Тотем Лазурного Дракона

* «Сердце». Как и у нас, обозначает не только внутренний орган, но и чувства, и центр событий.

***

Инь Кайян насмешливо окинул Шань Чао взглядом, затем усмехнулся и вышел за дверь. Император полулежал на темно-золотых подушках. На их фоне его лицо в тусклом мерцании свеч казалось еще более восковым и изможденным. Шань Чао собрался преклонить колени, но император с трудом поднял руку, останавливая его: — Любимый подданный, не нужно церемоний... Как в последнее время поживает принц Юн? Принц Юн, не прикасавшийся к воде и еде два дня, конечно, чувствовал себя скверно. Шань Чао помедлил мгновение, но все же честно доложил о ситуации. Император кивнул и спросил: — Еду, которую ему приносят каждый день, проверяют на яд? — Докладываю Вашему Величеству, проверяют. Император поднял покрытые морщинами веки, устремив на Шань Чао пристальный взгляд, вопрошающий: «И что же?» — ... Еду для Его Высочества сегодня лично приобрел Ваш подданный. Император отвел взгляд и тяжело вздохнул. — Князь Юн с детства отличался умом и прилежанием, был скромен и осмотрителен. Зная о своем... происхождении, в дворцовых стенах он вел себя очень осторожно — лишнего шага не сделает, лишнего слова не скажет... Если бы он только укрывал Хэлань Миньчжи — это можно понять. Но в покушение на наследного принца Мы не верим. Этими словами император поставил точку в недавнем громком деле об отравлении наследника. Шань Чао слушал молча, не проронив ни звука. — Только вот императрица его не потерпит. Сердце императрицы... возжелало большего. Дрожащей рукой император потянулся к целебному отвару у изголовья. Шань Чао поднял чашу, сначала отхлебнул глоток, и лишь затем подал ее. Император одобрительно кивнул. — Ли Сянь, князь Чжоу, тоже хороший ребенок. Жаль, что характер у него мягкий и добрый, он не соперник своей матери. Ли Даню, князю Цзи, после Нового года исполнится лишь тринадцать, на него и вовсе нельзя положиться. Если с Нами что случится, заботиться о государстве и алтарях предков придется, видимо, князю Юну. Вы обязаны любой ценой сохранить ему жизнь. Шань Чао твердо ответил: — Ваш подданный понимает. — Ты поднялся благодаря военным заслугам, у тебя чистая репутация и нет личных привязанностей. Потому Мы верим, что ты сможешь это осуществить. Император медленно потягивал горькое снадобье. В покоях дворца Шаньян царила тишина, нарушаемая лишь легким звоном серебряной ложки о дно чаши. — …Ваше Величество, — наконец нарушил почти осязаемую тишину Шань Чао, сделав глубокий вдох, — если Вы действительно хотите спасти князя Юна, почему лишь собираете из кипящего котла убегающую пену вместо того, чтобы вынуть хворост из очага под ним? Эти слова были на грани смертной казни. Услышь их Небесная императрица — и десяти Шань Чао, связанных вместе, не хватило бы, чтобы искупить тягчайшую вину... Рука императора дрогнула. В полумраке было заметно, что выражение его лица слегка изменилось, но, вопреки ожиданиям, он не разгневался, а спокойно переспросил — Ты и вправду так считаешь? — ...Да. Под усами императора медленно проступила улыбка, полная безысходности. — У тебя хватило смелости спросить об этом — видно, Мы не ошиблись в твоих качествах... Но вынимать хворост из-под очага нужно пока пламя не разгорелось. Если огонь под очагом уже полыхает так, что его не сдержать, то, вынимая хворост, можно сгореть самому. Как же быть? ...— Поэтому нужно сначала терпеливо выжидать, как следует подготовиться, и в нужный момент нанести сокрушительный удар, сначала вырвав когти и зубы... Последние четыре слова заставили Шань Чао резко измениться в лице! ...— и лишь затем выкорчевать корень, — закончил свою речь император. Будучи нездоровым, он не заметил реакции Шань Чао. Тот изо всех сил старался сдержать тяжелое дыхание, у него на затылке будто натянулась до предела струна, и даже в висках появилась колющая боль... «Вывать когти и зубы». Император уже задумал лишить императрицу У ее могущества! Когда это началось? Что произойдет дальше в этом окутанном интригами Лояне?! — Наши силы уже на исходе, наследник престола пал жертвой клеветы, князь Юн балансирует на лезвии меча, придворные чиновники плодят фракции и грызутся между собой... Если бы сейчас не было любимого подданного Шань, Мы даже не знали бы, в чьи руки вручить жизнь принца Юна. — Наши дни сочтены, наследник пал жертвой клеветы, князь Юн балансирует на грани жизни и смерти, а чиновники погрязли в распрях и интригах... Если бы не ты, любимый подданный, мы и не знали бы, кому доверить жизнь князя. Император с трудом поднял руку, Шань Чао поспешно подошел и преклонил колено. Он вдруг почувствовал, как эта ледяная и мягкая рука похлопала его по плечу: — Твою преданность и отвагу, любимый подданный, принц Юн, несомненно, видит, и в будущем она непременно будет вознаграждена. Шань Чао пробормотал: — ... Этот подданный лишь верно служит империи и не помышляет о вознаграждении... Император понимающе улыбнулся, с усилием снял с запястья браслет из нефритовых бусин; каждая из них была алой, как кровь, а в середине браслета качалась подвеска в виде нефритового тигра размером с ноготь: — Это тебе в награду, любимый подданный. Возьми. Шань Чао принял браслет и услышал над собой уставший голос императора: — Если в будущем ситуация выйдет из-под контроля, до такой степени, что Восточную столицу охватит бедствие войны, ты сможешь с помощью этой вещи связаться с уездным князем Ин, Ли Цзинъе, и другими. В его руках находятся десятки тысяч бывалых воинов его деда Ли Цзи... Ты поведешь войска в бой. Мы доверяем тебе. Император прикрыл рот и глухо закашлялся. Потом с трудом успокоил кашель и отмахнулся, показывая Шань Чао, что все в порядке: — Уже поздно, ступай. И позови назад мастера Инь. Шань Чао сжал нефритовый браслет, с усилием выровнял сбившееся дыхание, почтительно склонился в поклоне и, не проронив ни слова, развернулся и вышел. *** В это время в боковом зале дворца Шаньян распахнулась дверь, и Се Юнь, взметнув рукавами, переступил порог. В этот момент заброшенный задний двор был безлюдным и тихим, только бамбук и кипарисы отбрасывали на землю переплетающиеся бледные тени. Се Юнь прошел вперед по галерее, но вдруг остановился. Прямо перед ним спиной к нему стояла массивная фигура. Не оборачиваясь, человек небрежно протянул: — А-Юнь... — ... — Се Юнь нахмурился и не ответил. Инь Кайян не придал этому значения, оглянулся и посмотрел в направлении, откуда шел Се Юнь: — Ты закончил со своими делами? Они долго стояли в лунном свете друг напротив друга. Наконец Се Юнь усмехнулся и поднял руку, вынув ее из рукава. Стало видно, что его изящные пальцы и ладонь залиты кровью и сжимая некий предмет, отчетливо видимый в свете луны. ...Это было ни что иное, как бьющееся, еще горячее сердце! — Раз ты был здесь все это время, почему же не вошел? — Зачем мне входить? Разве не ваше с ним личное дело? — задал встречный вопрос Инь Кайян. Се Юнь прищурился, не отрывая от него взгляда. Тот лишь равнодушно пожал плечами: — Что, по-твоему, я должен был войти и остановить тебя? — На твоем месте я бы так и поступил. Инь Кайян с внезапным интересом оглядел Се Юня — будто видел его впервые — и лишь спустя несколько мгновений, потирая подбородок суставом пальца, усмехнулся: — Есть одна вещь, которую я никогда не мог понять. Раньше Хэлань Миньчжи без конца тебя донимал, но ты так по-настоящему и не разобрался с ним. Три года назад, когда его приговорили к смерти в Чжаочжоу, по твоему характеру, ты должен был бы лично выехать из столицы и, преодолев тысячу ли, лично придушить его своими руками. Но ты этого не сделал, и даже потом не послал людей вскрыть его гроб и надругаться над телом, что позволило ему ускользнуть и вернуться в столицу... ...— И только сегодня, когда своими действиями он чуть не навредил Шань Чао, ты наконец расправился с ним, — Инь Кайян насмешливо продолжил: — Что это за странная психология, А-Юнь? Се Юнь держал в руке постепенно остывающее сердце, тяжелые капли крови медленно падали с его пальцев на землю с влажным звуком. — Не знаю, — наконец проговорил он. — Возможно, некоторые, хоть и глупы, но не настолько, чтобы заслуживать смерти. Инь Кайян же поднял руку и почти касаясь указательным пальцем межбровья Се Юня, с улыбкой произнес: — Признай, наша главная разница в том, что у тебя есть жалость к слабым, а у меня ее нет. — ... — Се Юнь промолчал, отклонив голову от его пальца: — Ты дожидался меня здесь глубокой ночью только ради этого? Что касается Инь Кайяна, этот человек иногда имел склонность совершать поступки, которые на первый взгляд казались совершенно бессмысленными. Когда он не задушил маленького Лазурного иньтяня, а привел его в «Темные врата», можно считать одним из таких поступков. Однако сейчас, достигнув своего уровня могущества, даже будь он и впрямь не в своем уме, он приобрел право свободно следовать своим спонтанным прихотям. Из странности это превратилось в привилегию. Се Юнь одной рукой незаметно обхватил рукоять Тайа за спиной, но вдруг услышал, как Инь Кайян неспешно произнес: — В день убийства наследника престола во дворец Сюаньян пришел императорский указ, с требованием указать, чьим днем рождения является третье число четвертого месяца... — Мой, — усмехнулся Се Юнь. — Так ты пришел получить награду? Инь Кайян приподнял бровь. — Я не стану благодарить тебя за признание очевидного, — ледяным тоном произнес Се Юнь. Однако Инь Кайян лишь убрал палец, который все еще держал у головы Се Юня и покачал головой: — Ошибаешься. Мне нужна от тебя не благодарность, а... другой человек. ...— Прямолинейный простак с сердцем, тонким как бумага, и судьбой, достигающей небес... Тот запальчивый юнец. Прожив долгие годы в Чанъане — в сердце власти — Се Юнь мгновенно уловил скрытый смысл его слов. На его лице отразилось явное презрение: — О? Мастер Инь, который десятилетиями ставил только на императора, теперь увидел его угасание и спешно ищет запасной путь, да? — Думай, как знаешь, — равнодушно бросил Инь Кайян. — Не забудь передать тому простаку мои слова. Скоро и ему понадобятся «Темные врата». С этими словами он развернулся и направился к выходу из двора. Его силуэт в ночи выглядел элегантно и беззаботно. Се Юнь, неотрывно следивший за ним, прищурился и внезапно окликнул: — Стой! Инь Кайян обернулся — и как раз в этот момент Се Юнь, сделав шаг вперед, с силой впихнул в его руку окровавленное сердце! Инь Кайян: «...» Но Се Юнь приблизился к его уху, уголок губ изогнулся в едкой усмешке. Со стороны поза выглядела до неприличия двусмысленной, и только Инь Кайян мог расслышать слова, полные яда и злого подтекста: — Это по праву твое, держи. Вдалеке Шань Чао внезапно замер, резко прищурив глаза. В лунном свете четко были видны силуэты двух мужчин, стоящих друг напротив друга. Инь Кайян слегка развернулся, а Се Юнь намеренно подался вперед, сократив расстояние между ними так, что это можно было описать словами «щека к щеке». Руки их были сцеплены — оттуда, где стоял Шань Чао даже было видно, что их ладони тесно сплелись друг с другом. Мозг Шань Чао, до этого переполненный хаотичными мыслями, будто внезапно опустел. Сознание стало абсолютно чистым, он даже забыл, что хотел подойти. «...Мастер Инь сказал, что он знает только двоих, рожденных в третий день четвертой луны... Второй — командующий стражей Северной управы, Се Юнь...» «Как ты смеешь! Ничтожный раб, как ты посмел назвать главу Инь по имени?!» *** Шань Чао и сам не понимал, что происходит; его тело, словно по собственной воле, дрожа, шаг за шагом отступало, и, когда он пришел в себя, то стоял уже у задних ворот дворца Шаньян... Его грудь тяжело вздымалась, носоглотку саднило от учащенного горячего дыхания. Тут сзади раздался голос: — Генерал Шань? — Кто здесь?! — резко обернулся он, и голос его прозвучал почти жестко. В следующий же миг прямо на него, со свистом рассекая воздух, устремился невероятно острый клинок, который в кромешной темноте, словно из ниоткуда, возник прямо перед глазами!