В Азкабан не летают совы

      Негарри не помнил когда и как его извлекли с затапливаемого уровня, очнулся он уже снова в глубокой каменной ванной.       Два. Отчетливо прозвучало в голове. Два полных круга в аду. Едва ли Сириус Блэк знал, почему на самом деле невозможно сбежать из Азкабана.       «Я так исхудал, что протиснулся между прутьями решетки и сбежал, переплыв на сушу». Узника душил смех при воспоминании о знакомстве с «крестным». Единственная живая эмоция, что пробилась в закуклившееся сознание. Сбежал из камеры. И как-то просочился через стену, наверное. Потому что каждый этаж в тюрьме запирался несколькими дверями. Исключая колодцы для дементоров. Но и там, наверняка, есть какие-то механизмы препятствий.       В этот раз его долго отмачивали в травяных настоях, беспрерывно вливали какие-то зелья, перемежая их жидкой кашей и бульоном. Кожа сползала лоскутами, но боли он не чувствовал. Не все пальцы удалось спасти — он лишился обоих мизинцев на ногах и безымянного на левой руке. Они не успели сгнить, но обморозились, а потом соль и холод уничтожили мелкие кости.       Он уже почти не помнил как выглядел прежде. А внешность, что должна была проявиться и вовсе не знал. Здесь не было зеркал и тряпичная маска на лице не дала бы разглядеть себя. Но что-то изменилось. Как минимум запястья, щиколотки и колени. Кости стали массивнее, крупнее. Острые прежде, колени и локти стали больше. Запястья толще. И, кажется, Негарри стал выше. Это удалось заметить, когда он смог держаться на ногах. Он воспринимал эти изменения отстраненно.       Ни Дамблдор, ни Блэк, ни кто-либо ещё, не спешили нанести визит. Один раз заходил высокий крупный человек в форме стражника, но в богатом меховом плаще. Кажется, это был начальник тюрьмы.       — Ты знаешь, что должен что-то написать. Меня уполномочили спросить — ты готов это сделать?       Узник покачал головой. Теперь он вывел для себя первое, вполне твёрдое решение, пусть и не особо подкрепленное детальными рассуждениями. После двух кругов ада он не совершит никакого отречения. Пусть он никогда не выйдет отсюда, пусть сгниет здесь, но не напишет. Это не было попыткой отомстить, пойти на принцип. Он просто осознал это решение и его незыблемость, без всяких мотивов и рассуждений.       Какое-то время он провел в своей самой первой камере, о которой успел напрочь позабыть.       Ел два раза в день нормальную еду, вкус которой отчего-то почти не замечался, пил чистую воду столько, сколько хотелось. Нашёл припрятанные сухари и беззвучно расхохотался. У него определённо был дар к прорицаниям. Правда это не спасало.       Ему дали одежду. Не новую, но чистую и по размеру. И камера 12-С казалась истинным курортом, где сладко и тепло спалось на сытый желудок. Правда теперь он часто просыпался, чтобы убедиться в отсутствии подступающей воды или тянущихся скрюченных рук каннибала. А потом снова крепко засыпал. Шло время. Совершенно точно оно шло. Но Негарри этого уже не замечал. Его начали посещать первые осмысленные воспоминания. И начались они с детских.       … — Вернон, это не он, я уверена, — тётя Петуния нервно расхаживает по кухне, комкая в руках полотенце.       — Что? О чем ты, дорогая?       — Это не мой племянник. — Шипит тётушка, склонившись к мужу. — Что бы это ни было, но оно не ест обычную еду, принюхивается к людям, когда мы гуляем в парке, и едва не сожрало мёртвого голубя в кустах!..       Считавший себя Гарри Поттером мальчик лет трех, застыл в кустах гортензии под окном, зажав себе рот. Он не помнил этого. Дадли тоже не помнил. Помнила только тётя.       Ему же нравится еда. Но когда его наказывают, лишая обеда, есть не хочется. Он ест, когда дают, и не чувствует голода в другое время…       …он стоит над спящим Дадли и ест его сон. Сон яркий, про новый велосипед и гонки с друзьями в парке. Про заливистый смех и холодное вкусное мороженое. Про солнце и пруд с пузатыми утками.       — Никогда… больше никогда не смей подходить к моему сыну, отродье! — придушено кричит Петуния, за волосы вытащив Тогдаещёгарри из детской…       Потом такого больше не было. Он не вспоминал, а тётка молчала.       …призрак Тома Реддла не похож на других. От него пахнет так вкусно. Он тянется к полупрозрачносу телу, прикрыв глаза, вдыхает потрясающий аромат алчности, ненависти, злости и амбиций. Джинни судорожно вскрикивает и странное состояние проходит. Тогдаещегарри чувствует себя чуточку бодрее…       Теперь тот раз, когда на него напали дементоры в Литтл-Уингинге, тоже вспоминался как-то иначе. И перекошеное от ужаса лицо Петунии, когда пострадавший Дадли не мог связно сказать хоть слово. Она боялась что Негарри что-то сделал с её сыном, что-то другое, как в детстве. А еще он тогда запретил себе думать, что почувствовал в присутвии дементоров. Узнавание.       Память вообще изменилась. Негарри мог с уверенностью утверждать, что помнит абсолютно всё, с момента попадания в семью Дурслей. Разных деталей и странностей всплывало все больше, грозя снова отключить сознание.       Странное поведение котов Фигг в его присутвии. Он думал, что просто им не нравится. Потом, после первого курса, понял что это полукниззлы и считал такое поведение их природой. А теперь имел основания думать — они что-то улавливали в нем.       Он совсем не мучился от сквозняков зимой в Хогвартсе. Все вокруг пили Бодроперцовое галлонами, кутались в шарфы и тёплые свитера. А он в поношенной одежде Дадли, в дырявых кроссовках и без перчаток, не заболевал простудой. Да, он чувствовал холод и тоже мерз, но раз нечем согреться — как-то терпел.       Смертинины Почти Безголового Ника. Рон и Гермиона ежились и нервно озирались, сжимали в карманах палочки, пытались вежливо и ненавязчиво уйти. А ему было нормально, никакого дискомфорта от множества привидений и могильного холода, который они распространяли…       Оказывается ему несколько раз стирали память.       — Джинни, детка, ты уже большая девочка, перестань краснеть и убегать в присутствии Гарри. Ты же знаешь как важно ему понравиться. Ты должна выйти за него замуж, он сирота и богатый жених. Мы станем его настоящей семьёй и переедем в большое поместье Поттеров.       — Но мамочка, он странный и некрасивый. И совсем не похож на богатого — ходит в обносках, как и мы!       — Скромный и экономный. А ты научишь его делиться с нами… Ах, Гарри, дорогой, нехорошо подслушивать. Обливиэйт!       — Директор, я авторитетно утверждаю, что Поттер не совсем человек. На него не действуют зелья в полной мере. Поиск по крови с ним не работает. Если бы не навешеный на мантию маячок, мы бы так и не узнали, что он подался в Дырявый котёл!       — Тише Северус, разбудишь... ах, Гарри, мальчик мой, не все разговоры полезно слышать. Обливиэйт.       — Гермиона, я устал от этого идиота, может наконец его сожрут проклятые драконы!       — Рон, мы не можем его бросить. Директор сказал, что нужно помогать. Так и быть, ты пока пообижайся, а я пригляжу за ним сама. Неплохо бы подключить Джинни. Самое время ей выйти сцену.       — Она боится его. Ну после того, знаешь, когда он что-то странное с делал с призраком из дневника. Я думаю ей просто привиделось, но это же Джин. Эх. Вот черт, Поттер! Обливиэйт.       Больше не больно. Давно уже не больно. Кристально прозрачная память уже никуда не денется, но эмоций нет. Ни обиды, ни разочарования, ни злости. Узник пока хочет просто привыкнуть к этому. Может быть потом появятся новые мысли. И ему удасться понять что-то еще.       Ему раньше снились странные сны.       Крики чаек, капли влаги на лице. Туман густой и плотный, обволакивающий, словно одеяло. Кокон, защищающий от всего мира. От холода, голода, одиночества, страха, боли. Где-то вверху, в недостижимой дали, где туман истончается, проступают очертания мрачной громады замка. И тени вокруг, свистящим шёпотом напевающие колыбельную на несуществующем языке. Это снилось ему куда чаще летающего мотоцикла или зелёной вспышки перед глазами.       А потом его снова повели вниз. Негарри уже понял, что в покое его не оставят. Что может быть ужаснее перенесенного здесь? Негарри был уверен, что у Альбуса Дамбдора ещё что-то припасено, персонально для бывшего героя.