, что это ненадолго. Что скоро дверь откроется и его ждёт страшная расплата. Но пока он стоял у окна с сигаретой в руке, он чувствовал себя хоть на секунду хозяином своей судьбы. Хоть и самой несчастной и короткой.

***

      Антон уже докуривал третью сигарету, чувствуя себя отчаянно смелым. Голова кружилась от никотина и похмелья, горло горело огнём, но он с упрямством глупца затягивался снова и снова, пытаясь выдавить из этого акта бунта хоть каплю наслаждения. Прошло уже минут пятнадцать, и первая паника сменилась тупой безнадёжностью. Ну что ж, пусть будет. Всё равно уже ничего не изменить.       И тут дверь в его комнату резко распахнулась.       — Антон, ну я же просил прийти сра… — гневный голос Арсения оборвался на полуслове.       Он замер на пороге, и Антону показалось, что температура в комнате упала на десять градусов. Взгляд брата метнулся от распахнутого окна к сигарете в его руке, к струйке дыма, которую Антон только что выпустил изо рта. На лице Арсения сначала отразилось чистое, бездонное непонимание, будто он увидел не брата, а инопланетянина, танцующего чечётку. А потом это непонимание сменилось такой леденящей душу яростью, что Антон инстинктивно отшатнулся к окну.       Следующие секунды промелькнули в урагане. Арсений стремительно пересек комнату. Его движение было настолько быстрым и точным, что Антон даже не успел среагировать. Жесткая, обжигающая хватка вцепилась в его запястье. Сигарета с надкушенным мундштуком выпала из онемевших пальцев.       — Ай! Арсений, отпусти!       Но брат уже подхватил падающую сигарету и одним резким движением швырнул её в распахнутое окно.Тлеющий окурок сделал в воздухе дугу и исчез в кустах под окном.       — Ну ты прям в край охуел! — Арсений не кричал. Он шипел, низкий и свирепый, как у разъярённой змеи. Его лицо было белым от бешенства, а глаза горели холодным огнем. — Сигареты?! Прямо у меня в квартире, после всего, что было?! Я же в самом начале тебя предупреждал, чтобы ты эту дрянь даже близко ко рту не подносил! Да ты вообще в своём уме?!       Он не отпускал запястье Антона, сжимая его всё сильнее.       — Я… я просто… — Антон замолчал. Я устал.        — Что просто? — рявкнул Арсений, и от этого звука Антона передёрнуло. — Правду, Антон! Я не хочу слышать ни одной жалкой попытки оправдаться! Алкоголь в четырнадцать лет — это ещё полбеды, я мог бы списать на глупость! Но это… это уже… да я даже не знаю как это назвать! Я же сразу сказал: «Не курить»!       Он резко дёрнул Антона от окна, отшвырнув его вглубь комнаты. Антон едва удержался на ногах, налетев на кровать.       — Ты думал, что будет? Что я приду, и мы мило побеседуем? Или что я придумаю, какое-то более «мягкое» наказание? — Арсений наступал на него, и каждый его шаг казался ударом молота. — Нет, милый мой. Теперь всё. Ты сразу и безоговорочно потерял любое право на снисхождение. Любое! Ты перешёл все границы, какие только можно было представить! Или тебе настольно не нравится своя задница, что ты готов почти каждый день её под удары подставлять? Может, тебе нравится это? Ты только скажи и я хоть каждый день пороть буду! Вот чего тебе, блять, не хватает, я не пойму? Почему ты продолжаешь себя так вести?!       — П-прости…       И тут последовало то, чего Антон даже не ожидал — резкий, смачный подзатыльник, обрушившийся на его затылок. Звон в ушах, новая вспышка боли в голове, которая до этого ещё не прошла, и он пошатнулся.       — Идём! — Арсений схватил его за шиворот майки и потащил к двери, не обращая внимания на спотыкающиеся ноги младшего брата. — Быстро! Я покажу тебе, что значит нарываться на неприятности.       Антон, оглушённый, с горящими щеками и ноющей головой, почти не сопротивлялся. Его маленький бунт длился пятнадцать минут и обернулся тотальной катастрофой, хотя этого он и ожидал. Другого исхода бы точно не было. Это очевидно.       Арсений втолкнул его в свою комнату и захлопнул дверь с такой силой, что задрожали стены. Антон, пошатываясь, сделал пару шагов и замер. Его взгляд упал на угол комнаты, и кровь застыла в жилах.       В углу, прислонённые к стене, аккуратно лежали две длинные, гибкие розги. Рядом, на листе белой бумаги А4, была аккуратно рассыпана небольшая кучка гречки. Он узнал и то, и другое. Всё-таки не забыл и не передумал насчёт розог… Эх… обидно. Интересно, настолько это больно? Если ремнём уже очень больно, то что ими будет?.. А гречка-то зачем? Я помню, что он угрожал ею… Но я не думал, что всерьёз…       Увидев направление его взгляда, Арсений холодно усмехнулся. Злорадства в этой усмешке не было, лишь ледяная, беспощадная решимость.       — Да, — произнёс он, и его голос снова приобрёл то страшное, мертвенное спокойствие. — Всё верно. Это твоё наказание. И если ты думал что я шучу насчёт них, то как видишь, ошибся. И сейчас ты прочувствуешь его сполна. Сначала розги. Потом — гречка. Зато будешь понимать, что мои запреты — не пустой звук. А твоё поведение имеет самые суровые последствия. Всё понял?       Антон не ответил. Он смотрел на розги и на рассыпанную гречку, и по его спине бежали ледяные мурашки. Сейчас всё это начнётся. И он понимал, что это будет надолго. Очень-очень надолго. Он понимал, что это будет больно. Очень-очень больно.       Арсений, не сводя с него ледяного взгляда, медленно подошёл к углу. Он взял одну из розог, сгибая её в руках, проверяя гибкость и прочность. Сухой звук прутика казался в тишине комнаты зловещим.       — Снимай штаны и трусы, и сложи на стул, — его голос был ровным, металлическим, без единой эмоции.       Сердце Антона упало куда-то в пятки, а в горле встал ком. Он замер, не в силах пошевелиться.       — Арсений, пожалуйста, не надо… — его собственный голос прозвучал жалко и сипло. — Я больше не буду! Клянусь!       — Я не повторяю приказы, Антон, — Арсений не повысил голос, но в нём послышалась такая опасная сталь, что Антон инстинктивно отпрянул. — Или ты хочешь, чтобы я сам это сделал? Поверь, тебе это не понравится. И тогда к розгам добавится ещё десяток ударов ремнём. Выбирай.       Угроза прозвучала настолько убедительно и страшно, что всякое сопротивление в Антоне мгновенно испарилось, сменившись животным страхом. Руки его дрожали, пальцы плохо слушались, но он, покорно опустив голову, расстегнул пуговицу на джинсах, потом молнию. Тяжелая ткань сползла по ногам и упала на пол. Он наклонился, подобрал их, затем стянул боксеры и, стараясь не смотреть на брата, аккуратно сложил всё на стул у письменного стола. Воздух показался ему холодным на оголённой коже. Он стоял, сгорбившись, пытаясь прикрыться руками, чувствуя себя абсолютно униженным и беззащитным.       — Ложись животом на кровать, — последовала следующая команда.       Антон медленно побрёл к широкой кровати брата. Он лег лицом в прохладную ткань простыни. Хотелось стать как можно меньше, незаметнее, надеясь, что это кошмар скоро закончится.       — Подложи подушку под бёдра так, чтобы задница была приподнята, — в голосе Арсения на мгновение прорвалось едва уловимое напряжение, но оно тут же исчезло.       Этого унижения Антон вынести уже не мог. Пару слезинок сами потекли из его глаз, пропитывая ткань наволочки.       — Зачем?.. — простонал он. — Ну зачем так?..       — Антон, подушку под бёдра. Давай-давай.       Антон всхлипнул, судорожно вздохнул и потянулся к подушке. Он подложил её под таз, как велел брат. Поза стала ещё более унизительной и уязвимой. Его обнажённые ягодицы оказались приподнятыми, полностью открытыми для ударов.       Он услышал, как Арсений подошёл к углу и взял вторую розгу. Лёгкий стук дерева о дерево — одну брат отложил на тумбочку, запасную. Затем шаги приблизились к кровати.       Антон сжался в комок, вцепившись пальцами в простыню. Он зажмурился, готовясь к первому удару. Но его не последовало. Вместо этого он услышал резкий, пронзительный свист в воздухе. Арсений всего лишь взмахнул розгой, проверяя её хлёсткость. Звук был таким отчётливым и пугающим, что Антон дёрнулся всем телом, и новые всхлипы вырвались из его груди. Вдруг прокатит…       — Арсений, ну прости! Я правда больше не буду! Не надо розог! Пожалуйста! Давай рукой лучше! — он залопотал, пытаясь в последний раз отговорить брата, повернуть всё в привычное, хоть и болезненное, но не такое жуткое русло.       — Молчать, — раздался спокойный, не терпящий возражений голос. — Рукой слишком легко будет. Да и ты снова не поймёшь. Может быть на этот раз я донесу до тебя то, что твоё поведение неприемлемо. Не прокатило…       Антон понял, что всё бесполезно. Его взгляд упал на другую, свободную подушку, лежащую рядом. Он инстинктивно потянулся к ней, прижал к себе, обнял, уткнувшись в неё лицом. Это была его единственная защита, жалкая преграда между ним и надвигающейся болью. Он пытался глубоко дышать, пытался расслабить мышцы, помня смутно, что от этого будет не так больно, но тело его было сковано страхом и напряжением.       Ему удалось сделать один глубокий, прерывистый вдох. И в этот момент он снова услышал тот самый свист. На этот раз короткий, стремительный.       И в следующее мгновение на его обнажённые ягодицы обрушилась адская, жгучая боль. Это было не похоже на удар ремня — широкий, глухой, размазанный. Это было точечное, невероятно острое и пронзительное жжение, будто его кожу пересекла раскалённая проволока. Он взвыл от неожиданности и ужаса, его тело дёрнулось, сбросив подушку из-под бёдер.       — Положи подушку обратно и займи правильное положение, — голос Арсения звучал как приговор. — Этот удар был пробным, чтобы ты просто понимал что такое розги. Дальше будешь считать каждый удар. Опять же, если собьешься — начнем заново.       Антон, уже плача, с отчаянием и трудом пододвинул подушку обратно и снова улёгся в эту позу, заливаясь слезами. Жгучая полоса на коже пульсировала невыносимой болью.       Через секунд пять на него обрушился новый удар, Антон вздрогнул всем телом, выкрикивая счёт:       — Один!       Арсений взмахнул розгой снова. Свист разрезал воздух, и на уже пылающую кожу легла вторая, параллельная полоса адского жжения.       — Д-два! — выдохнул Антон, содрогаясь всем телом. Слёзы текли по его щекам ручьями, образуя мокрые пятна на простыне.       Третий удар пришёлся чуть ниже. Боль была почти невыносимой и острой. Казалось, каждый нерв на его ягодицах кричал от боли.       — Три! — его голос сорвался на визгливый вопль. Он забился на кровати, инстинктивно отползая от источника боли, но уйти-то было некуда. Блять, как же больно! Ну нахуя я вообще эту сраную месть задумал!? Почему с самого начала не поверил, что она была провальной?!       Четвёртый удар розги пришёлся по низу ягодиц. Антон взвыл и, не в силах больше терпеть, резко отдернул одну руку от подушки и прикрыл ею пылающую кожу.       Удары прекратились. В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми рыданиями Антона.       — Руку убери, — раздался спокойный, стальной голос Арсения. — И вернись в исходное положение.       — Не могу! Больно! Очень больно! — захлёбываясь слезами, умолял Антон, не убирая ладони с защищаемого места.       — Антон, я предупредил. Убери руку. Или получишь и по ней.       Угроза прозвучала настолько серьёзно, что Антон, сдавленно всхлипнув, медленно, против собственной воли, убрал дрожащую руку и снова уткнулся лицом в подушку, подставив свою и без того разгорячённую кожу для следующего удара. Его спина уже содрогалась от рыданий.       Пятый удар обжёг его с новой силой.       — П-пять! — он всхлипнул, вцепившись пальцами в ткань подушки так, что вот-вот порвёт её.       Шестой удар заставил его снова вздрогнуть и забиться.       — Шесть! Арсений, прости! Остановись, пожалуйста! Я всё понял! Правда! — он снова, в приступе паники, снова повернулся на бок и прикрыл обеими руками свои ягодицы, чуть ли не сжимаясь в комок на боку. — Больше не могу! Не надо!       Арсений тяжело вздохнул. Он отступил на шаг, и Антон, сквозь залитые слезами глаза, увидел, как брат откладывает розгу на тумбочку. На секунду в его сердце брызнула слабая надежда. Может, всё? Может, он его пожалел? Боже, спасибо!       Но вместо этого Арсений развернулся и направился к шкафу. Антон проследил за ним и похолодел. Из шкафа брат достал не что иное, как свой широкий, толстый кожаный ремень, сложенный вдвое. Блять…       — Нет! Нет, Арсений, прости! Я больше не буду! Руки уберу! Смотри! — он тут же убрал руки, ложа их на подушку перед собой, демонстрируя полную покорность. — Не надо ещё и ремня! Пожалуйста! Я так больше не буду! Прости!       Арсений медленно повернулся к нему.       — Успокойся, Антош. Я не буду бить тебя ремнём. По крайней мере, пока, — его голос был утомлённым, но твёрдым. — Но ты не можешь держать себя в руках. А я не хочу, чтобы ты случайно получил по пальцам или по кистям. Это может быть опасно. Поэтому мы сделаем так, чтобы у тебя не было соблазна прикрываться.       Он приблизился к кровати. Антон, дрожа, отполз к изголовью, но Арсений был быстрее. Он ловко подхватил его за запястья.       — Лежи спокойно. Не усложняй ситуацию, — его тон не оставлял пространства для спора.       Антон, «побеждённый» и «разбитый», перестал сопротивляться. Он позволил брату перевернуть его на живот и поднять его руки над головой. Холодная кожаная петля ремня обхватила его запястья. Арсений затянул её не слишком туго, чтобы не передавить сосуды, но достаточно крепко, чтобы Антон не мог высвободиться. Свободный конец ремня он перекинул через спинку кровати и закрепил, фиксируя руки Антона в одном положении.       Антон лежал, теперь уже полностью беззащитный. Слёзы катились по его щекам и капали на простыню. Он был полностью во власти брата.       Арсений снова взял в руки розгу. Он посмотрел на Антона, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то сложное — может, тень сожаления, может, усталость от необходимости быть таким жёстким.       — Напомню, сейчас будет седьмой удар, — напомнил он счет, и в его голосе вдруг прозвучала едва уловимая нота чего-то, почти похожего на беспокойство. Как будто он и сам не хотел заходить так далеко.       Антон лишь кивнул, сжавшись в ожидании.       Снова свист и седьмой удар обрушился на попу мальчика.       — Семь! — выкрикнул Антон, и его тело дёрнулось, как от удара током. Руки, зафиксированные ремнём, напряглись до белизны в суставах. Он забил ногами по кровати, стараясь хоть как-то справиться с невыносимым жжением. Ноги глухо стучали по матрацу, ритмично отбивая такт его боли. Снова удар. — Восемь! А-а-ай! — он замотал головой, пытаясь отвлечься от боли, но она была всепоглощающей, заполняющей собой всё сознание.       Девятый удар. Розга легла поперёк уже существующих полос, и боль вспыхнула с утроенной силой.       — Девять! — его крик перешёл в истошный вопль. Антон уже даже и позабыл про больное горло. Сейчас это последнее, что его волновало. Он дёргался и извивался, как угорь на сковородке, но ремень прочно удерживал его руки на месте. Ноги беспорядочно колотили по постели, сминая одеяло.       Десятый удар пришёлся по самым нежному и уязвимому месту — месту, где ягодицы уже переходили на бедра. Да я больше вообще никогда мстить не буду!       — Десять! Арсений, хватит! Прошу! — взмолился он, уже почти не надеясь на пощаду.       Но Арсений не останавливался. Он методично, с одинаковыми паузами, наносил удары, и каждый следующий казался Антону ещё больнее предыдущего.       Одиннадцатый. Двенадцатый. Тринадцатый. Четырнадцатый.       Антон выкрикивал счёт, его голос становился всё более хриплым и надрывным. Он уже не плакал, а открыто рыдал, захлёбываясь собственными слезами и слюной. Его ноги продолжали бессильно барабанить по кровати, единственный доступный способ хоть как-то выразить свою боль и отчаяние. Весь мир сузился до свиста розги, рассекающей воздух и жгучей, ужасающей боли. Он потерял всякую надежду на то, что это когда-нибудь закончится.       Пятнадцатый удар. Это был не просто очередной хлёсткий удар — он был сильнее, как заключительный, подводящий чёрту под всем этим ужасом. Раздался короткий, сухой щелчок — и кончик розги, не выдержав напряжения, надломился.       — П-пятн-на-дцать… — с дрожащим голосом произнес Антон, и его голос был уже просто беззвучным шепотом, полным слёз.       Удары прекратились. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь прерывистыми, захлёбывающимися рыданиями Антона. Он лежал, прижавшись мокрым от слёз лицом к подушке, и беззвучно молился, чтобы это поскорее закончилось, чтобы боль утихла, чтобы мир перестал быть таким жестоким.       Вместо нового удара он услышал лёгкий стук отложенной розги о тумбочку. Потом шаги. Руки, зафиксированные ремнём, онемели и затекли, но боль в ягодицах затмевала всё. Он зажмурился, ожидая чего угодно — может, брат сейчас начнёт его отчитывать, может, просто выйдет, оставив его здесь привязанным.       Но пальцы Арсения дотронулись до пряжки ремня. Щёлкнул металл, петля ослабла, и кровь с облегчением хлынула в онемевшие запястья. Антон не сразу смог пошевелить руками, они безжизненно упали на простыню.       — Вставай, — голос Арсения прозвучал устало, но уже без той леденящей стальности.       Антон, всхлипывая, с огромным трудом и болью поднялся. Каждое движение отзывалось жгучей пульсацией в оголённой ярко-алой коже. Он инстинктивно потянулся руками назад, желая прикоснуться, погладить, оценить ущерб, но его остановил резкий голос.       — Руки убрал. Не трогай.       Кожа под пальцами, едва он её коснулся, была обжигающе горячей, а на ощупь он почувствовал чёткие, вспухшие полоски. Он с шипением одёрнул руку.       Арсений взял его под локоть. Его хватка была уже не грубой, а скорее поддерживающей, даже мягкой в какой-то мере. В его глазах, когда Антон рискнул взглянуть, уже не было ярости — лишь усталое сожаление и какая-то тяжелая решимость. Он повёл брата к углу комнаты, к тому самому месту, где на белом листе бумаги лежала аккуратная кучка гречки.       И тут до Антона дошло. Всё ещё не закончилось. Самое страшное было впереди. Сука-а, ну не-е-е-ет…       — Нет… — вырвалось у него сдавленно. — Арсений, нет, прости! Пожалуйста! Не надо! Я всё понял! Я правда всё понял! Я… я долбоёб! Конченый! Я больше никогда! Не надо на гречку! Прости!       Он заплакал с новой силой, упираясь ногами, пытаясь вывернуться из хватки сводного брата, но та была непоколебимой, хоть и не причиняющей боли.       — Прошу! Я больше так не буду! Не буду хамить! Никакого алкоголя! Никаких сигарет! Ничего! Клянусь! — он лепетал, рыдая, готовый упасть на колени и умолять.       Арсений остановился перед ним, заслонив собой злополучный угол. Он отпустил его локоть и встал прямо, заглядывая в заплаканные, полные ужаса глаза брата.       — Успокойся, — его голос стал тише, в нём появились несвойственные ему до этого нотки ласки. — Дыши глубоко.       Антон, с трудом сдерживая рыдания, попытался сделать несколько глубоких, прерывистых вдохов.       — Я понимаю, что тебе больно. И страшно, — начал Арсений, глядя на него прямо. — И мне вообще не хотелось этого всего делать. Ты веришь мне?       Антон быстро, испуганно закивал.       — Но твои поступки… Неповиновение, ложь, алкоголь, сигареты… Это не просто шалости, Антон, и я не раз тебе это говорил. Это дорога в никуда. И я не могу позволить тебе по ней идти. Мне очень больно смотреть на то, как ты травишь свой организм. Сказал же в самом начале, чтобы ты даже близко эту всю дрянь в рот не брал, а ты опять не послушался. И наказание получаешь соответствующе. Я тебя даже о наказании в самом начале предупреждал, а ты мимо ушей пропустил.       — Я знаю… Я понял… Прости… — всхлипнул Антон.       — Вопрос не в том, чтобы я тебя простил. Вопрос в том, чтобы ты сам понял и больше никогда не повторял этого. Чтобы ты доверял мне, даже когда я строг. Чтобы знал, что любое правило — не просто моя прихоть. Оно дано для твоей же безопасности. Понимаешь?       — Понимаю… — прошептал Антон, снова опуская голову. Слёзы капали на пол.       Арсений мягко положил руку ему на затылок, заставив поднять взгляд.       — Ты даёшь мне слово, что это больше не повторится? Никогда? Что будешь думать головой, а не поддаваться на глупые провокации и желание сделать назло?       — Такого больше не будет! Я обещаю. Клянусь! — выдохнул Антон, в его голосе послышалась искренняя, детская надежда на то, что его всё-таки помилуют.       Арсений смотрел на него ещё несколько секунд, изучая его лицо, его глаза, полные слёз и раскаяния. И наконец, он сдался. Суровая маска окончательно спала, обнажив усталое лицо старшего брата, который вовсе не хотел быть «надзирателем» и наказывать Антона.       — Хорошо. Я верю тебе. На этот раз я верю, — он тихо вздохнул. — Наказание окончено. Гречка тебе не понадобится. Да и вторая розга тоже. Так это получается, после гречки он хотел снова меня розгой выпороть?! Ахуеть не встать. Ну тут реально не встать.       Облегчение, хлынувшее на Антона, было таким всепоглощающим, что у него подкосились ноги. Он бы упал, если бы Арсений снова не поддержал его.       — Я хочу домой… к родителям… Отвези меня обратно, прошу, — голос прозвучал жалобно. — Я клянусь, что больше не буду так себя вести. Я устал… Пожалуйста, я хочу домой…       — Тихо, тихо. Всё, уже всё закончилось. К родителям я тебя обязательно отвезу, но чуть позже, — Арсений повёл его обратно к кровати. — Ложись. Нужно помазать, чтобы побыстрее зажило и не так болело.       Антон, всё ещё плача, с огромной осторожностью, с шипением и закусыванием губы, лёг животом на почти прохладную и остывшую простыню. Каждое движение его тела было мучительным, но он стиснул зубы и замер.       Арсений вышел из комнаты и через минуту вернулся с аптечкой. Он сел на край кровати рядом с братом. Антон услышал, как открывается тюбик с охлаждающей мазью.       — Потерпи, будет прохладно, — предупредил Арсений, и его пальцы, аккуратные и осторожные, нанесли на воспалённую кожу густой слой геля.       Антон вздрогнул от неожиданного холода, но почти сразу же почувствовал некое, хоть и не сильное, облегчение. Жгучая боль начала понемногу отступать, сменяясь приятной прохладой, которая постепенно гасила адское пламя на его ягодицах. Арсений намазывал мазь медленно и тщательно, обходя самые вспухшие полосы, его прикосновения были более чем нежными.       Антон лежал, уткнувшись лицом в подушку, и постепенно его рыдания стихли, сменившись прерывистыми всхлипами и глубокими, уставшими вздохами. Пытка закончилась. Его «маленький» и глупый бунт был окончательно и бесповоротно подавлен, но сейчас он чувствовал не злость или обиду, а странное, горькое облегчение и пустоту. И тихую, почти неловкую благодарность к брату, который, в конце концов, сжалился.       Арсений закончил, закрыл тюбик и молча посидел рядом несколько минут, просто положив руку на спину Антона, чуть подальше того места, которое только что было эпицентром боли.       — Антош, почему ты такой непослушный, а? — со вздохом спросил Попов. Я ему столько нервов помотал за эти пять дней, наматерил, много грубил, хамил, не слушался, а он продолжает ласково со мной разговаривать… Хоть и не сразу, конечно, но всё равно… Мне стыдно перед ним…       — Прости…       — Я очень надеюсь, что ты и правда всё осознал, — потом он встал, вытянулся и посмотрел на мальчика. — Ты пока лежи, отдыхай, а я уберу тут всё. И давай-ка успокаивайся. Слёзы вытри, а то так и до температуры не далеко. Сплюнь!       Арсений пошел к углу, аккуратно поднял листик с крупой и унес на кухню. Так же, после, унес и аптечку, и розги.       Антон лежал ещё несколько минут, прислушиваясь к звукам за дверью. Слышно было, как Арсений ходит по квартире, убирает куда-то розги, скорее всего, на комод или в шкаф, куда-то подальше. Потом шаги удалились на кухню — наверное, мыл посуду или разбирался с аптечкой.       Жжение на коже постепенно сменялось глубокой, ноющей болью, которую холод мази уже не мог полностью заглушить. Каждое движение отзывалось эхом во всём теле. Но лежать голым на кровати брата, даже прикрытому, было невыносимо стыдно и некомфортно. Решение пришло само собой — нужно одеться и уйти в свою комнату. Скрыться. Исчезнуть.       Он осторожно, с тихим шипением, сполз с кровати. Прямо сейчас встать было проще, чем минуту назад, но боль всё ещё была оглушительной. Он пошатнулся, схватился за спинку кровати, давая голове перестать кружиться. Потом, скорчившись и стараясь как можно меньше напрягать мышцы спины и ног, он дошёл до стула, на котором лежали его сложенные джинсы и боксеры.       Процесс одевания превратился в настоящую пытку. Каждое движение, каждое прикосновение ткани к воспалённой коже заставляло его закусывать губу, чтобы не застонать. Он натягивал боксеры медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как грубая ткань садится на вспухшие полосы. Потом джинсы. Это было ещё хуже. Пуговицу и молнию он застёгивал уже стоя, согнувшись и опираясь лбом о холодную стену. Было больно, унизительно и до слёз обидно. Но он чертовски понимал, что Арсений поступил правильно. На его месте, Антон бы даже не знал, что сделал бы с братом.       Наконец, одетый, он сделал первый шаг к двери. Походка была странной, скованной, он немного волочил ноги, стараясь не делать лишних движений тазом. В коридоре было пусто.       Антон, не задерживаясь, почти на цыпочках прошёл в свою комнату, притворил дверь и, не раздумывая, повалился на свою кровать лицом вниз. Мягкий матрас принял его с облегчающим стоном. Он уткнулся лицом в прохладную подушку, зажмурился и попытался заставить себя уснуть. Уснуть — значит выключиться. Не чувствовать боли, ни физической, ни моральной. Не помнить унизительных поз, свиста розги и ледяной ярости в глазах брата.       Сон не шёл. Сначала мешала боль — она пульсировала огнём, напоминая о каждом из ударов. Потом пришли мысли. Что он сам во всём виноват. Что его бунт был нелепым и жалким. И самое противное — что Арсений был по-своему прав. Эта мысль ранила больнее любой розги.       Он ворочался, пытаясь найти положение, в котором было бы хоть чуть-чуть легче, и понемногу боль начала притупляться, уступая место всепоглощающей усталости. Слёзы снова выступили на глазах, но теперь это были не слёзы боли, а слёзы полного опустошения и бессилия. С этими мыслями он наконец провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

***

      Его разбудил тихий стук в дверь.       — Антон? Ты спишь? — голос Арсения звучал приглушённо и на удивление спокойно. Антон промолчал, притворившись спящим. Ему не хотелось никого видеть и слышать.       Дверь приоткрылась. Арсений постоял на пороге секунду, молча оценив ситуацию — скомканная фигура на кровати, напряжённая спина, повёрнутое к стене лицо.       — Обед на столе. Выходи, когда проголодаешься. Только давай, чтобы этот обед не стал ужином, — сказал он тихо и так же тихо прикрыл дверь.       Антон не вышел. Он снова уснул, и на этот раз сон был глубже, без сновидений.

***

      Следующий раз он проснулся от того, что в комнате уже начинало смеркаться. В горле снова запершило, голова раскалывалась, а всё тело ломило так, будто его переехал каток. Он с трудом поднялся, и первое, что он почувствовал, — это знакомая пульсирующая боль в мягком месте, напомнившая о себе при каждом движении. Он пошёлся по-утиному в ванную, потом на кухню.       На столе стояла тарелка, накрытая другой тарелкой, чтобы еда не остыла. Куриный бульон с сухариками и котлета на пару. Рядом — стакан с компотом. Арсений сидел в гостиной с ноутбуком, его взгляд был напряжённым, но он скорее делал вид, что работает. Антон молча сел и стал медленно есть. Еда была пресной, но тёплой, и она согрела изнутри. Горло болело так, что каждый глоток давался с трудом.       Закончив, Антон молча помыл за собой тарелку и так же молча, не глядя на брата, побрёл обратно в свою комнату. Он снова лёг на живот, укрылся одеялом с головой и закрыл глаза. Физическое недомогание накладывалось на моральное истощение, создавая ощущение полной выжатности. Голова гудела, в горле першило, всё тело ныло, а загоревшаяся кожа на ягодицах напоминала о себе при каждом неосторожном повороте.       Он слышал, как Арсений ходил по квартире, как звонил телефон и брат коротко, деловито о чём-то говорил, как скрипнула дверь его комнаты. Но всё это было как сквозь толщу воды. Его мир сжался до размеров кровати, до тёмного пространства под одеялом, где можно было просто существовать, не думая ни о чём.

***

      К вечеру стало хуже. Головная боль, которую он глушил с утра, вернулась с новой силой, давя на виски и затылок. Усталость была такой всепоглощающей, что даже поход в туалет казался восхождением на Эверест. Горло саднило и ныло, каждый вдох стал отдаваться лёгким, но противным хрипом где-то глубоко внутри. Он чувствовал, как по телу пробегает то жар, то озноб. Простуда, которую он так упорно игнорировал и которую добил вчерашним пьянством и сегодняшним стрессом, заявила о себе в полный голос.       Но он не хотел ни о чём говорить. Не хотел звать Арсения, просить помощи или лекарств. Он дурак что ли, чтобы добровольно с жалобами на здоровье идти к врачу? Нет, конечно. Он просто натянул одеяло повыше, закутался в него с головой, стараясь дышать ртом, чтобы не раздирать горло, и снова попытался уснуть. Сон был единственным спасением, единственным местом, где не было боли, стыда и этого давящего чувства вины.       И он снова провалился в забытье, тяжёлое и беспокойное, надеясь, что завтра будет хоть немного легче.