Верный рыцарь из старых сказок

Каток перемигивается праздничными огнями, мягко золотящимися на фоне белого зимнего света, льющегося сквозь низкие снеговые облака. Ив кружится на коньках, беззаботная и счастливая, и Малкольм, неотступно скользя рядом с ней, осознаёт остро, как никогда: нормальность – не иллюзия. Это и правда их жизнь. Жизнь, где Ив в меховых наушниках и уютном объемном шарфе беспечно скользит по катку, а ее рука в пушистой белой варежке лежит в руке Малкольма, затянутой в черную кожаную перчатку. И эта жизнь стоит каждой бессонной ночи, пусть голова раскалывается от усталости, а кровь на девяносто девять процентов состоит из кофеина. Они катятся, держась за руки – на первый взгляд, обычная пара среди десятков таких же пар, решивших провести романтический выходной на катке. Ив входит в раж, набирает скорость, хохоча и закладывая виражи. Малкольм не выпускает ее руки, с уверенной легкостью подстраиваясь под ее темп, движется синхронно с ней, как можно двигаться лишь рядом с человеком, которого знаешь лучше, чем самого себя. То, что Ив переоценила свои силы, Малкольм понимает долей секунды раньше, чем она теряет равновесие. Он успевает поймать ее, уже зная, что сам утратит опору, и, ловко развернувшись в воздухе – спасибо занятиям по боевым искусствам, – падает на спину, так чтобы Ив оказалась сверху. Удар вышибает воздух из легких, спину под правой лопаткой простреливает резкой жесткой болью, точно меж ребер проворачивают тупой кусок арматуры, но Ив испуганно вскрикивает, и всё, о чём может думать Малкольм: – Ты не ушиблась? – спрашивает он, встревоженно глядя на жену. – Кажется, нет, – отзывается она, переводя дыхание и цепляясь за его плечи сквозь варежки. И тихо смеется, оценив их положение: – Мой герой, – шепчет Ив, чмокнув мужа в кончик носа. И это стоит дороже, чем Малкольм может заплатить. Ив поднимается, держась за бортик. Малкольм встает следом, улыбается, как ни в чём не бывало, и ничем не выдает боли, режущей под лопаткой на малейшее движение. – Ты сам в порядке? – обеспокоенно спрашивает Ив. – Я в норме, – ласково заверяет Малкольм. Кажется, у него трещина в ребре. Они продолжают кататься. Ив двигается теперь чуть осторожнее, не разгоняется так сильно, но уверенности не теряет. Ее рука вновь ложится в руку Малкольма, и они оба знают: если она снова начнет падать – он поймает. Сгущаются ранние зимние сумерки. Малкольм кружит Ив в свете золотистых огней катка, разгорающихся всё ярче навстречу опускающейся темноте. Треснутое ребро режет болью, на каждый поворот корпуса, на каждое напряжение мышц выстреливает мучительной агонией. Ив счастливо смеется, доверяясь рукам мужа, окончательно расслабившись и совсем позабыв о падении. Когда они выходят с катка, вокруг уже совсем темно. К вечеру заметно холодает, и Ив ежится, кутаясь в шарф, когда колючий зимний ветер пробирается под ее шерстяное пальто. Малкольм скидывает куртку – теплый свет фонарей на миг плывет перед глазами от боли, когда он отводит руки назад, но даже тогда его лицо остается спокойным – и набрасывает ее на плечи Ив, укутывая ее теплом и объятиями. Объятия тоже стоят боли – в спине вновь проворачивается тупой кусок арматуры, – но цена кажется ничтожной. Мышцы сжимаются от холода, и треснутое ребро простреливает жестоким жаром. Зато Ив тепло – Малкольм чувствует, как она, согретая его курткой поверх пальто, расслабляется в его объятиях, как выравнивается ее дыхание, вырывающееся изо рта облачками белого пара. И пусть каждый шаг, каждый вздох пронзает спину раскаленной иглой, на сердце царит покой, кажущийся Малкольму Брайту такой же роскошью, какой показались бы бездомному мягкая постель и сытный ужин. После они греются в маленькой уютной кофейне, с окон которой до сих пор не сняли рождественские украшения. Ив, слегка уставшая, но довольная и умиротворенная, привычно откидывается на плечо Малкольма, а он греет ей руки поцелуями, нежно касаясь губами тонких пальцев, пока они ждут заказ. – Посмотри на этих голубков, – громко шепчет официантка бармену. – Только поженились, небось… Ив тихо хихикает в плечо Малкольму: их брак встречает уже второе Рождество. Ее смех вибрирует в его треснутом ребре, но это приятная боль. Малкольм влюбленно наблюдает, как Ив наслаждается тирамису и пряным какао с маршмэллоу. Сам он непривычно медленно, чтобы не утратить хрупкое чувство совместной трапезы, пьет свой обычный двойной эспрессо. Ив уже привыкла, что ее муж может пить кофе в любое время дня и ночи, и Малкольму щемяще-тепло оттого, что она принимает его странности. В машине они говорят о катке, о кино, о планах на завтра. Ив вновь кладет голову на плечо мужу, не зная, что каждое ее движение проворачивает под его лопаткой маховик боли. Малкольм выносит эту боль с благодарностью, ведь если бы она знала – испугалась бы, отстранилась, тревожилась бы за него. Он не хочет, чтобы она тревожилась – особенно за него. Он лишь хочет, чтобы она была счастлива. Лежа ночью без сна, Малкольм вспоминает ее светлую улыбку и беспечный смех, поцелуй в нос и нежное «Мой герой». Каждый вздох спящей на его груди Ив отдается болью в треснутом ребре. Малкольм чувствует себя бесконечно счастливым.