Алиенум

Аромат жареных блинчиков и сладкого кленового сиропа, обычно такой уютный и домашний, сегодня казался Сансет предательским. Она сидела сгорбившись и кажется даже не дышала. Воздух в кухне был густым и тяжёлым, пропитанным маслом и невысказанным напряжением, а слова матери всё ещё висели в тишине, не желая складываться в единое целое. Сансет смотрела на свою тарелку с идеально поджаренными блинчиками, но аппетит пропал начисто. — Как это мы переезжаем? – её собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко, нарушая утренний покой. Она сама вздрогнула от этого звука. Сознание постепенно покрывалось мутной пульсирующей дымкой. Беспорядочные огненные волосы, вторя своей обладательнице, опасно качнулись вперёд, неприятно влипая в какую-то дичь, размазанную по столу. Она сморщилась. Что за чертовщина?! От пронзившей досады и шока тело Сансет стало странно покалывать и ощущаться излишне тяжёлым, как если бы она сама облопалась всех приготовленных блинчиков. Ее онемевшие руки резко ослабли и с характерным глухим звуком упали на столик-островок и боль, словно удар электрическим током, прошла по всему телу - от кончиков пальцев ног до макушки, - даруя ей возможность вернуться в реальность. Сансет слегка причмокивает пересохшими губами и смотрит на свои дрожащие, такие же сухие руки с уже облезшим чёрным маникюром. Она горько усмехается, и, к её глубочайшему сожалению, ощущение дереализации никуда не делось, а только ухудшилось, стремительно обещая вернуться большим взрывом и заставляя смаргивать надвигающиеся слёзы каждые пару-тройку секунд. Предательские, уёбищные слёзы. Боже милостивый в скафандре хрестараде, как же она ненавидит плакать. Мать, Клауди, стояла у плиты, её спина была прямая и непоколебимая, как скала. Она ловко подбросила блинчик на сковороде, и тот с шелестящим шуршанием перевернулся, обнажив золотисто-коричневую сторону. Этот привычный, домашний жест сейчас казался Сансет странным и отстранённым, словно сцена из чужой жизни. — Дом, за которым мы с твоим папой мониторили уже около десяти лет, наконец-то освободился, — её голос был ровным, спокойным, деловым. Таким, каким она разговаривала по телефону с клиентами. Он резал слух своей невозмутимостью. — Я смогу наконец-то вернуться на работу в своём родном городе, а папа переедет в лучший филиал своей компании. Это отличная возможность для нашей семьи. А тебе купим отдельную квартиру, как ты всегда нас и просила. Все в выигрыше. Сковорода шипела, будто вторя ей. Клауди отвернулась от Сансет, сосредоточившись на блинчике, будто в нём было заключено решение всех мировых проблем. Или, может, она просто не хотела видеть лицо дочери. — Тем более, ты знаешь Пинки, — добавила мать тише, и в её голосе впервые прозвучали нотки чего-то, кроме холодной логики. — С тех пор как мы сюда переехали, она так и не нашла ни одного по-настоящему близкого друга. Ты же видишь, как это на неё сказывается? Она стала тише. Даже больше не поёт и не танцует по утрам. Пони перья, обязательно это всё было обговаривать за завтраком? Сансет сжала кулаки под столом. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Это было низко. Удар ниже пояса. — А меня ей не хватает? — выдохнула она, и в её голосе прозвучала отчаянная, детская надежда, которую она так старалась похоронить. Она была уже почти взрослой, но в этот момент чувствовала себя маленькой девочкой, которую без спроса отправляют в летний лагерь Эверфри. — Ты сама понимаешь, что это другое, солнышко (Сансет не понимала). — Клауди наконец повернулась, и в её глазах Сансет увидела не железную леди, а уставшую женщину, которая изо всех сил пытается сделать как лучше. Но от этого не становилось менее больно. Мать поставила перед дочерью тарелку с идеально сложенной стопкой блинчиков, с которых стекала золотая река сиропа. — Мы для вас стараемся. С переездом у нас будет новая жизнь. Намного улучшится качество жизни. Это ведь, в конце концов… Здорово? Последнее слово прозвучало как неуверенный вопрос, попытку найти поддержку, которую Сансет не могла и не хотела ей дать. — Мне и здесь хорошо, — прошептала Сансет, глядя на тарелку, но не видя еды. Перед глазами стояли школьные коридоры, смех Пинки, знакомые улицы. — Я уже привыкла. Мне здесь комфортно и здесь я знаю кем я являюсь. Она проткнула вилкой нежный блинчик, размазала сироп по тарелке. Аппетит исчез, сменившись комом холодного свинца где-то под ребрами. Она дрожала, но так, что даже теплый дурацкий свитер Пинки не мог согреть ее в данный момент. А он обычно всегда согревал. — Может быть, так и лучше, не знаю, — продолжила она, уже почти беззвучно. — Мне просто страшно. От того, что я не буду ничего знать. Все будет по-другому? Чужие стены, чужие лица… Я снова буду никем. Пустым местом. — Сансет проморгалась, это ощущалось физически больно, что защипало в носу и горле. Она подняла глаза и увидела, как губы матери дрогнули, сложившись в слабую, жалостливую улыбку. От этого Сансет не стало легче, она лишь почувствовала, как из неё окончательно уходит воздух и сопротивление. Она сдулась. — Новое – не всегда что-то плохое, милая, — тихо сказала Клауди, обходя стол и на мгновение положив тёплую руку на её плечо. Прикосновение было знакомым, утешительным, но сегодня оно не грело. — Тем более у тебя есть мы. И Пинки. Вы всегда друг у друга. Всё будет хорошо, обещаю. Обещание повисло в воздухе, такое же хрупкое, как паутинка. Человек-паук бы в мгновение упал и разбился - насмерть. — Ладно, — это было всё, что смогла выжать из себя Сансет. Слово-капитуляция. Ей больше нечего было сказать, да и не хотелось. Все равно в голове прыгает обезьянка из симпсонов…в открытое окно. Она отодвинула стул, который громко скрипнул по полу и содрал когда то приклееный стикер лошади с кривой ухмыляющейся рожицей и не обращая внимания, даже не говоря ничего на последок, она встала и побрела прочь из кухни, оставив нетронутую еду остывать на столе. Ведь пустота в животе была явно не от голода. Она медленно поднялась по лестнице в свою комнату, и каждая ступенька отдавалась тяжестью в ногах. Движения происходили на автопилоте. Она прошла по коридору к последней двери обвешанной хреново тучей плакатов и карикатурных стикеров. Пройдя в слава богу прохладную комнату, она откинулась назад и медленно скатилась вниз на корточки, и закрывая за собой дверь, она почувствовала холодную шероховатую поверхность и удобно устроила на ней горящее лицо. Сансет приоткрыла глаза, и чуть привыкая к темноте, она выпустила глубокий выдох, оглядывая своё царство: полки, обставленными книгами, аниме фигурками с трофеями; слева от стены кровать, от души заваленная хламом с фантиками от конфет, грязными носками и бюстгальтерами под ней. Она обессилено опустила голову вниз и посмотрела себе под ноги, задевая носком дырень – выжженная когда-то ей вмятина на ковролине от девственной пробы дуркича(а название дряни? название схоже чет с названием дэбильного сериала джинни и джорджия вроде..не столь важно); гитара, повешенная на держателе - ее гордость; постеры и прочая дребедень, как музыкальные диски и подделки пинки тоже повешены на стенах. Невольно, взгляд побежал наверх и зацепился за приличных размеров жирное пятно от проклятой игрушки-прилипучки ящерицы, прозванным когда-то димьяном, который запульнула на потолок, догадайтесь кто с трех раз? и след от фломастера на обоях в стиле граффити, оставшийся с детства. Всё это было её родное, её историей. А сегодня был последний день. Последний день, когда она могла быть королевой. Завтра её трон превратится в груду картонных коробок, а скипетр – в обычную ручку для подписывания документов на переезд. Она подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. За окном был её город. Привычный, несовершенный, но её. Сквозь лёгкую дрожь в переносице она увидела, как на улице промчалась знакомая розовая фигурка – Пинки, которая, казалось, уже смирилась с переездом и теперь с удвоенной энергией старалась успеть насладиться всем и сразу. Она что-то кричала, размахивая руками, и её беззаботность в этот момент вызывала у Сансет не злость, а острую, щемящую нежность. «Всё будет хорошо, обещаю», — эхом отозвалось в памяти. Сансет глубоко вздохнула, и по щеке скатилась первая предательская, горькая слеза. Она быстро смахнула её тыльной стороной ладони, сжала кулаки. Королевы не плачут. Особенно в свой последний день. Она оттолкнулась от окна, решительно направившись к шкафу. Если уж это конец, то он должен быть достойным. Нужно надеть самое ее лучшее, самое помпезное, самое уверенное платье. И пусть все запомнят её именно такой – сияющей, непобедимой, королевой, которая уходит с головой, высоко поднятой, даже если внутри всё переворачивается и разбивается на тысячи острых осколков. Пусть так.