Мы будем домом друг для друга

В поздно сгущающихся летних сумерках Малкольм поднимается по ступенькам крыльца. Входит в дом, стараясь ступать неслышно. Осторожно, почти бесшумно прикрывает дверь – наверняка Эйнсли уже спит. Морщится, снимая плащ: химический ожог на правом плече взрывается болью при малейшем движении. Устало массирует виски – он провел на ногах три дня и три ночи, и усталость тупой болью пульсирует в голове. И слышит шум наверху. Не просто шум – плач. Напрочь позабыв о боли и усталости, Малкольм несется вверх по лестнице. – Эйнс! Ответа нет. Впервые за долгие годы он влетает в ее комнату без стука. – Эйнс! Что случилось?! Эйнсли сидит на постели в пижаме и жует последнюю палочку картошки фри. На экране телевизора плачет женщина. Эйнсли глядит на нее так завороженно, будто нет на свете ничего интереснее этого плача. По всей комнате разбросаны упаковки от фастфуда. – Она потеряла возлюбленного, – говорит Эйнсли почти благоговейно. – Он погиб, закрывая ее от проклятья. Правда же, это ужасно романтично? – она поднимает на Малкольма огромные сияющие глаза. Малкольм тяжело прислоняется к двери, делая усилие, чтобы не сползти по ней на пол. Внимательно вглядывается в лицо сестры. Подмечает лихорадочный блеск в глазах, лиловые тени под ними, взъерошенные волосы и крошки на пижаме. – Эйнс, когда ты в последний раз спала? – серьезно спрашивает Малкольм, садясь на край кровати. – А? – Эйнсли слишком поглощена происходящим на экране, чтобы вслушиваться в слова брата. Малкольм мягко берет ее за подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. – Эйнсли, выключи, пожалуйста, телевизор ненадолго, – вкрадчиво просит он. Эйнсли закатывает глаза и щелкает пультом. – Ну чего-о? – недовольно тянет она. – Когда ты в последний раз спала? – повторяет свой вопрос Малкольм. – Ну сегодня утром пару часов подремала, а что? – безразлично пожимает плечами Эйнсли. – Ладно, могло быть и хуже, – вздыхает Малкольм. – Но так нельзя, Эйнс. Ты же знаешь. – Кто бы говорил, – хмыкает Эйнсли. – Ты сам-то когда в последний раз спал? Хотя бы на этой неделе? – Сейчас речь о тебе, а не обо мне, – спокойно говорит Малкольм. Эйнсли снова закатывает глаза. – Ты только вернулся, а уже читаешь мне нотации. – Я не буду читать тебе нотации, если ты будешь достаточно спать и полноценно питаться. Неужели это слишком высокие требования для тебя? – невесело усмехается Малкольм. – Ладно, ладно, я досмотрю серию и лягу спать, – надувается Эйнсли. – Не обижайся, но я тебе не доверяю. – Ты никому не доверяешь, – раздраженно фыркает Эйнсли. – И ты все три дня питалась этим? – хмурится Малкольм, указывая на разбросанные вокруг кровати упаковки от фастфуда. Эйнсли неопределенно пожимает плечами. – Ясно, – вздыхает Малкольм. – Ладно, предлагаю сделку. Я готовлю твою любимую пасту с мидиями и вафли с малиной, а ты всё это съедаешь. – Хм, – Эйнсли на миг задумывается, и они оба слышат, как урчит у нее в животе. – Ладно. – Вот и отлично. Идем со мной на кухню – расскажешь про свой сериал. Твои глаза скажут тебе спасибо, если ты дашь им отдохнуть. Они вместе спускаются на первый этаж. Малкольм снимает пиджак и надевает фартук. Эйнсли устраивается за столом и начинает оживленный рассказ. – И теперь он пытается вырваться из мира мертвых, чтобы защитить ее от врагов! – возбужденно говорит она, пока Малкольм мешает пасту. – Это так романтично и волнующе! – И правда, – слегка улыбается Малкольм. – А пока ее защищает ее друг, они вместе уходят от преследователей через дикие земли. Он ранен, но она не знает об этом. Он не хочет, чтобы она о нём беспокоилась. «Знакомо», – думает Малкольм, проверяя, готовы ли мидии. Ожог пульсирует горячей болью в такт сердцебиению в ответ на каждое движение руки. Но Малкольм лишь спрашивает, как ни в чём не бывало: – И что же было с ними дальше? – Дальше ты ворвался – без стука, между прочим, – и начал учить меня, как надо есть и спать, будто бы сам это хорошо умеешь, – фыркает Эйнсли. – Ничего страшного, уверен, твои романтические герои тебя дождутся, – улыбается Малкольм. Он ставит перед сестрой тарелку с дымящейся пастой. Эйнсли с аппетитом принимается за еду – кажется, всё это время она и не осознавала, как сильно проголодалась. Малкольм поглядывает на нее с довольной улыбкой, пока готовит вафли. Светлая мысль о том, что ему тоже не помешало бы поесть, гудящую голову предсказуемо не посещает. Расправившись с пастой, Эйнсли продолжает рассказ. За время приготовления вафель Малкольм успевает узнать все основные события первого сезона и особенно впечатлившие Эйнсли детали. Он слушает сестру внимательно и терпеливо, не перебивает, лишь иногда задает вопросы. – И всё-таки тебе нужно есть и спать, Эйнс, – серьезно говорит Малкольм, дослушав рассказ сестры. – Да, да, я поняла, вовремя ложиться, полноценно питаться, словом, не быть как ты, – бурчит Эйнсли, возведя глаза к потолку. – Именно так, – кивает Малкольм, поставив перед ней вафли. Их восхитительный аромат заставляет Эйнсли сменить гнев на милость, и, прежде чем приняться за еду, она признаёт: – Ладно, слушай, я просто увлеклась, ясно? И я постараюсь. Правда. Хоть и не могу обещать, что не увлекусь снова. – Я буду тебе напоминать, – обещает Малкольм, нежно щелкнув ее по носу. Покончив с вафлями, Эйнсли широко зевает. – Ложись-ка спать, – говорит Малкольм, убирая со стола. – Серию досмотришь завтра. – Ла-а-адно, – сонно тянет Эйнсли, будто делая ему великое одолжение, и снова зевает. – Всё равно уже ничего не соображаю. Она вяло сползает со стула и обнимает брата со спины: – А ты покатаешь меня на спине, как в детстве? Ожог ни на миг не позволяет забыть о себе, в виски будто вбивают гвозди, но Малкольм тепло отвечает: – Конечно, Эйнс. Он чуть наклоняется и подхватывает ее под бёдра. Эйнсли цепляется за его плечи и сонно утыкается в шею. Малкольм морщится – пальцы сестры впиваются точно в ожог – но молчит. Пока он поднимается по лестнице, она уже почти спит. Боль в плече пульсирует раскаленной магмой, точно химикат продолжает разъедать плоть до самых костей, но Малкольм ничем не выдает этого. К счастью, Эйнсли слишком сонная, чтобы почувствовать рельеф бинта под его рубашкой. Добравшись до ее комнаты, Малкольм бережно опускает сестру на кровать. Выключает телевизор, задергивает шторы, укрывает Эйнсли одеялом. – Доброй ночи, Эйнс, – тихо говорит Малкольм, целуя в лоб уже мирно сопящую сестру. Он выключает свет и выходит из комнаты, бесшумно прикрыв за собой дверь.

***

Спецоперация в самом разгаре, когда в кармане Малкольма вибрирует телефон. – Брайт, сейчас не время… – начинает старший по званию агент. Но Малкольм лишь бормочет: – Прошу прощения, одну секунду. Достает телефон, выключает напоминалку и под прицелом недоуменных взглядом коллег быстро набирает СМС Эйнсли: «Сестренка, ты обедала? Подозреваю, что нет. В холодильнике на третьей полке контейнер с надписью "разогрей меня". Тебе понравится. Приятного аппетита». Домой Малкольм возвращается лишь поздней ночью, но с удовлетворением обнаруживает на кухонном столе три пустых контейнера – из-под завтрака, обеда и ужина. Свет в комнате Эйнсли не горит – несколько часов назад Малкольм напомнил ей, что пора ложиться спать, а сериал никуда не денется. В доме царит умиротворяющая тишина. Когда Джессика вернется из очередной деловой поездки – у нее не будет повода волноваться о своих детях. – Интересно, а с тобой так тоже сработает? – спрашивает Эйнсли на следующий день, когда Малкольм, воспользовавшись выходным, вытаскивает ее на прогулку. – Боюсь, я безнадежен, – смеется Малкольм, осторожно стирая с ее щеки розовый след от клубничного мороженого. – Но тебя еще можно спасти. И я спасу. – Вас на психфаке не учили, что это называется «синдром спасателя»? – фыркает Эйнсли. – Это называется «забота», Эйнс, – серьезно говорит Малкольм. – Ладно-ладно, – Эйнсли примирительно поднимает руки. – Признаю́, жизнь и правда становится лучше, если ты ешь, спишь и дышишь воздухом. Хотя не то чтобы я понимала, откуда тебе это известно. – Ну, я много читаю, – с нарочито-деланой серьезностью отзывается Малкольм.