Тотем Лазурного Дракона

* «Сожаление» (有悔). Самая очевидная трактовка.

Полная идиома: 亢龙有悔 «Дракон на вершине познает сожаление». Это вторая отсылка, тоже будет описана в главе.

Смысл идиомы в том, что все движется циклически, за взлетом неизбежно следует спад. Дракон, взлетевший на самую вершину, испытывает сожаление, потому что оказывается в одиночестве, и ему некуда больше двигаться, кроме как вниз.

Она является предостережением для человека, который отчаянно стремится к вершинам. Оказавшись на пике, он рискует обречь себя на одиночество и неизбежное падение. Человек, не продумавший пути для отступления, дальнейшего развития, познает сожаление, раскаяние в своей чрезмерной уверенности и в том, что не подготовился к неизбежному спаду.

И тут кроется неявный подтекст о драконе, который взлетел на самую вершину и был слишком уверен, что все случится как задумано.

***

Лунъюань в мгновение ока был выхвачен из ножен; сверкнула ослепительная белоснежная вспышка, и налетевший ворон был разрублен надвое с головы до хвоста! Несколько раз с хлопанием взмахнув крыльями, он рассыпался на множество фрагментов, бесшумно исчезнувших в воздухе. Мин Чуньянь отступил на полшага: — ...Генерал, Вы в порядке? — ... — несколько секунд Шань Чао молча переводил дыхание; спустя мгновение он выпрямился: — Господин Мин? Мин Чуньянь встряхнул свой веер из синих перьев, который использовал для своих мистификаций, и, прищурившись, улыбнулся: — Я увидел, как генерал Шань идет здесь один, рассеянный, неуверенной походкой, и подумал, не случилось ли чего... Не удержался и пошутил. Прошу у генерала прощения. Однако тон Шань Чао был настороженным и холодным: — С такими шутками Вам лучше быть поосторожнее. Ваш слуга обременен небольшими делами, позвольте откланяться С этими словами он развернулся и ушел. — Эй... — Мин Чуньянь тут же потянулся и ухватил его: — Ночь такая длинная, куда Вы спешите, генерал? Давайте поболтаем немного? — ... Это первый чародей Чанъаня, пользующийся доверием императора и императрицы, или сводня с берегов реки Циньхуай, заманивающая клиентов? — Раз встретились, значит между нами есть связь. Когда генерал был еще в пеленках, он проделал долгий путь из Чанъаня в Северную пустыню, а больше десяти лет спустя вернулся из северных песков в Чанъань. Все, кого Вы встретили на своем пути — императоры, полководцы, талантливые люди и чарующие красавицы — связаны с Вами судьбой. Так почему бы нам не остановиться и не поговорить? Мин Чуньянь, хихикая, прикрыл половину лица веером: — В любом случае, впереди у генерала долгий путь к вершинам, что значит задержаться на пару мгновений? В ночной тьме лицо Шань Чао медленно изменилось. Он поднял меч Лунъюань, и его острие с металлическим звоном уперлось в землю: ... — Откуда Вам известно, что в младенчестве я был отправлен из Чанъаня в Северную пустыню? Мин Чуньянь прищурился. Се Юнь тоже часто так разглядывал людей, но когда это делал он, его взгляд был холодным и острым, а вот на лице даоса появилось неописуемо лукавое выражение: — Генерал, теперь Вы готовы поболтать? — ... — Сегодня ночью тучи закрыли небо, лунный свет то скрывается, то появляется, похоже, завтра в Лояне погода переменится. — ... — Сезон сливовых дождей, тоска и духота... В последнее время постоянно такая сырость… — О чем Вы, в конце концов, хотите поговорить? — наконец не выдержал Шань Чао. Мин Чуньянь развел руками: — Его Величество при смерти. — ... — Нынешний вызов генерала на допрос Его Величества, вероятно, связан с князем Юном? — Мин Чуньянь усмехнулся. — Если князь Юн взойдет на престол, он непременно будет благодарен генералу за спасение жизни, но к Небесной императрице он точно будет питать лютую ненависть. Когда новый император взойдет на трон, он неизбежно начнет расправляться с прежними недоброжелателями, а все знают, кто самый способный и преданный сторонник императрицы... — Хотите уговорить меня убрать князя Юна? — насмешливо спросил Шань Чао. — Нет-нет, вовсе нет, — невозмутимо продолжил Мин Чунъянь. — Я лишь хотел узнать, считает ли генерал разумной поговорку «Новый император — новые чиновники», подобно принцу Юну? Первой мыслью Шань Чао было: «Неужели этот предсказатель опять не в себе?» Но затем он внезапно уловил более глубокий, скрытый и оттого леденящий душу смысл, стоящий за непонятным вопросом Мин Чунъяня. — Того, кого можно использовать на благо, не следует судить за прошлые позиции, как, например, первого советника Дай и других, которые в прошлом поддерживали наследного принца. — Шань Чао сделал небольшую паузу, внимательно изучая Мин Чунъяня, и добавил: — Лучше иметь при дворе талантливых чиновников, которые будут спорить, чем толпу подхалимов, согласных во всем. Тот, кто стоит у власти, должен уметь терпеть инакомыслящих... Эти слова когда-то сказал командующий Се. — Кто бы ни взошел на престол, князь Юн или Небесная императрица, я уйду и заберу Се Юня с собой. Просто сейчас сложная ситуация, и все, что делает каждый из нас, обусловлено необходимостью. Дальнейшие разговоры бессмысленны, — Шань Чао снова сменил тему. — Дворец — не место для бесед, господин Мин, идите отдыхать и разрешите откланяться. В глазах Мин Чуньяня мелькнул странный блеск. Он кивнул: — Командующий Се был прав. Я тоже так считаю. Шань Чао повернулся и пошел прочь, как вдруг снова услышал за спиной вздох Мин Чуньяня, и его голос, который совсем рядом, казалось, прямо в его сознании произносил слово за словом: — Раз уж генерал помнит добро, я по-дружески помогу Вам, чтобы завтрашняя буря не затянула Вас, сделав напрасной жертвой... Шань Чао с недоверием повернул голову и в тот же миг почувствовал, как теплый ветерок коснулся его затылка, словно ласковые незримые пальцы. — Ты... Мин Чунъянь, улыбаясь, стоял в нескольких шагах от него с невинным, полным недоумения лицом: — Генерал, что-то не так? На мгновение повисла напряженная пауза. Наконец Шань Чао отвел взгляд и бесстрастно произнес: — Ничего, прошу прощения, мастер. С этими словами он быстрыми шагами удалился. Лишь когда силуэт этого холодного и статного человека скрылся в ночной темноте, Мин Чунъянь убрал улыбку и, повернув руку, посмотрел на зажатый в ладони предмет. Это была Игла успокоения духа из мистического золота, испускающая мелкие искорки и все еще хранящая тепло, накопленное за многие годы, которые она находилась в глубинах кровеносных сосудов. *** Спустя время, достаточное для трапезы, у ворот усадьбы принца Юна дежуривший заместитель генерала вздрогнул и проснулся, услышав с дальнего конца улицы цокот копыт. А затем приблизился знакомый высокий силуэт, склонившийся над спиной лошади. — Великий генерал! — заместитель в панике распахнул дверь и бросился бежать, за ним поспешили остальные солдаты. Черный конь с громким ржанием остановился и встал на дыбы, и человек с седла бессильно рухнул на землю! — Генерал! Все присутствующие пришли в ужас, столпившись вокруг, чтобы поддержать его. Они увидели, что Шань Чао, сжимая грудь, тяжело дышал, его лицо было смертельно бледным, покрытым холодным потом, губы непрерывно дрожали, и он не мог вымолвить ни слова. Очевидно, умный боевой конь сам принес его обратно. Окружившие его гвардейцы были вне себя от ярости и шока. Они решили, что Шань Чао стал во дворце жертвой тайного покушения императрицы. Они не посмели сразу поднять шум — поспешно отнесли его в спальню и сняли легкие доспехи. Однако на теле Шань Чао не было ни ран, ни следов крови, и заместитель генерала заподозрил отравление. Его лицо исказилось от тревоги, он закричал, чтобы позвали лекаря, и повсюду искал серебряную ложку, чтобы надавить на корень языка и вызвать рвоту. — Генерал! Держитесь любой ценой, генерал! Гонца ко дворцу — доложить императору! Быстро!.. Шань Чао из последних сил приподнялся, схватив заместителя, сухожилия на его руках натянулись, как у тонущего человека, борющегося за жизнь. — ...Се... Вокруг царил полный хаос, заместитель чуть не плакал: — О чем говорит генерал? Шань Чао изо всех сил вцепился в свой затылок, впившись ногтями в кожу шеи. Его взгляд был плавающим, несфокусированным — перед глазами проносились бесчисленные пейзажи, превращавшиеся в тусклые цветные пятна, и поднимающиеся вихри песчаной бури. Последняя Игла успокоения духа была извлечена. Та самая игла, которая, запечатывая память, двадцать лет была глубоко скрыта его в плоти и крови, которую он считал неотъемлемой частью своей души, была утрачена; как будто печать, потерявшая с годами блеск и прочность, в эту грозовую ночь в Восточной столице Лояне наконец полностью отвалилась. Почтовый сокол перенес его сквозь тысячи гор и рек в давно ушедшую юность, и бесчисленные тайны, которые уже невозможно было отыскать, наконец полностью открылись перед ним. — Се... Юнь... Шань Чао издал мучительный стон, перед глазами потемнело, и он погрузился во тьму. *** Он был словно путник, пробирающийся сквозь темный каменный коридор. Но вот в глубине долгой, бесконечной тьмы внезапно вспыхнул свет, и палящее солнце, неся с собой волны знойного воздуха, обрушилось на него... Под ногами расстилалась безграничная пустыня, издалека постепенно приближались клубы взметаемой песчаной пыли, словно с самого края небес мчались к ним бесчисленные всадники. Молодой человек с глубокими и прекрасными чертами лица в грубом белом льняном плаще обнажил меч, а у его ног на раскаленном песке распластался покрытый с головы до ног кровью юноша, хрипло умоляющий в отчаянии и все еще цепляющийся рукой за лодыжку молодого человека. Сознание Шань Чао парило в воздухе, он в нелепом отчаянии качал головой, издавая тяжелые вздохи. ...Это было прерванное воспоминание десятилетней давности, бездна, в которой были погребены все тайны. И в этот миг она вновь разверзлась перед ним. — Сегодня Лунъюань заберет твою жизнь. Желтые пески взметнулись, затмив небо и солнце, и ослепительно сверкнувший клинок, выпустив волну убийственной ци, обрушился с небес. В пустоте Шань Чао наконец излил всю свою боль этих десяти лет в отчаянном крике: — Нет!!... Но в следующий миг давно утраченная история полностью развернулась перед ним, показывая истину, полностью противоположную всему, во что он верил все эти годы. Вот в зрачках юноши, лежащего на дюне неподалеку, отразился стремительно приближающийся клинок; и вот, за мгновение до смерти, словно от внезапного понимания, его взгляд вспыхнул глубокой надеждой и ликованием. Тут же, пошатываясь, он поднялся и отчаянным рывком с пугающей силой, рожденной в безвыходной ситуации, приблизился вплотную к Се Юню. В тот же миг, словно репетировал это тысячу раз, он ударил по определенной точке на руке Се Юня! Дзинь!!.. Меч Тайа выскользнул из рук и со глухим стуком упал на песок. В следующий миг Се Юнь схватил ученика и, будто в ярости, резко толкнул. Их слаженные действия и взаимопонимание были доведены до совершенства. Словно споткнувшись, молодой человек столкнул изможденного юношу с вершины дюны! — Вестник Юнь! Подлетел на коне всадник, вздымая облако пыли, на ходу натянул поводья, и под пронзительное ржание коня выкрикнул: — Что случилось? Все ко мне! Этот парень сбежал! Подъехали еще с десяток всадников и спешились, Се Юнь наклонился, поднял Тайа. Пока он поднимал голову, на мгновение в его глазах мелькнула убийственное намерение, затем, подняв взгляд, он бесстрастно произнес: — Я недооценил противника. Он подошел к ним с Тайа в руке. Командир конного отряда не заметил его, громко отдавая приказы подчиненным обыскать дюны, и только когда его накрыла тень подошедшей фигуры, он с легким удивлением и безо всякой опаски повернул голову: — Вестник Юнь, Вы... Вжик!.. Тайа пронзил его насквозь. Командир отряда закатил глаза и рухнул. Се Юнь схватил поводья, вскочил в седло и, под крики и поднявшийся вокруг хаос, пришпорил коня, используя считанные мгновения, пока все были в растерянности. Он натянул лук, выпустил стрелы и убил нескольких человек подряд. Оставшиеся всадники попытались атаковать, но под сокрушительным натиском Се Юня были обращены в бегство и все перебиты! Се Юнь резко дернул поводья, оставив позади на желтом песке груду тел, помчался с вершины дюны вниз, и, проносясь мимо зарослей колючек, наклонился, схватил находящегося почти без сознания юношу и на ходу втащил его на коня. — Наставник! — юноша с лицом, перемазанным пылью и кровью, прижался щекой к спине Се Юня и, сдавленно всхлипывая, проговорил: — Я правда думал, что ты хочешь меня убить... Пока не увидел тот прием, которому ты меня учил... На юном лице Се Юня, под порывами свирепого пустынного ветра, мелькнула горькая улыбка: — Надо быстрее уходить. Я уже несколько раз затягивал с выполнением приказа. Твоя мать наверняка послала не только этот отряд для проверки. Если поймают, нам обоим придет здесь конец. Юноша с усилием приподнял голову, вдохнул, с трудом сглотнув горькие слезы, и улыбнулся: — Если умирать с наставником... По крайней мере, смерть нас соединит, о чем тут можно жалеть? Се Юнь отчаянно гнал лошадь вперед; казалось, он хотел что-то сказать, но в итоге лишь беззвучно вздохнул. — Наставник? — Что? — Как называется тот прием, который ты использовал? Конь, взбивая пыль копытами, уносил их вдаль, голос Се Юня рассеивался в ветре и уносился с ним через бескрайние пески к небесам: — Если вложить всю внутреннюю энергию в однин удара, его мощь будет предельно велика и непобедима. Но момент мощи не может быть вечным. Достаточно поразить точку Чицзе на руке, чтобы легко его обезвредить. Поэтому использование мощи этого удара несет в себе и сожаление от его уязвимости. Он может служить для сговора двоих, для притворной атаки и подставного поражения… …— Недосягаемо благородный не имеет статуса, безраздельно властвующий не имеет народа. Мудрый находится внизу, и нет у него прислужников. Это называется «Дракон на вершине познает сожаление». Сговор двоих, притворная атака и подставное поражение... В пустоте зрачки Шань Чао резко сузились, затем он распахнул глаза в недоуменном недоверии. В это мгновение в его сознание сквозь пласты времени прорвалась сцена кровавого поединка на горе Тайшань восемь лет назад и вновь ясно предстала перед его глазами... На арене состязаний, уже превратившейся в руины, Се Юнь, тяжело дыша, пошатываясь, подошел, словно бормоча что-то, а затем, вложив все силы, замахнулся мечом Тайа. Острие меча с высоты устремилось прямо в сердце Шань Чао, и в тот миг все детали приема совпали с воспоминаниями из бескрайней пустыни — даже угол атаки меча был точно таким же! Но на этот раз его прием был встречен не легким нажатием ученика на точку Чицзе на руке, а ударом меча Лунъюань, который насквозь пронзил его грудь. — Се Юнь!!! Шань Чао, столкнувшись с ужасающей правдой, в отчаянии протянул руку, издав душераздирающий вопль, подобный реву раненого зверя. Но все было напрасно. Он мог только беспомощно наблюдать, как в его воспоминаниях Се Юнь с горы Тайшань восьмилетней давности оседает на колени, а затем безвольно падает на землю. ...В тот миг, когда кровь залила все вокруг, взгляд Се Юня, устремленный на него, был полон боли и ошеломленного недоумения. И только сейчас, спустя столько лет, Шань Чао наконец понял — почему.