Верный рыцарь из старых сказок

Вернувшись домой после раскрытия очередного дела, Малкольм обнаруживает Ив сидящей на подоконнике и набрасывающей что-то в скетчбуке. – Джессика зовет нас на хэллоуинскую вечеринку, – беспечно сообщает она. – Я уже почти придумала костюмы. Хочу что-нибудь необычное, без вампиров, оборотней, мумий и прочей попсы. Малкольм с любопытством заглядывает в скетчбук. Богемные вечеринки Джессики никогда не прельщали его, Малкольм скорее терпел их ради матери и сестры, чем весело проводил время. Но Ив так очаровательна в своем искристом непосредственном воодушевлении, что его губы сами собой растягиваются в улыбке. – И кем мы будем? – с искренним интересом спрашивает Малкольм, разглядывая эскизы. На одном – девушка в пышном коротком платье с небрежно «рваным» подолом. На втором – мужчина в сдержанном темном костюме с серебристой вышивкой по лацканам пиджака. – Я – чародейкой, властвующей над водной стихией, – вдохновенно отвечает Ив. – А ты – моим верным стражем. – Это мне подходит, – улыбается Малкольм. И добавляет уже серьезно: – Очень красиво. – Рада, что тебе нравится, – Ив довольно улыбается, откладывая скетчбук. – Кстати, тыкву привезли, – она кивает на симпатичную крупную тыкву, гордо высящуюся на барной стойке. – Ждала тебя, чтобы начать вырезать. Голова раскалывается от усталости после недели погонь, задержаний и допросов, но Малкольм с готовностью берет нож, в который раз испытывая острую благодарность за ту нормальную жизнь, которую дарит ему Ив. Просто любоваться эскизами праздничных костюмов. Просто вырезать тыкву к Хэллоуину. Так просто – и так бесценно. Он аккуратно срезает с тыквы верхушку и вычищает ложкой мякоть, усилием воли подавляя тремор в руках. Затем уступает место у барной стойки Ив. Она намечает маркером контур сложного узора, который Малкольму предстоит вырезать. Маячащие повсюду жуткие рожицы Ив считает банальными и не слишком эстетичными, потому под ее рукой рождаются очаровательные привидения, летучие мыши, коты с выгнутыми спинами, месяц и звёзды. Малкольм с нежностью любуется каждым точным движением ее тонких пальцев, каждой удовлетворенной улыбкой, мелькающей в уголках ее губ, когда она заканчивает очередной сложный элемент, и умиротворенным, сосредоточенно-вдохновенным светом, которым лучатся ее глаза, пока она рисует, – кажется, этот свет освещает всё вокруг, разгоняя даже липкую тьму, что, подавленная и низвергнутая, свернулась на самом дне души Малкольма. – Что? – спрашивает Ив, закончив и поймав на себе его восхищенный взгляд. – Просто любуюсь, – улыбается Малкольм. – Рисунком – или мной? – нарочито-кокетливо уточняет она. – И тем, и другим, – честно отзывается он. Ив хихикает и откладывает маркер: – Готово. Твоя очередь показывать ловкость рук. Малкольм вновь берется за нож. Ив не должна узнать, что его руки дрожат от усталости. Никогда. Он вырезает нарисованный ею узор со сверхъестественной, почти нечеловеческой точностью. Не позволяет рукам дрогнуть. Не позволяет неровностям кожуры увести нож в сторону хоть на четверть дюйма. Замысел Ив заслуживает идеального воплощения. Каждый из ее замыслов. Малкольма отвлекает тихий щелчок фотоаппарата. Он на миг опускает нож и вскидывает на Ив удивленный взгляд. – У тебя такой сосредоточенный вид, – улыбается она. – Так мило. – Просто хочу, чтобы всё было идеально, – отвечает Малкольм, слегка смущенный. За миг до того, как он возвращается к работе, Ив фотографирует его снова. На фото он тепло улыбается ей – но глаза остаются серьезными, хоть и лучатся бесконечной нежностью. К тому моменту, как узор завершен, голова раскалывается от напряжения, а тремор удается подавлять лишь титаническим усилием воли. Но Ив счастливо хлопает в ладоши и целует его в щеку – и Малкольм представить не может высшей награды, чем ее радость. Ив ставит внутрь тыквы светодиодную свечу, и лофт озаряется теплым оранжевым светом, таинственно трепещущим, почти как живое пламя. – Я еще кое-что купила, – говорит Ив. – Не могла пройти мимо этих милашек. Посмотри, какая прелесть! Она демонстрирует Малкольму несколько больших летучих мышей из черного фетра. – Ты же говорила, по нашему дому позволено летать только Солнцу, – с улыбкой замечает он, развешивая их под потолком. – Сделаю маленькое исключение в честь праздника, – смеясь, отвечает Ив, подавая мужу очередную мышку. В день вечеринки Ив предлагает сделать парный макияж. Для себя она выбирает серебряную подводку для глаз, помаду на пару оттенков темнее и румяна с серебристым блеском, придающие ей утонченно-иномирный вид. Затем наступает очередь Малкольма. Ив седлает его колени и повелительно приказывает: – Не шевелись. Малкольм покорно замирает, недвижимый, точно каменная статуя. Иссиня-черным карандашом Ив наносит на его скулы четкие геометрические линии, сплетающиеся в сложный узор. Затем подводит его глаза тем же серебряным оттенком, каким подвела свои, – для парности образов. – Ну как тебе быть живым холстом? – игриво спрашивает Ив, пока Малкольм помогает ей застегнуть платье. – Твоим холстом – всегда с радостью, – с улыбкой отвечает он. Спустя несколько минут они вдвоем стоят у зеркала. Ив – в пышном коротком платье электрического синего цвета с многослойной шифоновой юбкой, создающей эффект опасных штормовых волн. Малкольм – в чернильно-синем, почти черном костюме с серебряной вышивкой по лацканам пиджака. – Ну как? – спрашивает она, поправляя его галстук – единственную яркую деталь его образа, идеально в тон ее платью. – Всегда говорил, что мы идеальная пара, – нарочито-серьезно отвечает он. Он едва узнаёт себя в нанесенном Ив гриме. Серебряная подводка отвлекает внимание от темных кругов под глазами, и Малкольм на краткий миг кажется себе почти нормальным. Просто мужчина, который идет с женой на вечеринку. Усталость пульсирует в висках, напоминая, что стоит за этим «просто», но Малкольм привычно игнорирует ее. Сегодня они будут веселиться, танцевать, пить коктейли и участвовать в каждом безумном развлечении, что припасла для них Джессика. И Ив будет счастлива. И Малкольм будет счастлив вместе с ней. Ив смеется и целует его в щеку. Рядом с черным геометрическим узором остается яркий след серебряной помады. – Упс, – хихикает Ив. – По-моему, так даже лучше, – улыбается Малкольм. – Сразу видно, что я – твой страж. Они уже собираются выходить, когда в дверь звонят дети, наряженные в хэллоуинские костюмы и наперебой кричащие: – Сладость или гадость! Малкольм терпеливо раздает конфеты, пока дети восторгаются платьем Ив и его гримом. На душе становится тепло от вида девчонок и мальчишек, наряженных в жуткие костюмы, очаровательно-нелепо контрастирующие с невинными детскими лицами, пытающихся корчить страшные рожи и хватающих сладости маленькими, но проворными руками. – Что? – с теплой улыбкой спрашивает Ив, когда Малкольм, закончив раздавать конфеты, закрывает дверь под довольные крики и топот получивших свое детей. Он запоздало чувствует, что улыбается почти безумно – так, что болят расписанные черным карандашом скулы. – Ну… я подумал… – говорит он, смешавшись, – подумал, что когда-нибудь наш ребенок будет так же наряжаться и требовать от соседей сладостей. – Обязательно, – тихо обещает Ив. И в тот миг Малкольм почти задыхается от любви к ней; от счастья быть рядом с ней, мечтать вместе с ней, делить с ней жизнь. Он осторожно, едва касаясь, целует ее в щеку – там, где нет румян. – Я люблю тебя, – шепчет Малкольм, и голос отчего-то почти срывается, совсем как в день свадьбы. – И я тебя, – улыбается Ив. Вечеринка Джессики проходит со свойственным ей размахом. Фаер-шоу в саду, выездной бар с яркими неоновыми коктейлями, кавер-группа в безумных костюмах, исполняющая известные композиции в жутковатом хэллоуинском стиле, актеры в полупрозрачных светящихся одеяниях, снующие среди гостей, изображая призраков. И, конечно же, декор – никаких скалящихся тыкв, зато до пугающего реалистичные гигантские летучие мыши и мохнатые пауки, котлы с дымящимися зельями (конечно, оптическая иллюзия, чтобы никто из гостей не вздумал из них пить), серебряная паутина под потолком (зная мать, Малкольм мог бы предположить, что из настоящего серебра) и совершенно безумная иллюминация, окрашивающая всё вокруг зловещим фиолетовым, кислотным зеленым и огненным оранжевым. – Твоя мама – гений вечеринок, – восхищенно говорит Ив, разглядывая эпатажное готическое убранство главного зала. – Теперь ты понимаешь, почему я не дал ей организовать нашу свадьбу, – бормочет Малкольм, едва отговоривший Джессику от обитых бархатом гробов, которые могли бы некстати напомнить Ив и Софи о похищении и ящике. Ив хихикает и тянет его на танцпол. Здесь рыже-фиолетово-зеленые вспышки еще больнее бьют по уставшим глазам, а тяжелые басы, кажется, раскалывают череп, вгоняя в мозг острые осколки костей. Музыканты играют заводную жуткую мелодию. Быстрый танец – сладкая пытка. Усталость сотен бессонных ночей давит на плечи, и Малкольм чувствует себя так, будто двигается не в идеально подогнанном костюме, а в тяжелом рыцарском доспехе. Но продолжает двигаться – легко и свободно, в едином ритме с Ив. Она смеется и кружится, пышная юбка ведьмовского платья разлетается штормовыми волнами, и боль и усталость перестают иметь всякое значение. В перерыве между песнями они подходят к бару. Ив пробует пузырящийся ярко-голубой коктейль. – М-м, сладкий, – хвалит она. – Попробуй. И невесомо целует Малкольма в губы. – Вкусно? – хитро улыбается Ив. – Очень, – искренне отвечает Малкольм. На губах сладость коктейля, косметический вкус серебряной помады и неуловимый оттенок корицы и ягод – вкус Ив. Если бы Малкольму пришлось описывать вкус счастья – он описал бы его так. Пока Ив пробует пирожные в виде летучих мышей, пауков и разноцветных глаз, Малкольм медленно потягивает айриш кофе. В этот вечер ему особенно нужна бодрость. И снова танцы, снова кружение, снова беспечный смех Ив, ради которого так легко забыть о том, как мучительно раскалывается голова. Малкольм вымотан до предела – как было многие дни до этого, как – он знает – будет многие дни после. Но усталость не берет верх – он не позволяет. Кто-то из гостей восхищается их образами. Ив принимает комплименты, с удовольствием рассказывает об эскизах и концепции. Малкольм стоит рядом, улыбаясь ее увлеченности, но не вмешиваясь в разговор. К счастью, это идеально соответствует его образу стража: оставаться безмолвной тенью Ив, молчаливо разделять ее радость – и быть готовым в любой момент заслонить ее от опасности. Начинается главное развлечение вечера – «Лабиринт заблудших душ». Гости один за другим с восторгом ныряют в темную комнату, наполненную жуткими звуками, зелеными огнями и актерами, изображающими самых известных монстров из поп-культуры. Пресыщенной развлечениями богеме Нью-Йорка нравится безопасно щекотать себе нервы. Ив в восторге от концепции, и Малкольм покорно вступает в «лабиринт» рука об руку с ней. Из темноты выступает граф Дракула, щелкает клыками у самых их лиц. Ив визжит, но тут же хохочет, цепляясь за Малкольма. Он напрягается всем телом, подавляя порыв закрыть ее собой от окровавленных клыков – Ив не будет в восторге, если он испортит ей удовольствие от аттракциона. Конечно, это нападение – ненастоящее. Но Малкольм в любой момент готов отбить реальную атаку. Слишком хорошо понимает, что темная комната – идеальное место для покушения. – Интересно было бы клыки потрогать, – смеется Ив, переводя дух. Сбоку доносится вой чудовища Франкенштейна. Оно тянет к ним серые руки с черными венами, рвется из цепей, и для Малкольма каждый рывок – проверка на скорость реакции: сорвется или нет? Нападет или нет? Обычный актер – или нет? Чудовище правдоподобно бьется в конвульсиях, но не срывается. От лязга цепей голова раскалывается сильнее, но Малкольм лишь улыбается и обнимает Ив за плечи. – Ух, жуткий! – возбужденно говорит она, поежившись. С потолка спускается десяток зловеще ухмыляющихся тыкв – видимо, Джессика решила, что в «Лабиринте заблудших душ» они будут смотреться эффектнее, чем в декоре. Тыквы с завываниями и жутким хохотом кружат вокруг Ив и Малкольма, то приближаясь, то отдаляясь. Ив приходит в почти детский восторг. – А можно с вами сфотографироваться? – нарочито-вежливо спрашивает она, хихикая и осторожно касаясь пальцами круглого бока тыквы. Тыква чинно кивает и замирает. Малкольм покорно делает несколько кадров с довольной Ив, обнимающей тыкву. Глаза болят от резкого света тыквенных фонарей и развешанных по стенам зеленых огней, пронизывающего темноту комнаты, но Малкольм выходит из «лабиринта» с искренней улыбкой – ведь он идет под руку с Ив; ведь она счастлива. – Не испугалась? – негромко спрашивает он, нежно заправляя ей за ухо выбившуюся прядь волос. – С тобой мне ничего не страшно, – отвечает она, сияя. Они возвращаются на танцпол. Музыканты теперь играют медленные композиции, напоминающие метал-баллады со зловещими спецэффектами. Ив и Малкольм непринужденно вальсируют под ощутимо утяжеленный кавер на «Illuminated» Hurts. Ив кладет голову на плечо мужу и расслабляется, доверяясь его рукам, отдыхая после ярких эмоций «лабиринта». Малкольм обнимает ее бережно и надежно, уверенно ведет в танце, хотя после напряжения «лабиринта» в голове словно взрывается фейерверк боли. Вокруг снуют актеры-призраки в тускло фосфоресцирующих балахонах. Малкольм внутренне напрягается всякий раз, как они подходят слишком близко – вновь прекрасная возможность для покушения. Но внешне остается спокойным, чтобы его настороженность не передалась Ив. Ей не о чем тревожиться. Что бы ни случилось, Малкольм сможет ее защитить. Продолжая вести Ив в плавном медленном танце, он улыбается мысли, что она выбрала для него идеальный образ. Когда музыка кончается, Ив тянет Малкольма в фотозону. Джессика решила оформить ее в духе замка Дракулы – высокие остроконечные башни с флюгерами в виде летучих мышей, светящиеся красным стрельчатые окна, мерцающие кровавой пульсацией, точно за каждым из них бьется живое сердце. И гвоздь программы – оптические иллюзии. Зеркала здесь лгут, предметы кажутся парящими в воздухе, а стилизованные под старину портреты словно следят взглядом за каждым, кто взглянет на них. Именно здесь, фотографируя Ив в центре начерченной на полу пентаграммы, Малкольм переживает миг мучительного, продирающего до костей ужаса: зеркало за ее спиной оживает, подергиваясь рябью и искажая отражение, хотя Малкольм готов поклясться, что секунду назад оно было самым обычным – даже подозрительно обычным для этого места. Первая его мысль: «Галлюцинация». Нет, нет, нет, у него не должно быть галлюцинаций – он не имеет права на галлюцинации, черт возьми! Пусть он не спит, пусть держится на одних только воле и кофеине, но в остальном он абсолютно вменяем! Или… или он лишь убеждает себя, что это так?.. Внешне Малкольм остается невозмутимым. Делает фото, улыбается Ив, хотя внутри бушует паника. Но вот бесконечное мгновение спустя другие гости один за другим вскрикивают и отшатываются от оживших зеркал. Иллюзия. Еще одна иллюзия. Не галлюцинация. Не безумие. Всего лишь игра света и тени. – Шикарный кадр! – хвалит Ив, заглянув в фотоаппарат. – А чего ты не сказал, что у меня за спиной зеркало оживает? – смеется она. – Ну… – заминается Малкольм. – Я подумал… подумал, что так фото будет смотреться еще интереснее. На контрасте. Как будто ты ничего не подозреваешь. – Ты прелесть, – улыбается Ив. – Давай теперь я тебя щелкну. Малкольм покорно встает в пентаграмму. Зеркало за спиной по-прежнему идет рябью, но теперь он знает, что это лишь иллюзия. Ив поднимает фотоаппарат. Малкольм улыбается в объектив, и улыбка выходит искренней. Потому что за объективом – она. Дома Ив с размаху плюхается на диван, раскинув руки и утонув спиной в подушках. – Уф, – выдыхает она, не открывая глаз, – так устала, что даже умыться сил нет. – Давай помогу, – предлагает Малкольм, ослабив галстук. – Ты лучший в мире муж, – довольно жмурится Ив. – Это ты у меня лучшая, – улыбается Малкольм. Присев рядом с ней и смочив ватный диск в средстве для снятия макияжа, Малкольм нежно проводит им по ее лицу. Осторожно стирает подводку, помаду, румяна. Ив расслабляется под бережными движениями его рук, кажется даже почти засыпает. – Готово, – шепчет Малкольм, напоследок целуя ее в кончик носа. Ив открывает глаза, игриво улыбается: – Моя очередь. Она вновь седлает его колени и командует: – Закрой глаза. Малкольм подчиняется и замирает, ни на миг не позволяя себе расслабиться: он слишком устал, а нежные касания Ив слишком убаюкивают, пусть за каждое это касание он с готовностью заплатил бы собственной кровью. Ночью, лежа без сна и нежно обнимая спящую на его груди Ив, Малкольм медленно, бережно перебирает в памяти моменты сегодняшнего вечера. Ив восторгается декором. Ив позирует для фото. Ив целует его, оставляя на губах сладость коктейля. Ив визжит и хохочет в «лабиринте» – и цепляется за его руку, точно даже в эту минуту восторженного игрушечного ужаса верит в его защиту. Ив обнимается с тыквой. Ив доверчиво расслабляется в его объятиях, позволяя вести ее в танце. В голове по-прежнему плещется тягучая пульсирующая боль. Мальком вымотан до предела, но знает, что не позволит себе заснуть. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Если отсутствие сна – плата за то, чтобы быть рядом с Ив, он продолжит платить с радостью.