Верный рыцарь из старых сказок

«Не задерживайся сегодня», – пишет Ив и добавляет эмодзи-поцелуйчик. «Не буду», – обещает Малкольм. Он знает: раз Ив просит не задерживаться – значит, ей это важно. И что бы она ни задумала, сегодняшние рабочие «трофеи» Малкольма не помешают осуществлению ее замысла. Задержание особо опасного преступника прошло не совсем гладко. Трещина в ребре не дает даже глубоко вздохнуть без вспышки острой боли, а по груди растекается обширный чернильно-фиолетовый синяк. Малкольм позволяет себе поморщиться от выстрелившей в груди боли, растекающейся под кожей и вгрызающейся в кость, пока Ив обнимает его при встрече и не видит его исказившегося лица, но не позволяет мышцам напрячься, ни малейшим движением не выдавая охватившей тело муки. Когда Ив отстраняется, Малкольм уже вновь улыбается мягко и тепло, как всегда улыбается ей. – Сюрприз, – Ив указывает на собранную корзину для пикника и сложенный сверху объемный плед. – Мы едем смотреть на звёзды. – О. На этом красноречие Малкольма заканчивается. «Смотреть на звёзды» звучит как что-то слишком нормальное, обескураживающе-нормальное; как что-то не из его жизни. Зато это нормальное и романтичное занятие великолепно вписывается в жизнь Ив. А Малкольм тоже ужасно хочет в нее вписываться. – Моя очередь устраивать романтический сюрприз, – улыбается Ив, чмокнув его в губы. И Малкольм чувствует себя куда счастливее, чем, на свой строгий взгляд, когда-либо заслуживал. В машине Ив устраивает голову на его плече. Боль бьется о грудную клетку тяжелыми морскими волнами в такт движению автомобиля и их дыханию. Малкольм ведет машину – как всегда предельно бдительно и аккуратно, несмотря на очередную бессонную ночь, – и слушает, как прошел день Ив. После рассказывает о своем – опуская выстрелы, удары и трещину в ребре, оставляя едва ли не одни только кофе с пончиками, привычно перехваченные в участке в компании коллег. – Тебя послушать, так вы там только и делаете, что гоняете кофе, – смеется Ив. – Не только, – с деланной серьезностью отвечает Малкольм. – Еще мы с умным видом соединяем красными линиями фотографии на доске. Ив хохочет, крепче прижимаясь к его плечу, и Малкольм делает над собой титаническое усилие, чтобы проигнорировать вибрирующую, словно бы дробящую кости боль в треснутом ребре. За смех Ив он заплатил бы и дороже. Любую цену. Малкольм расстилает плед в густой траве и открывает бутылку легкого розового вина. Каждое движение вгрызается в трещину в кости, но он не пытается себя щадить – старается лишь сделать всё идеально. Уютно и красиво. Достойно Ив. После они, точно в романтическом фильме, сидят на пледе и любуются звездопадом. Ив привычно откидывается на грудь Малкольма, и он заключает ее в бережные объятия, без колебаний принимая жестокую боль, тысячей осколков вонзившуюся в грудную клетку. – Что ты загадал? – с улыбкой спрашивает Ив, когда звездопад идет на убыль. Она чуть разворачивается в объятиях Малкольма, чтобы видеть его лицо, и от ее движения в его груди будто проворачивают кусок арматуры, а в глазах темнеет от боли. Но он отвечает нежно и спокойно: – Чтобы у нас с тобой было побольше таких вечеров. А ты? – Я тоже, – умиротворенно отзывается Ив, уткнувшись носом в его шею. – Устала? – спрашивает Малкольм, целуя ее в макушку. – Пока еще не очень, – Ив игриво стреляет в него глазами, откидывается на плед и мягко тянет Малкольма за собой: – Иди сюда. И Малкольм покорно накрывает ее своим телом. Они любят друг друга под звездами долго и нежно. Малкольм двигается плавно, чутко ловя каждый вздох возлюбленной, даря ее лаской столь же щедро, сколь она, сама того не зная, дарит его страданием каждым своим расслабленным, непредсказуемым движением, каждым касанием тонких пальцев к невидимому в темноте чернильному кровоподтеку, растекшемуся по его груди против треснувшего ребра. Звёзды, вспыхивающие перед глазами от боли, смешиваются с отражениями настоящих звезд в светлых глазах Ив, и этот образ кажется Малкольму почти сюрреалистическим. После она засыпает на его груди, как засыпала уже множество ночей. Ее щека покоится ровно там, где под кожей и мышцами отчаянная рвущая боль ввинчивается в треснутую кость, пульсируя в такт их общему дыханию. Малкольм нежно обнимает Ив, осторожно поправляет покрывало на ее плечах, смотрит в звездное небо и испытывает диссонирующий катарсис боли, от которой, кажется, невозможно дышать – а он всё-таки дышит, и счастья, какое, кажется, не способно вместить ни одно живое сердце – а его сердце всё-таки вмещает. Вдыхая через боль сладковато-прохладный августовский воздух, слушая мерное дыхание спящей Ив, Малкольм чувствует небывалое для себя умиротворение, мягкое, как пуховое одеяло, и легкое, как пушинки одуванчика. Чувствует себя почти… нормальным.