Когда жизнь испытывает тебя

На следующий день Гето, спавший всего несколько часов, терзаемый чувством вины и страха перед тем, что Годжо может вспомнить о случившемся, встал рано и, насколько позволял языковой барьер, пошёл купить воды и лекарство от похмелья. Он знал, что Годжо это понадобится. Вернувшись в отель, он увидел, что его друг уже проснулся, и почувствовал, как его сердце снова забилось. Он собирался взглянуть правде в глаза, выяснить, помнит ли Годжо что-нибудь из прошедшей ночи. «Ты не спишь», — сказал Гето, войдя, и его слова прозвучали холоднее, чем он намеревался. «Да, я только что проснулся. Кажется, у меня сейчас голова взорвётся». «Возьми это, это поможет от похмелья», — сказал ему Гето, протягивая ему сумку, которую держал в руке, и бутылку воды. «Спасибо. Знаешь? Понятия не имею, как мы вернулись в отель. Помню только, как мы смеялись в баре, а потом бац, и полная потеря сознания». Услышав эти слова, Гето почувствовал облегчение, которое не смог бы объяснить, даже если бы попытался. Жизнь давала ему шанс – шанс не говорить, ничего не объяснять. Но чувство вины не покидало его, словно пламя, разгорающееся всё сильнее. Годжо продолжал говорить: «Хотя я и не жалею о своей блестящей идее, не могу поверить, что я, Сатору Годжо, не могу выпить больше одного бокала». «Ни одного», — подумал Гето, но предпочел промолчать, пока его друг продолжал говорить. «Никому не говори, ладно? Это... неловко», — сказал он, глядя ему прямо в глаза, его щеки слегка зарделись, что было в нём редкостью, с озорной улыбкой и взглядом, который словно говорил: пожалуйста, пусть это останется между нами. Не говоря этого напрямую. И... и вот тогда Сугуру Гето понял... «Я всё испортил. Я всё окончательно испортил. Чёрт, я даже не могу посмотреть ему в глаза, чтобы снова не поцеловать. Чувствую себя таким идиотом. Зачем я согласился на его идею пойти в этот чёртов бар? Зачем? Чёрт, эта секунда потери самообладания окончательно меня выдала», – подумал Гето, всё больше впадая в панику, пока не понял, что друг ждёт ответа, и заставил себя заговорить. «Я ничего не скажу», — сказал Гето, быстро отводя взгляд; его голос снова стал холодным и отстранённым. «Сугуру... что-то случилось вчера вечером? Ты ведёшь себя странно», — обеспокоенно сказал Годзё. При этих словах сердце Гето едва не остановилось. «Нет, ничего не произошло», — быстро ответил он, пытаясь говорить спокойно, но это ему не удалось. "Ты уверен?" «Я просто устал, вот и всё. У меня ещё и голова болит». Гето чувствовал, что его вот-вот вырвет, и вовсе не из-за похмелья. Ложь другу доставляла ему ужасное чувство, но он ни при каких обстоятельствах не собирался говорить правду. Признаться в этом— означало бы рассказать о своих чувствах и столкнуться с возможностью разрушить дружбу, которой он так дорожил. «Тебе правда было трудно тащить меня обратно в одиночку? Я что, всё усложнил?» — спросил Годжо, пытаясь разрядить обстановку. «Ты всегда всё усложняешь, Сатору», — сказал Гето, слегка улыбнувшись впервые с прошлой ночи. Годжо улыбнулся, и Гето почувствовал, как мир на мгновение застыл. Он едва сдерживал желание поцеловать его, обнять, сказать ему, как много он для него значит. Но он не собирался этого делать. И это чувство съедало его изнутри, делая каждое общение с другом всё труднее и труднее. А потом они начали собираться обратно, ведь в тот же день им предстояло улететь обратно в Токио. Разговор по дороге в аэропорт и в ожидании рейса больше походил на монолог Годжо, чем на полноценный обмен репликами. Годжо заметил это, но решил промолчать. Возможно, он боялся, что может случиться, если копнуть слишком глубоко. Он чувствовал, что что-то не так, но впервые в жизни решил промолчать и сдержаться. В самолете Годжо попытался поддержать разговор, но Гето резко оборвал его: «Сатору, пожалуйста, я устал. Я хочу спать. Я почти не спал прошлой ночью». И, честно говоря, это не было ложью: ему нужно было отдохнуть и привести мысли в порядок, потому что ситуация сводила его с ума. «Ладно, отдохни», — сказал Годзё. Перелёт был долгим, и голова кружилась от попыток вспомнить, что произошло прошлой ночью. «Как ни стараюсь, ничего не могу вспомнить. Только несколько вещей, например, как я шёл по улице, и ничего больше», — думал Годжо, пытаясь вспомнить, пока в какой-то момент усталость не взяла верх, и он не уснул. Когда он проснулся, самолёт уже собирался приземляться, и в голове Сатору Годжо вспыхнуло смутное воспоминание из гостиничного номера: «Скажи мне правду... мы целовались?»