Верный рыцарь из старых сказок

Близится Рождество. Ив и Малкольм пытаются печь имбирное печенье, но пока выходит только целоваться и пачкать друг друга мукой. Впрочем, они никуда не торопятся – удовольствие приносит сам процесс совместной готовки. Для Ив это медитация и уютное дурачество. Для Малкольма – одна из множества возможностей почувствовать себя нормальным, которыми так щедро дарит его жена. Малкольм добавляет в тесто сушеную смородину, зная любовь Ив к кисло-сладким десертам. Она таскает смородину прямо из-под носа у мужа, но он и не думает ворчать. Лишь смотрит на жену с бесконечной нежностью, пока она с детской непосредственностью набивает рот сушеными ягодами. До вырезания имбирных снежинок и елочек они добираются только к вечеру. Оба устали, но не сдаются. Ив протягивает Малкольму металлическую формочку – и случайно распарывает его ладонь острым краем. Их руки заливает кровь. Ив чуть слышно охает от испуга. Малкольм даже не морщится – лишь быстро прижимает к глубокому порезу салфетку и спешит успокоить жену: – Ерунда, я в норме, – его голос звучит тепло и спокойно, словно не ему только что рассекли ладонь. – Ты сама не порезалась? – Нет, – отзывается Ив, растерянно мотнув головой. Но Малкольм всё равно пристально наблюдает, как она, взяв вторую салфетку, стирает со своей руки его кровь, и успокаивается, лишь увидев ее чистую неповрежденную ладонь. – Прости, как же я так… – Ив выглядит ужасно виноватой. – Всё в порядке, – мягко заверяет ее Малкольм. – Я сам виноват – должен быть внимательнее. – Но у Ив по-прежнему расстроенный вид, и он прибавляет серьезно: – А если бы мне пришлось заплатить кровью за то, чтобы быть с тобой – я заплатил бы не раздумывая. Хоть всей. Ив качает головой, слегка улыбаясь: – Ты начитался рыцарских романов, Мэл. – Я читаю только профессиональную литературу, – отвечает Малкольм, принимая вид оскорбленной добродетели. Ив хихикает. Малкольм выдыхает. Они вместе вырезают имбирные снежинки и елочки. Привычно игнорируя боль, не позволяя ей отразиться в движениях рук и выражении лица, Малкольм не замечает, как пластырь на ладони пропитывается кровью. Печенье наконец отправляется в духовку. – Кажется, мы справились, – улыбается Ив – взъерошенная, перепачканная в муке и донельзя очаровательная. Малкольм тянется к ее лицу, чтобы стереть муку со щеки, – и совершает ошибку: прикасается к ней раненой рукой. Жест нежности превращается в кошмар наяву. На нежной коже Ив – жуткое кровавое пятно. Нечеловеческим усилием воли Малкольм проглатывает иррациональный ужас, запирает его внутри своего разума, не позволяя прорваться наружу и коснуться Ив. – Прости, я тебя испачкал, – торопливо и виновато говорит Малкольм. – Сейчас… – Он бережно стирает свою кровь с ее лица здоровой рукой. И повторяет зачем-то: – Прости. – Эй, всё хорошо, – голос Ив звучит слегка удивленно. Она не понимает. Малкольм сделает всё, чтобы она никогда не поняла. – Это просто кровь. Она смывается. – Да, верно, – неловко отвечает Малкольм. Иррациональный ужас отступает, уступая место чувству вины: он мог ее напугать. – Смывается, – смущенно улыбается он. После они вместе хрустят имбирным печеньем в засыпанной мукой кухне и обсуждают, какую рождественскую комедию будут смотреть после того, как наведут порядок. – Хотя, по-моему, проще переехать, – фыркает Ив, оглядывая царящий вокруг бедлам. – Ну, если хочешь… – смеется Малкольм. Свежий порез тянет противной саднящей болью. Зато на лице Ив больше нет крови. И никто из них уже не вспоминает ни о его раненой руке, ни о кровавом пятне на ее щеке. И лежа ночью без сна, нежно обнимая Ив, мирно спящую на его груди, Малкольм чувствует не липкий ужас, истекающий из застарелых душевных ран, что никогда не перестанут кровоточить, но силу раз за разом одолевать любую боль. Ради нее.