Мы будем домом друг для друга

Малкольм торопливо взбегает по ступенькам крыльца. Каждое движение отдается жгучей болью в распоротом бедре, но он не позволяет себе хромать. Этот удар ножом пришелся ужасно некстати: сегодня Малкольм обещал Эйнсли урок вальса. До которого, к слову, остается меньше десяти минут. Малкольм успевает смыть кровь, переодеться и как ни в чём не бывало спуститься в гостиную одновременно с сестрой. Каждый шаг отзывается в ране пульсирующей болью, и Малкольм знает, что в танце станет еще хуже. Значительно хуже. Но он не намерен рассказывать Эйнсли о ранении. Всё это мелочи. Незначительные мелочи. Издержки его новой работы, которые не должны расстраивать его семью. Он в норме. Он справится. – Итак, давай начнем с чего-нибудь медленного, – говорит Малкольм, включая музыку. Поначалу всё идет хорошо, насколько это вообще возможно. По крайней мере, Малкольм полностью контролирует ситуацию. Эйнсли быстро запоминает шаги и превосходно чувствует музыку. При каждом танцевальном па в ране будто снова проворачивают нож, но Малкольм не позволяет боли отразиться на своем лице. Он спокоен и сосредоточен. Мягко улыбается Эйнсли, бережно направляет ее и хвалит за успехи. Но, конечно же, его амбициозная сестра никогда не останавливается на достигнутом. – Давай теперь что-нибудь поживее! – возбужденно просит Эйнсли. – Хм, ладно, – отвечает Малкольм, улыбаясь ее нетерпению и отгоняя мысли о том, какой болью отзовется раненая нога на ускорение темпа. Он переключает трек, и они вновь кружатся в вальсе. Эйнсли счастливо хохочет. А Малкольм счастлив видеть ее такой – радостной, беспечной. С десяти лет он делал всё, чтобы проклятье семьи Уитли не коснулось сестры. И продолжит делать до последнего вздоха. Чего бы это ни стоило. Малкольм старательно контролирует свое дыхание, не позволяя ему сбиться от боли. Не позволяет себе машинально сместить основной вес на здоровую ногу, разгружая раненую. Двигается с безупречной естественностью, немыслимым напряжением воли заставляя ослабленное тело подчиняться приказам разума. Малкольм уверен, что в совершенстве контролирует танец, но вот Эйнсли сбивается, делает шаг назад, а не вперед, на миг теряя опору. Малкольм стремительно подается вперед, поддерживает ее за талию, с напускной легкостью восстанавливает равновесие. Резкое движение заставляет боль вспыхнуть сверхновой. В ноге точно проворачивают раскаленный гвоздь. У Малкольма на миг темнеет в глазах, и он концентрируется на том, чтобы твердо держаться на ногах и сохранять спокойное выражение лица. – Всё хорошо, – с мягкой улыбкой говорит он Эйнсли. – Я тебя держу. – Как и всегда, – темнота перед глазами рассеивается, и Малкольм встречает во взгляде сестры такое безоглядное доверие, что боль вмиг кажется не стоящим внимания пустяком. – Попробуем еще раз, – предлагает Малкольм. – У тебя всё получится. И они пробуют снова. А потом снова. И снова. Кружатся в вальсе, до совершенства отрабатывая движения и под конец даже позволяя себе небольшие импровизации, всецело наслаждаясь процессом. Малкольм совершенно счастлив, пусть раненое бедро горячо пульсирует в такт стремительным движениям, а в глазах темнеет от боли. – Как здорово! – смеется Эйнсли, когда музыка останавливается. – Давай еще потанцуем? – Конечно, солнышко, – безропотно соглашается Малкольм, хотя бедро пылает такой болью, будто его прижгли каленым железом. Идеальный вальс – стремительный и плавный. Несмотря на боль, Малкольм ни разу не сбивается с шагов, ни одному движению не позволяет выйти небрежным. Эйнсли двигается великолепно, и Малкольм не устает ее хвалить. Музыка заканчивается. Малкольм плавно останавливается. Эйнсли, слегка запыхавшаяся, хватается за его плечи. В глазах – чистый, незамутненный восторг. – Устала? – спрашивает Малкольм, обнимая сестру. – Чуть-чуть, – кивает Эйнсли. – Тогда закончим на сегодня. Принести тебе холодный чай? – Было бы здорово! Лишь когда Малкольм оказывается в одиночестве на кухне, его выдержка дает трещину. Он тяжело опирается на столешницу, лицо искажает гримаса боли. Короткое мгновение слабости, бесследно истаявшее, стоит Малкольму заслышать шаги сестры. – Хочешь что-нибудь еще? – спрашивает он, возвращая лицу привычное выражение уверенного спокойствия и разворачиваясь к устроившейся за барной стойкой Эйнсли. – Расскажи о своей работе, – просит Эйнсли, подперев рукой щеку. – Я не самая лучшая кандидатура для интервью, Эйнс, – улыбается Малкольм, ставя перед ней большую чашку холодного чая. – Ну пожалуйста, – тянет Эйнсли, с премилым выражением заглядывая ему в глаза. – Мне так интересно! – Я не могу разглашать секретную информацию, – ласково, но твердо отвечает Малкольм, садясь напротив и игнорируя очередную вспышку боли. – Лучше расскажи, как твои дела. Уверяю тебя, мне это не менее интересно. Они долго болтают на кухне. Пьют чай с любимыми клубничными пирожными Эйнсли, принести которые Малкольм не забыл, несмотря на безумный день. И чувствуют, что связь их так же крепка, как в детстве. Пусть Эйнсли взрослеет и у нее появляются свои девичьи секреты. Пусть Малкольм теперь работает на ФБР и скрывает еще больше, чем прежде. Он по-прежнему ее сильный старший брат, способный защитить от всех бед. Она по-прежнему его любимая младшая сестренка, о которой он всегда найдет силы позаботиться. Любой ценой.