Верный рыцарь из старых сказок

«Прости, – набирает Малкольм, с горечью отмечая, что слишком часто начинает сообщения с этого слова. – Погулять не выйдет. Я на допросе, не знаю, когда буду дома». Ив в ответ присылает стикер с ластящимся котенком. У Малкольма сжимается сердце от нежности и вины. Ужасно не хочется оставлять Ив одну в этот теплый летний вечер. Но он убирает телефон, делает очередной глоток дрянного, но крепкого кофе из автомата и идет раскалывать преступника. Порог дома Малкольм переступает лишь ближе к полуночи. Он чувствует себя совершенно измотанным, а еще больше – виноватым, но вместе с тем испытывает горькую гордость человека, исполнившего тяжелый, но необходимый долг: допрос дал результаты. Малкольм двигается бесшумно, боясь потревожить сон Ив – однако она встречает его одетой и с походным фонарем в руках. – Раз ты свободен только ночью – пойдем гулять ночью, – радостно объявляет она. – Ты у меня просто чудо, – искренне выдыхает Малкольм и нежно целует ее в кончик носа. Чувство вины слегка разжимает свои тиски. Нью-Йорк никогда не спит, но в ночном парке царит умиротворяющая тишина, нарушаемая лишь трелями ночных птиц, уханьем сов и пением сверчков. Ив и Малкольм рука об руку уходят всё глубже по заросшим тропинкам. У него в руках походный фонарь, за плечами – рюкзак с пледом и термосом ягодного чая. На ее груди висит небольшой зеркальный фотоаппарат. – Настоящее приключение, правда? – взбудораженно спрашивает Ив, широко улыбаясь. – Правда, – тепло отвечает Малкольм. Голова раскалывается от усталости, но ему плевать. Спустя некоторое время они выходят к закрытым на ночь аттракционам. Кабины вставшего колеса обозрения тихо поскрипывают на ветру, а американские горки вздымаются над землей изогнутым хребтом древнего хтонического существа. В темноте это выглядит почти зловеще, заставляет искать угрозу. Малкольм напряженно сканирует взглядом пространство – не может отделаться от ощущения, что где-нибудь здесь спрятан труп или, того хуже, бродит непойманный маньяк. Это заставляет каждый миг быть начеку – даже когда он улыбается Ив, даже когда нежно сжимает ее ладонь, внутри он собран и сосредоточен, просчитывая каждое движение так, чтобы в любой момент заслонить жену от удара. – Концептуально, – оценивает Ив – в отличие от Малкольма, эстетику, а не потенциальную опасность. – Пофоткай меня, – она протягивает мужу фотоаппарат и устремляется к застывшей карусели с выключенными огнями. Малкольм покорно фотографирует Ив на карусельной лошадке, в темноте кажущейся мрачным скакуном всадника Апокалипсиса, усилием воли не позволяя держащим фотоаппарат рукам дрогнуть от усталости. Кадры выходят идеальными. Ив спрыгивает с лошадки, заглядывает в фотоаппарат через плечо мужа и довольно целует его в щеку: – Прелесть! И ради этого стоит выдерживать что угодно. Следующим «арт-объектом», который Ив избирает для фото, становится детский паровозик, жутковато уставившийся на них нарисованными глазами – должно быть, днем он должен выглядеть милым и приветливым, но сейчас кажется зловещим. – Потрясающе, как мир меняется ночью, – восхищается Ив. Они забираются в паровозик и делают селфи, по очереди целуя друг друга в щеку и строя забавные гримасы. Ив хохочет. Малкольм сканирует взглядом кабину на предмет взрывчатки и смертельных ловушек, но искренне улыбается ее восторгу. На фото его глаза остаются серьезными, но Ив не придает этому значения. Знает и принимает: он всегда такой. Малкольм благодарен ей за это. Когда Ив предлагает пройти зеркальный лабиринт, Малкольм внутренне холодеет: потерять ее в темноте среди зеркал кажется самым страшным кошмаром. Но видит ее сияющее предвкушением лицо – и соглашается. Как всегда. Лабиринт путает коридоры и множит отражения. Малкольм подсвечивает себе путь фонариком телефона – походный фонарь он отдал Ив, чтобы ей было светлее, – но всё равно спотыкается и натыкается на зеркала, сталкиваясь с собственными отражениями в отчаянной, почти панической одержимости не упустить жену из виду. Лабиринт отражает звуки, и Малкольм слышит ее смех то с одной, то с другой стороны. Это почти сводит с ума. Голова раскалывается пуще прежнего, но всё, о чём он может думать – не потерять Ив среди зеркал; не оставить ее без своей защиты. На один краткий, смертельно страшный миг Малкольм всё же теряет ее из виду. – Ив? – зовет он, немыслимым усилием давя приступ паники и заставляя голос звучать спокойно. – Я здесь! – она со смехом налетает на него сбоку, выныривая из темного зеркального коридора. – Испугался, что брошу тебя здесь одного? – шутливо спрашивает она, обвивая его руками. – Немного, – признаётся Малкольм, надеясь, что она не слышит, как заходится его сердце. Остаток лабиринта они, к облегчению Малкольма, проходят рука об руку. Ив устала носиться по зеркальным коридорам и говорит, что от собственных отражений у нее уже рябит в глазах. Потому она без колебаний доверяет мужу вести ее дальше, теперь глядя больше на него, чем по сторонам. Малкольм же, прежде лихорадочно пытавшийся не упустить из виду Ив, сейчас с двойной сосредоточенностью сканирует лабиринт на предмет чужого присутствия и механических угроз. Теперь, когда паника ушла, он с легкостью ориентируется среди зеркал, без труда отличая настоящие коридоры от ложных, созданных отражениями, и уверенно ведет жену к выходу. Ив, запыхавшаяся и довольная, доверчиво обнимает ладонями его руку, прижимаясь к его плечу, и, к величайшей благодарности Малкольма, больше не пытается убегать. – Здорово было, – возбужденно выдыхает она, когда они выходят из лабиринта. – Очень, – с мягкой улыбкой соглашается Малкольм. Голос едва не срывается от облегчения, что испытание закончилось. Оставив позади парк аттракционов, они продолжают прогулку. Выплывшая из-за облаков круглая луна освещает им путь. Возбуждение Ив сменяется умиротворением. Она с наслаждением вдыхает сладковатую ночную прохладу, пытается угадывать птиц по голосам и восхищается красотой парка в лунном свете. Малкольм идет рядом, держа ее за руку и освещая им путь фонарем, слушает ее голос и чувствует себя бесконечно счастливым, несмотря на необходимость непрестанно подавлять остаточный тремор в руках после пережитой паники. Сквозь густую листву пробивается золотистое свечение. Они выходят на небольшую круглую поляну в дикой части парка, и у Ив вырывается тихий восхищенный вздох. Над густой травой, принявшей в лунном свете глубокий оттенок темного малахита, сияют сотни крошечных золотых огоньков. – Это же светлячки… – завороженно шепчет Ив. – Настоящие… – Да, – так же тихо отзывается Малкольм. – Настоящие. Он чувствует себя донельзя странно. От хаотического мерцания светлячков еще сильнее раскалывается голова, и в то же время их спокойная, безопасная красота… умиротворяет. Даже его. На этой самой поляне, в окружении волшебных живых огоньков, они встречают ранний летний рассвет. Сидят на расстеленном пледе, пьют ягодный чай из термоса и наблюдают, как медленно показывается из-за деревьев рыжее солнце. Воздух постепенно теплеет. Ив возвращает Малкольму его пиджак, которым он укрывал ее в самые холодные предрассветные часы, а следом скидывает и свой плащ, оставшись в тонкой клетчатой рубашке. Они возвращаются домой под переливчатое пение ранних пташек и привычный шум просыпающегося города. Ив, не раздеваясь, растягивается на кровати, лишь сейчас ощутив, насколько устала. – Это была волшебная ночь, – бормочет она, уже засыпая. – Волшебная, – тепло соглашается Малкольм, осторожно снимая с нее ботинки и укрывая пледом. Он ложится рядом с Ив – как всегда, вечно бодрствующий страж, – и она привычно укладывается на его груди, трогательно сворачиваясь калачиком, точно котенок. Малкольм невесомо гладит ее по волосам. «Спи, любовь моя. А я буду беречь твой сон».