Верный рыцарь из старых сказок

Вторая выставка картин Ив проходит с бóльшим размахом, чем первая, но Малкольм, вновь взявший на себя всю организацию, старается сохранить ту уютную камерность, что так идет к ее работам, написанным для души, а не для заработка. Картин в этот раз больше – а значит, больше помещение, больше приглашений, больше направлений рекламной кампании; еще больше ответственности и еще меньше сна. Но Малкольм справляется. Он всегда справляется. Можно было бы сказать, что он валится с ног от усталости, но он не позволяет себе валиться с ног. В день выставки он вездесущ и обаятелен, как и всегда, когда речь идет о счастье Ив. Ив блистает, окруженная подругами и гостями. Малкольм держится достаточно близко, чтобы она чувствовала его поддержку, но не перетягивает внимание на себя. Этот день принадлежит Ив. Малкольм – всего лишь организатор. Организатор – и ее муж, который глотку перегрызет любому, кто попытается испортить ей настроение. Разумеется, такой человек находится. – Неплохо для любителя, – говорит Ив полноватый лысоватый мужчина, противно-комичный в своей напыщенности. – Хотя, конечно, эта картина вышла бы более удачно, если бы свет падал с другой стороны… Малкольм напрягается, но пока что не вмешивается: вряд ли Ив будет приятно, если он станет огрызаться на каждое недостаточно восхищенное слово в ее адрес, не давая ей ответить самой. Его Ив – бесстрашная правозащитница, ее трудно выбить из колеи. А Малкольм достаточно знает мимику жены, чтобы немедля встать на ее защиту, если ее всё же сумеют задеть. – Несовершенство света здесь было задумано с самого начала, – спокойно отвечает Ив. Она ничуть не расстроена – просто объясняет свое ви́дение. – Именно оно делает мою картину живой. – Понимаю, вы ведь нигде не учились, – снисходительно кивает непрошеный критик. Глаза Ив чуть заметно сужаются в раздражении. Для постороннего человека – незаметно. Для Малкольма – сигнал к действию. – Разве вас просили о критике? – убийственно-спокойно спрашивает он, становясь рядом с женой и с легким пренебрежением глядя на ее собеседника. – Я лишь высказал свое профессиональное мнение, – с тем же слащавым снисхождением отвечает тот. – Нет, вас не просили о критике, – всё так же спокойно продолжает Малкольм, намеренно проигнорировав последнюю реплику оппонента. – Было бы дурным тоном навязывать ее, не так ли? – Множество художников мечтают услышать, что я думаю об их работах, – надувается критик. – Множество – не значит все, – с ледяной вежливостью отрезает Малкольм. – Ведите себя уважительно. В противном случае я вас выведу. Ив чуть заметно улыбается уголками губ со спокойной уверенной гордостью. Она знает: он и правда может. И выведет, если придется. Критик ретируется, бормоча себе под нос что-то про «гиперопекающего мужа», с которым Ив «никогда ничему не научится». – Я не переусердствовал? – тихо спрашивает Малкольм, повернувшись к Ив. – В самый раз, – улыбается Ив. Целует его в щеку и добавляет шепотом: – Мой герой. – Кстати, а кто это был? – любопытствует он. – Да так, хозяин одной крупной галереи, – смеясь, отвечает она. – Упс… – неловко улыбается Малкольм. – Но это не значит, – продолжает Ив уже серьезно, – что ему лучше знать, какими должны быть мои картины. – Определенно не значит, – искренне подтверждает Малкольм. И усталость сотен бессонных ночей кажется незначащим пустяком. – Мама, смотри! – малышка лет шести тянет мать к картине, на которой Ив изобразила темный еловый лес. – Какой красивый лес! А вон там спряталась сова! – Где? – удивляется женщина, тоже разглядывая картину – никаких сов на ней нет. – Вот здесь! – девочка возбужденно указывает куда-то в верхний угол картины. – Она живет в дупле и вылетает ночью! Ив подходит к девочке и присаживается на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. – Ты очень внимательная, – с улыбкой говорит Ив. – Я специально спрятала там сову. Ты первая, кто ее нашел. Малкольм с нежностью наблюдает, как Ив беседует с малышкой – девочка с умилительной серьезностью рассказывает, что мечтает стать искусствоведом. – Ты будешь замечательной матерью, – шепчет он на ухо Ив, когда она возвращается к нему. Вечером, ближе к самому закрытию, на выставку заглядывает Дэни. – Я мало что понимаю в искусстве, – признаётся она, глядя на ночной пейзаж со светлячками – Ив написала его после их с Малкольмом прогулки по ночному парку. – Но это очень красиво. – Спасибо, – искренне отзывается Ив. – Это самое приятное – не когда искусство понимают, а когда им наслаждаются. – Неужели ты сам всё организовал? – спрашивает Дэни, повернувшись к Малкольму. – Это не так сложно, когда знаешь, что делать, – пожимает плечами он. – Искусство Ив заслуживает, чтобы мир его видел. Дэни дружески хлопает Малкольма по плечу: – Ты счастливчик, Брайт. – Знаю, – улыбается Малкольм, обнимая Ив. На город уже опускается темнота, когда они вдвоем идут к машине. В руках у Малкольма охапка тяжелых букетов, преподнесенных Ив поклонниками ее искусства, которых с прошлой выставки заметно прибавилось. Сама Ив несет только нежный букет белых нарциссов, подаренный Малкольмом, – утонченный и невычурный, как она любит. Вид у нее усталый, но счастливый. Дома, заварив для Ив большую кружку ее любимого ягодного чая, Малкольм привычно варит себе двойной эспрессо, радуясь, что в глазах Ив это – всего лишь безобидная привычка, а не повод для подозрений. Впереди – очередная бессонная ночь. Счастливая бессонная ночь.