Семнадцать вопросов и один ответ

      — Тебя подвезти?       Нелепость своего вопроса Эндрю понял еще до того, как Дэниел остановился и оглянулся через плечо: во-первых, до его дома было минут пять быстрого хода, а, во-вторых, в чужие машины он не садился принципиально. Тем более — ни за что бы не сел в раздолбанный Мустанг, в котором и так уже однажды побывал…       — Иди на хуй, Стоун, — сказал Дэниел хрипло, подтверждая его мысли. — И будь добр, не показывайся мне на глаза. Хотя бы в ближайшее время.       Он развернулся и пошагал прочь, а Эндрю смотрел ему вслед до тех пор, пока по хлопку автомобильной дверцы не вспомнил, что на парковке находится не один. Урсула кивнула ему через окно своей машины и тронулась с места, за ней уехал и Коннор со своим котом. Еще неделю назад Эндрю на их тандем презрительно фыркнул бы: это ж надо было придумать — черный волк и белый рысь! Но привычного для такого случая осуждения в нем почему-то больше не находилось.       Он сел в машину, завел двигатель и стал ждать, пока тот прогреется. Ехать в «Логово» не хотелось. Как представилось, какой там после рождественской попойки срач, сразу затошнило. И наверняка ведь не угомонились еще…       Эндрю любил своих друзей, считал их собственной маленькой стаей — верной и безотказной — и в любое другое время с предвкушением веселья примкнул бы к вечеринке и по полной оторвался бы с какой-нибудь готовой на все девчулей. Но… дело было в том, что никакую девчулю он сейчас не хотел. Тем более — не хотел отвечать на расспросы Курта или Паркера о том, что произошло на ярмарке, почему их лишили возможности устроить махач и кто были все те люди, ради которых Эндрю кинул их на Рождество?       Не объяснять же, что это сама СРБ заявилась в Пас, чтобы собрать данные о каком-то пропавшем коте, а после — отправиться к границе с Монтаной его спасать. Смех да и только. Только Эндрю было не смешно. Не после того, что он видел и слышал, пока мрачной тенью отирался в заброшенном ангаре, где спецназовцы отслеживали похитителя и готовили на него и его заказчика засаду.       Эндрю покрутил правым плечом, фантомно ощущая им вес чужой головы, и, раздув ноздри, попытался поймать тонкий лисий запах. Но сам Дэниел пах слишком слабо и лишь изредка фонил тяжелыми феромонами своих любовников. Эти чужие запахи на нем выбешивали Эндрю еще с того дня, как он впервые почувствовал исходивший от лиса легкий флер кедровой смолы шакала из параллельного класса. Тут же захотелось вгрызться лису в шею, как можно глубже вонзив свои клыки, и навсегда стереть с его веснушчатой кожи любые запахи, оставив только свой. Эндрю и в голову не пришло спросить самого себя, что это за навязчивое желание пометить его, словно сучку, и присвоить себе, чтобы все вокруг знали, кому на самом деле Дэниел Руфус принадлежит.       Это желание росло и зрело, а когда Дэниел в середине последнего учебного года открыто заявил на всю школу о своей ориентации, Эндрю буквально озверел. Сорвался уже на выпускном балу, снова почувствовав на лисе чужой запах — на этот раз не оборотня, а обычного парня — и воспользовавшись суетой и общей атмосферой праздника, затащил его в закуток у шкафчиков и, крепко зажав, попытался пометить. Дэниелу тогда было семнадцать, Эндрю — почти восемнадцать, и он, давно прошедший курс молодых волков, даже не задумался о возможных последствиях своих действий. Он и предположить не мог, что за этой колючей яростью стоит нечто большее, нежели самцовое желание подчинить и показать свою силу. А о том, что после метки Дэниел станет его парой, он вообще не думал: разве может парой волка быть другой самец? Да, среди людей однополые связи встречались, а в последнее время от их радужных флажков вообще деваться стало некуда. Но у оборотней? Самцы вечно дрались и грызлись, устанавливая в каждой группе свою иерархию, и доминировать, демонстрируя клыки и когти, пытались многие. И пусть порой эта демонстрация принимала жестокие формы, в их волчьем мире это даже приветствовалось. Эндрю ни за что бы не поверил, что один оборотень хочет нагнуть другого не ради того, чтобы доказать свое превосходство, и даже не ради эксперимента, а потому, что ему это нравится.       До тех пор, пока однажды, через несколько лет после попытки пометить Дэниела, не оказался в ангаре на границе с Монтаной.       Сначала его искренне обескуражил тот факт, что десяток крутых бойцов из службы разведки прилетели из самого Виннипега, чтобы помочь отыскать похищенного рыся. Серьезно? Столько возни, чтобы найти одного кота? Но когда он понял, что этот кот — пара Коннора, на смену сарказму пришло любопытство. Они не были знакомы лично, но Коннор — черный волк-одиночка — периодически участвовал в городских ярмарках и за три последних года уже примелькался. Недавно он вроде как замутил с Дэниелом, но потом вдруг явился в бар и сообщил, что теперь у него есть пара. Проходя мимо, Эндрю уловил исходивший от него характерный рысий запах и удивился: мало того, что пометил самца, так еще и из кошачьих!       Все время хода спецоперации, пока бойцы отслеживали путь похитителя и планировали осаду, Эндрю тайком поглядывал на Коннора и пытался его понять. Постепенно неодобрение его выбора сменилось на признание: Коннор действительно любил свою пару так, как волк может любить только избранную им волчицу. Впервые чувства и привязанность двух мужчин показались Эндрю настолько сильными и глубокими, что, глядя на них, в душе происходило что-то странное — то ли зависть, то ли тоска по тому, чего лично у него, Эндрю, никогда не было…       Там, в ангаре, он вспомнил, что однажды тоже чуть не подошел к опасному краю осознания своих чувств. За тот поступок ему до сих пор было стыдно, но когда через неделю после выпускного он подкарауливал Дэниела у спортивного комплекса, куда тот бегал на свои пидорские тренировки по гимнастике, собственное решение казалось ему логичным. Он схватил его, дезориентированного внезапностью, и, по-киношному запихнув в багажник тогда еще дедова Мустанга, фактически похитил. Отвез в лес и, зачем-то разодрав на нем всю одежду, привязал к дереву. Долго потом метался перед ним, сыпля оскорблениями и бросая в него комья выдранного из-под ног мха, а потом чуть не закончил то, чего Дэниелу, в силу его лисьей изворотливости, удалось избежать на выпускном. Правда, в самый последний момент, глядя на покрытый мурашками голый веснушчатый торс, посиневшие от злости губы и мечущие ненависть карие глаза, он увидел все как будто со стороны и понял, что перегнул палку. Что даже по волчьим меркам это уже слишком.       Крупно дрожавшего лиса захотелось не столько унизить и сломать, сколько… защитить? Только вот если и было от кого его защищать, то только от самого себя.       Он сбежал тогда, испугавшись своих мыслей и чувств. Оставил Дэниела одного в лесу, даже не сомневаясь, что тот сумеет выпутаться из крепких узлов и благополучно добраться до дома. А еще он точно знал, что жаловаться на него лис не станет. Не потому, что испугался, а потому что был слишком горд.       Поэтому встреча с Урсулой стала неожиданностью. Эта странная одинокая тетка, державшая в Пасе сувенирную лавку, вполне доходчиво объяснила Эндрю, что если он еще хоть раз тронет Дэнни, то будет иметь дело с Бернардом, заезжавшим в город медведем. Угроза подействовала, и впредь Эндрю старался держаться от лиса подальше.       Осенью Дэниел уехал учиться куда-то в соседний штат, и Эндрю облегченно выдохнул. Перебрался с Куртом и Паркером в заброшенный дом на краю Паса, который помимо их основного жилища быстро стал чем-то вроде тату-салона и клуба для неформалов. В свободное от подработок время они гоняли на байках, вписывались на фестивали и даже сами пытались что-то в музыку, но особых талантов ни у кого из них не было, и это дело быстро забросили. За тусовками с попойками образ Дэниела постепенно стирался, заволакивался дымкой. К тому же у Эндрю появилась Саша — молоденькая волчица из пригорода Паса, с которой было… ненапряжно. В целом, он жил свою жизнь так, как хотел: занимался чем хотел, дружил с кем хотел, свел к минимуму общение с родителями, чтобы лишний раз не напарываться на их осуждающие взгляды, но… Но все равно часто ловил себя на том, что ему чего-то не хватает. Особенно сильно — после тех снов, в которых он жадно искал едва уловимый лисий запах.       Встреч с Дэниелом, когда тот приезжал в город, ему удавалось избегать больше года, пока однажды, под Рождество он не столкнулся с ним на улице. Выглядел тот слегка обалдевшим, и, поравнявшись с ним, Эндрю понял, почему. Кошачьи заезжали в Пас редко, и рыся, которого он на днях приметил в «Джон’се», запомнил скорее не внешне, а по резкому запаху перебродившего меда. И от Дэниела этим медом разило так, будто кошак несколько часов кряду терся о него всем телом, а сам лис от явного перетраха едва мог свести ноги. Вместе с привычным отвращением в душе Эндрю заворочалось что-то еще. Что-то темное и запретное. Он в миг понял, что даже полтора года спустя никуда Дэниел Руфус ни из его мозгов, ни из сердца не делся — лиса по-прежнему хотелось пометить. От того, чтобы не затащить его в ближайшую подворотню и не распластать по какой-нибудь стене, спасло только вовремя прожужжавшее в голове предупреждение Урсулы. Дэниел тогда прошел мимо, то ли и правда его не заметив, то ли мастерски сделав вид, и Эндрю, с тоской смотревшему ему вслед, только и оставалось, что от досады на свою дурацкую одержимость сжимать и разжимать кулаки и надеяться, что этого тошнотворного запаха перебродившего меда никогда в жизни больше не почувствует.       Как же он ошибался…       Когда после учебы Дэниел окончательно вернулся в Пас и устроился преподавателем гимнастики у младших школьников, для Эндрю начался ад. За то время, что они не виделись, лис хоть и возмужал, но остался по-юношески миниатюрным и по-лисьи пластичным. Эндрю засматривался на него на ярмарках, когда тот с парочкой других лис или со своими подопечными исполнял разные акробатические номера, и с трудом давил в себе желание подойти к гимнастам поближе, поймать Дэниела после очередного прыжка и, крепко прижав к себе, широко провести языком по взмокшему медному затылку. А после — жестко прикусить его за загривок. От парней его интерес к акробатам не ускользнул. Правда, они решили, что Эндрю, к тому времени расставшийся с Сашей, запал на одну из лисиц, и подзуживали разговорами о том, что рыженькие в постели весьма изобретательны и очень-очень сговорчивы. На подробности интимного толка парни не скупились, но Эндрю лишь до зубовного скрежета сжимал челюсти и с трудом сдерживал грудной рык, продолжая безошибочно находить взглядом лохматую огненную макушку и тайно злиться на беспечную улыбку с ямочками на впалых щеках, а то и заразительный смех, которых Дэниел никогда — никогда — не дарил ему. Эндрю он, казалось, вообще не замечал, а когда случайно пересекался с ним взглядом, равнодушно скользил дальше, даже не удостаивая приветственного кивка или взмаха руки. Зато интерес Эндрю постепенно креп и настаивался, словно слишком круто заваренный чай, и в последнее время все больше горчил, превращаясь в яд. Он и не заметил, как стал тенью Дэниела. Всюду таскался за ним, с мазохистским наслаждением наблюдая за его немногочисленными связями, а после ревностно обнюхивал рядом с ним воздух, с ужасом понимая, что однажды обнаружит не только оставшиеся на его теле феромоны любовников, но и более глубокий и постоянный запах чужой метки.       Эндрю вздохнул и, переключив передачу, выехал с парковки.       Родной дом встретил тишиной и застоявшимся запахом еды — рождественское застолье наверняка было пышным. На часах едва перевалило за два ночи, но все уже, видимо, спали. Эндрю тихонько крался в комнату к братьям, когда дверь родительской спальни приоткрылась. Он замер и настороженно покосился в сторону дверного проема. Мать стояла, сложив на груди руки и вжавшись плечом в косяк, и шумно раздувала ноздри. Эндрю тоже принюхивался, но только, чтобы считать запах ее настроения.       — Явился? — хрипло спросила она.       — Угу-м.       — Пил? — Нос задышал громче.       — Н-нет, — тихо ответил Эндрю.       Мама выступила вперед, попала в полосу света от уличного фонаря и прищурилась.       — И кто ж тебя так разукрасил? — спросила она, пристально вглядевшись в его лицо и наверняка заметив и распухший нос, и разлившиеся под глазами синяки.       — Да… — Эндрю махнул рукой.       — В дверь не вписался? — хмыкнула мать.       — Что-то вроде того, — глянул на нее исподлобья Эндрю, вспомнив бешеный взгляд Коннора и его стремительный кулак.       Как выяснилось, Коннор почему-то решил, что в похищении его пары каким-то образом замешан Дэниел, и необходимую информацию из него в буквальном смысле вытряхивал. А Эндрю, попытавшись его остановить, просто попался под горячую руку.       — Голова не кружится? Не тошнит? — с толикой беспокойства спросила мать.       — Мам…       — Не мамкай мне! — шикнула она и, протянув руку, коснулась его лба. — Вымахал под два метра, а блоки ставить так и не научился.       До озвученного матерью роста не хватало доброй дюжины сантиметров, но поправлять он не стал.       — Да просто… неожиданно все получилось.       Он действительно не ожидал, что Коннор окажется совершенно без тормозов и с разворота вмажет ему по лицу. Но не рассказывать же, как все на самом деле было…       — Надеюсь, она хоть того стоила? — усмехнулась мать, положив руку ему на плечо.       Она…       У Эндрю перед глазами встало растерянное лицо Дэнни — его рыжие кудряшки, колыхнувшиеся, когда Коннор встряхнул его с особым рвением, и широко раскрытые глаза.       — О, да, — протянул Эндрю, не сдержав горькой усмешки.       Родители давно перестали задавать ему вопросы, а Эндрю давно перестал перед ними отчитываться, но все равно каждый раз, появляясь в их доме, чувствовал этот немой укор за то, что живет не так, как они того хотели бы. Так, как правильно было бы для волка. А правильно было к его возрасту найти пару, жениться и обзавестись волчатами. Только вот не складывалось. И в ангаре на границе с Монтаной, тихонько наблюдая за ходом операции по спасению похищенного рыся, а заодно и якобы присматривая за Дэниелом, он, кажется, наконец-то понял, почему: не нужен был ему никто, кроме одного конкретного лиса.       — Иди ложись, — сказала мать и с несвойственной ласковостью погладила его по щеке.       Эндрю молча кивнул и, обойдя ее, пошел вглубь коридора. И уже на пороге спальни братьев услышал тихое:       — Я рада, что ты приехал.       Грудину заломило от чувства вины: он ведь даже Длинную Ночь — самый главный праздник всех оборотней — пропустил. Отписался коротким «С новым Светом», но так и не приехал…       Зажав в ладони ручку двери, он повернул голову и с легкой вопросительной интонацией шепнул:       — С Рождеством?       В комнате братьев знакомо пахло молодыми волками: заныканными под кровать несвежими носками, пропотевшими хоккейными джерси, остатками какой-то еды и влажным ночным дыханием. Второй по старшинству брат, Томас, в прошлом году женился и съехал в арендованный на соседней улице дом, а близнецы Питер и Мэтью, доучивавшиеся свой последний школьный год, пока еще жили с родителями. Эндрю мог бы лечь и на диване в гостиной, но ему нравилось в редкие ночевки в родном доме заваливаться в эту комнату, когда-то бывшей и его с Томасом, и, расчистив себе местечко на вечно заваленном полу, лечь между двух кроватей. В такие ночи он снова ощущал себя частью чего-то большего. Снова чувствовал, что находится в правильном, безопасном месте.       Он подложил под голову какой-то тряпичный ком, укрылся стянутым с одной из кроватей пледом и под беспокойное подростковое сопение закрыл глаза. Странно, но он как будто до сих пор ощущал щекотку рыжих кудрей, как в тот момент, когда Дэниел, задремав в самолете, склонился почему-то не к сидевшей с другой стороны Урсуле, а к нему. Кожу лица чуть покалывало, и Эндрю, выпростав из-под пледа руку, накрыл шею ладонью и быстро уснул.       Ему снился ангар. Как он грелся у разведенного в жестяном баке костра и вполуха прислушивался к разговорам спецназовцев. Снился навязчивый запах перебродившего меда, от которого никак было не избавиться. Снился рыжий затылок и выступавший позвонок на шее, в который так хотелось вгрызться, что сводило челюсть…       Проснулся он с полным ртом слюней, и — неожиданно — крепким стояком. Хорошо, близнецы еще дрыхли, и удалось беспалевно сбежать в санузел. Только вот от себя убегать уже не получалось. «Интересно, — думал он, яростно надрачивая под душем, — если подкатить к Дэниелу с предложением замутить, тот сразу пошлет или сначала сделает вид, что удивлен?»       Вернувшись в спальню, Эндрю пошептался с обрадовавшимися его приезду братьями и, выслушав последние школьные сплетни, собрался тихонько прошмыгнуть к выходу, но на пороге напоролся на маму.       — Твой подарок под елкой. Иди забери хоть, — сказала она, маскируя досаду насмешливостью.       Эндрю и без того заливало чувством вины, так что ни от подарка, ни от приглашения позавтракать он отказываться не стал. Стоило ему сесть за стол напротив отца, как ноздри того раздулись, видимо, в попытке уловить запах какой-нибудь самочки, но вместо комментариев отец лишь пару раз скептически хмыкнул. То, что Эндрю в семье считали чем-то вроде белой овцы, он давно знал, но это молчаливое осуждение все равно каждый раз царапало.       Но если прямых расспросов дома он избежал, то отмахнуться от внимания друзей не удалось. Пришлось расскаывать про похищение белого рыся.       — А ты-то за каким хером с ними поперся? — хрипнул Курт, медленно моргнув после того, как Эндрю замолчал.       — За Дэнни присмотреть, — на автомате ответил Эндрю.       Он не заметил ни того, что использовал ласковую форму имени лиса, ни того, с какой теплотой прозвучал его голос. Зато заметили парни — хоть оба еще и не протрезвевшие после устроенной накануне вечеринки — и недоуменно переглянулись.       — А он им зачем понадобился? — мрачно рыкнул Паркер, потянувшись за оставленной кем-то на журнальном столике початой бутылке пива.       Эндрю поморщился: опохмеляться выдохшимся за ночь теплым пивом? Серьезно, Паркер? Не такими уж и мучительными бывали у оборотней похмелья — восстанавливались они гораздо быстрее обычных людей, стоило только перекинуться и пробежать с десяток километров по лесу, и кровь практически полностью обновлялась, — но друзьям почему-то нравилось делать вид, что после каждой попойки они, как «простые смертные», страдают сушняком и головной болью.       Эндрю обвел взглядом разгромленную гостиную и внезапно почувствовал себя невыносимо уставшим. Он как будто резко повзрослел, вырос из этой бесконечной вереницы вечеринок, сомнительных компаний и безудержного «веселья», и эта захламленная гостиная, как и все «Логово» стали ему малы.       — Приманкой был, — с запозданием ответил Эндрю, растерев лицо ладонями. — Для похитителя.       — О! — расплылся в пошленькой ухмылочке Паркер. — Жопой вилял и глазки строил?       Эндрю будто заново окатило запахом перебродившего меда, которым разило от Дэниела после встречи с Брумом. По какой-то злой иронии судьбы именно тот заезжавший несколько лет назад в Пас рысь и оказался похитителем, и Дэниел, помогавший спецназовцам установить за ним слежку, помимо своей основной задачи — подложить в карман куртки подслушивающее устройство — еще и потрахаться с ним успел, прямо там, в забегаловке захудалого городишки. Эндрю тогда накрыло чуть ли не до рвоты, но помимо привычной брезгливости он явно ощутил в себе эту ярость из-за того, что лис — снова — пахнет не им, а кем-то чужим. Так что догадка Паркера о характере его «задания» была верной, только вот вызвала она не обычное для такого повода веселье, а почему-то досаду, будто, по мнению друга, ни на что другое Дэниел способен не был.       Убеждать Паркера в ошибочности его мнения Эндрю не собирался, но потом Курт, заметив, что он подзавис, гаркнул:       — И с каких это пор ты за пидорасами приглядываешь?       Эндрю едва сдержал рвущийся из груди предупреждающий рык, но говорить друзьям о том, что и сам вроде бы не такой уж гетеро, пока еще был не готов, поэтому просто отмахнулся:       — Урсуле пообещал.       Обо всей истории Эндрю с Дэниелом друзья знали. Сами принимали участие в школьной травле лиса и знали, что через неделю после выпускного Эндрю похитил его и отвез в лес якобы для того, чтобы проучить за пидорство. О том, что после его выходки ему влетело от Урсулы, они тоже знали — эту огромную тетку многие побаивались еще до того, как узнали, что она — медведица, так что для того, чтобы утихомирить любопытство друзей, достаточно было упомянуть ее имя. Заметив, что энтузиазма у них поубавилось, Эндрю хлопнул себя по бедрам и встал с дивана.       — Так, — сказал он, включая альфа-самца. — Разгребайте за собой дерьмо и валите на пробежку — несет от обоих, как от псарни.       Друзья недоуменно переглянулись, потянулись друг к другу носами, обнюхивая вокруг себя воздух, и глупо загоготали. Эндрю закатил глаза.