Верный рыцарь из старых сказок

Вечерняя набережная сияет тысячами огней. Ив и Малкольм рука об руку идут вдоль парапета, любуясь подрагивающим отражением света в темной воде. Ив взбудораженно рассказывает о выигранном деле. Малкольм – слушает, искренне восхищаясь ее успехом. О своей работе он, как всегда, почти не говорит – слишком мрачная тема для романтического вечера; слишком много тьмы и слишком мало света. Ив дарит людям свободу. Малкольм – лишь отмщение мертвым и надежду, что живые смогут спать спокойно. Огни набережной больно бьют по уставшим глазам – последствия бессонных ночей, которым Малкольм давно потерял счет. Но он терпеливо впитывает эту болезненную красоту, чтобы наслаждаться ею вместе с Ив. Лишь краем разума привычно следит за тем, чтобы не позволить себе щуриться и моргать слишком часто – не позволить себе ничего, что могло бы выдать его нечеловеческую усталость. Рука Ив лежит в его руке, и Малкольм держит ее бережно и крепко, усилием воли унимая тремор – еще один результат отказа от сна. Его ладонь остается ее опорой – нежной, теплой, надежной, – даже когда он каждый миг контролирует собственные пальцы, не позволяя им дрогнуть от переутомления. Ветер с воды приносит свежесть и прохладу. Ив плотнее запахивает пальто. Малкольм, напротив, скидывает свое, чтобы укутать ее. Ветер пронизывает холодом, когда он остается в одной водолазке, но Малкольм не позволяет себе поежиться: это выглядело бы как показная жертвенность, почти манипуляция – а он просто хочет, чтобы Ив было тепло. Она не возражает, когда его пальто опускается ей на плечи, – принимает его заботу как часть естественного порядка вещей, и это для Малкольма лучшая награда. Ив продолжает говорить – теперь о недавно дочитанной книге, – пока Малкольм закутывает ее в свое пальто и заботливо поправляет ее шарф, сползший в момент особенно эмоциональной жестикуляции. Прогулка продолжается. Впереди зазывно мигает вывеска большого ярко-красного фудтрака. От неоновых вспышек рябит в глазах, но Малкольм сохраняет невозмутимый вид, покупая горячие каштаны и глинтвейн для Ив и айриш кофе без сливок для себя. Ив медленно потягивает глинтвейн, кутаясь в его пальто, пока Малкольм чистит для нее каштаны, чтобы она не замерзла без перчаток и не обожгла руки горячим лакомством. Скорлупа жжет ладони, кажется почти раскаленной, но он знает, что это лишь сенсорный обман: из-за хронической усталости восприимчивость всех органов чувств временами взлетает до небес. Малкольм аккуратно очищает первый каштан, ни разу не поморщившись от ложного ощущения обожженных до мяса пальцев, и подносит его к губам Ив. Она с довольным видом съедает каштан прямо из его рук и жмурится от удовольствия. – Вкусно? – улыбается Малкольм, очищая следующий каштан. – Очень, – подмигивает Ив, грея руки в перчатках о стаканчик с глинтвейном. Он продолжает чистить каштаны и кормить ее ими с рук. Под конец пальцы горят, а собственный стаканчик с айриш кофе кажется мучительно обжигающим даже сквозь подстаканник из плотного картона. Зато Ив довольна и согрета, и от возможности видеть ее такой у Малкольма бесконечно тепло на душе, точно в груди свернулся маленький мурчащий котенок, пусть мышцы и сводит от пронизывающего холода. От усталости айриш кофе кажется почти безвкусным. Малкольм пьет его больше за компанию, чем для удовольствия. Зато вкус губ Ив, когда она целует его, доев каштаны, ощущается в самых тончайших нюансах – корица и бадьян, терпкое сладковатое вино, ореховый оттенок тех самых каштанов и что-то тонкое и нежное, что-то неуловимо ее, чему нет названия. Большего Малкольму не нужно. Позже, когда они возвращаются домой и он, замерзший, помогает Ив снять пальто – сначала одно, потом второе, когда вместе готовят ужин и говорят обо всём на свете, когда Ив мирно засыпает на его груди, Малкольм думает, что этот обычный вечер и есть счастье – счастье, за которое не жаль заплатить чем угодно.