За горизонт

25 октября, 2003 год. — Что с тобой? Я едва не подпрыгнул. Ноутбук чуть не упал с моих колен, его спасла лишь моя мертвая хватка на его корпусе. Экран давно потух, возможно, он даже полностью разрядился — после того, как я случайно зажал какую-то кнопку на клавиатуре он не включился. Широко распахнутыми глазами я обвёл пляж и неожиданно наткнулся на источник звука, которым был Дин Винчестер. Он стоял прямо передо мной. Нависал, чуть склонив голову в бок. — Тише ты, — глупо улыбнулся он и сделал шаг назад. — Я просто думал, что ты умер. Сказал он это налегке, не оставляя никаких сомнений — он правда так думал. Я всё-таки отложил ноутбук. Разжать пальцы, которыми я буквально впился в него, было нелегко — руки от холода онемели, до самых кистей прошли неприятные ледяные покалывания, прямо как если бы я долго держал их в море, что делал каждый день, приходя на пляж. Я поднялся с гальки, отряхивая бежевый тренч и брюки от камешков и пыли. Мои колени сгибались и разгибались с таким же трудом, как и пальцы. Чувствовал я себя неважно. Спина и поясница болели — скорее всего, я их продул. Я поморщился. — Что ты здесь делаешь? Дин пожал плечами. — Гулял. Слабо мне в это верилось. Не смотря на скептицизм, явно отражающийся на моём лице, Дин сделал вид, будто его не заметил. — Ну а ты сам-то? Я потер свои глаза. Они и так были воспалённые. Красные. Мои действия не улучшали, даже усугубляли, их состояния. — Писал, — я слабо кивнул в сторону ноутбука и блокнота на земле. Дин фыркнул. Весело ему не было, но он имитировал веселье. Актёр из него плохой. — А я уж думал спал. Я недоверчиво приподнял бровь. — Ты же думал, что умер. — Я много чего думаю. Мы стояли в тишине. Два дня для меня прошли тяжело и медленно, и мне это абсолютно не нравилось. Неприятное послевкусие во рту свидетельствовало о том сожженом кофе, которое я сделал сегодня утром, а также ночью, вечером, и каждые следующие несколько часов. Кофе уже не был спасителем от усталости, скорее каким-то привычным ритуалом, который я повторял из раза в раз, чтобы сохранить себе обыденность хоть в чем-то. За последние трое суток я спал критически мало. — Проблемы? Если американцы задают такой вопрос, то никогда не ожидают честности. А Дин будто бы ожидал. Мне не хотелось ни с чем с ним делиться. В моих глазах, он был беспринципным подростком, немного хамовитым, немного несчастным. Прямо как кошка Тима, которая убегала на улицу каждый раз, когда я выходит из дома, но всё равно возвращалась в неизвестный для меня момент, чтобы мурлыкнуть, боднуться головой о мою ногу и прятаться за диваном, если я протяну ей руку. — Вечная проблема писателей, — я не смотрел на Дина и разглядывал камушки под ногами. — Наши книги, влияют на нас самих. Дин был близок к тому, чтобы рассмеяться, но сдерживался. — Ага, Шекспир чёртов, я понял. Я снова поморщился. Он мне не нравился. Он не умел замолчать тогда, когда это было нужно сделать. — Хрен его знает почему, но такое чувство, будто у меня под подушкой дальнобойщики устраивают перегонки, — Дин снова хмыкнул. Шутка была так близка к моей ситуации, что становилось не смешно. Становилось беспокойно. — И я подумал, это только у меня так, или ещё у кого-то в этом сранном городке? Я поднял взгляд на Дина. — В первый раз я решил, что это звук ремонта. Дин кивнул. Не смотря на всю его напускную несерьезность, была она лишь искусственной. Ненастоящей. Растворялась в воздухе навсегда, как дым, если развеять его рукой. Заметив единожды твердость позы, которую принимал Дин, будто готовый прирасти к земле раз и навсегда, развидеть это я больше не мог. В карманах слишком большой для Дина курточки, он сжимал ладони в кулаки. Держит ли он там револьвер? На мой взгляд, это было бы вполне возможно. — Ни черта это не ремонт, да? Его вопрос был риторическим, но я ответил. — Да. И снова молчание, но на этот раз, Дин на что-то решался. Отводил взгляд к морю, вёл плечом, облизывал обветренные губы. Его нерешительность была забавной — самоуверенность мальчишки даёт сбой, а значит, самоуверенным он никогда искренне и не был. — В доме, где ты живёшь, нет "холодных зон"? Может, свет мигает? Что всё это значит? Звучали эти слова чётко, будто произносил он их уже много раз. Зачем же тогда "настраивался" на то, что было для него относительно нормальным? Для меня, конечно же, это нормальным не было. — Чего? — удивлённо спросил я. — Семейный бизнес, — отмахнулся Дин. — Я в этом немного разбираюсь. — В чём "в этом"? — моё раздражение брало верх. — Хотя знаешь, я не уверен, что хочу знать, что это за бизнес вообще такой. — Тебе же лучше. Хотелось бы мне верить, что его семья — неврологи. Но, боюсь, мою мнение было заранее ошибочным. — Ну так? — уточнил Дин. Я же могу просто уйти. Взять свои вещи и уйти к дому Тима, где не смогу заснуть днём и уж точно не засну ночью. И медленно сойду с ума, так и не позвонив Ей, так и не женившись, так и не дописав книгу. Так и не ответив Дину. А ещё я могу как ни в чём не бывало сесть обратно на камни, и с завидным упрямством начать его игнорировать, делать бессмысленные записи в дневники, и пытаться включить очевидно разряженный ноутбук. Я был мастер в избегании неприятностей и неприятностных личностей. А Дин мне не нравится. Наверное, я злился на самого себя. Каждый вечер, так или иначе, я ловил себя на том, что думаю о нём. — Нет. Ничего такого. Я отвечаю и тут же чувствую себя преданным самим собой же. Жалкое чувство. Мой ответ не совсем устраивает Дина, хотя по его вздоху становиться понятно — он был к этому готов. Ох, нет, я правда не хочу знать, чем занимается его семья. — А знаешь, — Дин делает короткий выпад ко мне, будто желая сделать шаг, но резко останавливается. — Я искал тебя. В это я верю охотнее, чем в простое "гулял". Дин продолжает: — Мне нужна помощь в одном деле. Ничего сложного, просто мне нужно кое-куда съездить. Звучало это также подозрительно, как просьба неизвестного человека в метро, занести его странно тикающий портфель в вагон. — У тебя прав нет? — уточнил я, пытаясь понять, при чём здесь помощь. В любом случае, автобусы ходили из Мистик регулярно, даже если ездили пустыми. — Есть. Целая коллекция. Несмотря на ухмылку Винчестера, в его слова можно было легко поверить. — Почему тебе нужен именно я? Я никогда не считал себя злым или грубым человеком, и я надеялся, что так оно и было. Каждую ночь, перед тем как лечь спать, между прочим просьбами и словами, в своих молитвах я просил бога о мире. О дожде в Африке, о финансировании детских домов и важных научных проектах. О здоровье всех тех, кто трудиться над вакциной от рака и СПИДа, а также о всех тех мелочах, которые так часто упускают люди, во время молитвы. Мой отец был очень хорошим человеком. Он был честным и верным. А я должен быть лучше его. Ведь иначе, это означало бы что... Ведь иначе, это было бы... Ведь иначе, выходит, мой отец был... И я... В любом случае, никакая моя душевная организация, которую во мне взращивал папа а после христианский приют, не должна была привлечь Дина Винчестера в помощь в его "одном деле". Здесь было что-то другое. Что-то, из-за чего я не мог спать. Из-за чего в моей голове засело имя "Дин Винчестер", словно выжженное клеймом кредо. Что-то, из-за чего кидая быстрый взгляд на него, всего на мгновение, я замечал другого человека — старше и искалеченного, уставшего, умершего. — Потому что больше некого просить, — слова Дина дрогнули, но он тут же выровнял голос. Прочистил горло. Четыре тысячи людей, если брать только Мистик. В округе ещё сотни тысяч. Беверли, с которой Дин был намного дольше знаком, чем со мной. Ларри, который относился к Дину, как и к любому другому юноше в городе — по-наставнически ворчливо. Это была плохая идея. Только думая об этом, в горло пересыхало. Я не спал как следует трое суток, у меня болят глаза, мне холодно и я абсолютно точно не хочу ни во что ввязываться. Я хочу дописать книгу. Я хочу вернуться в Оклахому и жениться. Я... — Я думаю, это... **** Когда мне было девять, и мы с отцом отправились в то путешествие в Сан-Диего, а солнце выжжегало мне волосы из черного цвета в более светлый, мне нравилось вытягивать из воды медуз. Папа тихо ругался и качал головой, не одобряя моё занятия, считая это издевательством. А я всё кружил возле маленьких медузок. Прозрачные, размером с ладонь, они даже не жалили. А вот большие — с синим, или фиолетовым цветом, оставляли неприятные ожоги. Я трогал медуз, ловил их, и выносил на руках из моря, кидая на песок, и наблюдая за тем, как они даже не шевелятся. Они не издавали никаких звуков. У них не было ничего, что могло бы отпугнуть человека — в данном случае, ребенка, возомнивший себя исследователем. На солнце они быстро высыхали, всасывались в песок, и уже через полчаса от медуз оставалось лишь мокрое и липкое пятно. Бесхребетные, не имеющие цели, не знающие противостояния или желания. Они даже не хотели жить, банально не имея мозговой деятельности, чтобы обработать такие сложные процессы и концепции. Но это не оправдывает меня — того, кто не дал тем медузкам права на существование. Они были жалкими в моих руках. Они были... Ничем. Сгусток желеподобной массы, плотнее самой воды лишь настолько, чтобы их можно было считать чем-то материальным. Они даже не плыли по течению — течение несло их самостоятельно. И когда они оказались возле берега, ударяясь и расшибаясь о скалы, наблюдая за смертью своих сородичей от рук любопытных детей, подобных девятилетнего меня, им было всё равно. Они оставались там же, дрейфуя на слабых волнах, не защищаясь, не скрываясь, и даже не замирая от страха. Страх они не испытывали по той же причине, по которой не могли хотеть или не хотеть жить. И вот мне почти тридцать. Оказывается, мне не нравится работать с чужим текстом. Оказывается, мне нравится работать с собственным. Я ни разу не усомнился в своей работе в редакции до этого, зная, что это лучшее место из всех тех, что я мог для себя выбить. А кем стали другие дети из приюта Святой Марии? Я точно знаю, что кто-то начал сниматься в порно. Кто-то открыл свою пекарню и на следующий год закрыл её. Кто-то обязательно спился, кто-то стал наркоманом. Та сбежавшая из приюта беременная пятнадцатилетняя девчонка к теперешним дням родила третьего, а то и четвертого ребёнка, и все — от разных мужчин. А все остальные были как я. Мы подались в университеты, к которым никогда не лежала наша душа, отучились там, пошли работать. Половина из тех, кто дошли до этапа "работа в офисном здании, с восьми до шести" к тридцати покончили с собой. А мы, — те кто остались, — наблюдали за этим, узнавая запоздалые новости от каких-то знакомых или натыкаясь на случайные газетные статьи, но оставались на своих рабочих местах, куда занесло нас течением, а мы и не противились, не пытались отплыть от берега. И к чему "лежали" души всех этих детей из христианского приюта? Каждый день там, мы молились за всеми тремя приемами пищи. Дисциплина держала наши шаткие миры малолетних сирот. Религиозные проповеди не искореняли в нас злобу и ненависть, но загоняли её так далеко, что в конечном итоге обратить мы её могли только на себя самих. Даже не друг на друга. Драк я почти не помню, лишь какие-то мелкие потасовки, да и те, ограничивались лишь разбитыми носами всех участников заварушки, а после отработкой в качестве уборщиков. И кем же я есть сейчас? Беспрекословной медузой. Я так сильно не хотел никуда ехать, но в конечном итоге оказался здесь. Сидя на пассажирском переднем сидении, грея руки о теплый воздух печки. Дин Винчестер вызывал во мне нечто столь противоречивое, что не имея привычки слать к чёрту, я шёл за ним следом. Мы ехали полчаса, и все полчаса молчали. Дин включил музыку, пока я морщился от количества ругательств и кричащих мотивов. Но Дин не убавил ни звука и не переставил кассету, хотя точно знал, что я не в восторге. Но печку включил посильнее, не смотря на собственные горящие румянцем от духоты щеки. До Нью-Лондона можно было добраться за двадцать минут. Ещё за пятнадцать проехать его вовсе. Дин знал, куда едет — смотрел на знаки, хмурился, когда мы попадали на красные светофоры, нервно сжимал пальцы на руле. Куда же он опаздывает? Мы выехали из Нью-Лондона. Мимо нас проносились маленькие домики на окраине — точно такие же, как домик Тима. Хотя, у Тима и то больше, учитывая что раньше там проживало минимум четыре человека. Вскоре даже они, небольшие сараи и ранчо, начали заканчиваться. А дальше — чистые поля. Машин почти не было, только редкие автобусы или потрёпанные Форды местных фермеров. Дин свернул с основном дороги, когда по обе стороны от шоссе оказались деревья. Лесная тропа была достаточно широкой для машины, даже виднелись следы от чужих шин. Автомобиль трясся, подпрыгивал на камнях и ямах. — Блять, была бы Импала... — всё шептал Дин, ничего не объясняя. Я нахмурился, вдруг вспоминая самое ненавистное и смешное клише в фильмах и книгах ужасов: одинокий человек искусства, уезжает в глушь, где его убивают. Дин Винчестер в прямом смысле вывозит меня в лес, а я даже не сопротивляюсь. Смирно сижу пристёгнутым ремнём безопасности, терплю кошмарную музыку и еле сдерживаю своё желание заснуть из-за тепла в салоне. Мечта маньяка. Потом окажется, что несколько самоубийств выходцев из приюта Святой Марии были и не самоубийством вовсе. Мне это показалось не слишком смешной мыслью. Смеяться со смерти неуважительно и неправильно. Дин заглушил машину, когда мы остановились на небольшой поляне. Это было последняя точка, имевшая достаточное место для автомобиля. Вперёд только пешком, хотя, вряд-ли нужно будет далеко идти. Среди деревьев можно было разглядеть старую хижину. И будь я проклят, если это не то место, что нужно Дину. Дин вышел из машины, и я последовал его примеру. — Садись за руль, заводи двигатель. И не глуши его, пока я не вернусь. Мои брови медленно поползли вверх. Моё удивление было бы меньшим, если бы он прямо сейчас достал револьвер, и приказал мне выворачивать карманы. Учитывая что при мне были только права и несколько смятых долларов, я был бы даже доволен таким угрозам. Как в старом анекдоте: «Вор вломился ко мне в дом, посмотрел как я живу, и оставил сотню баксов на тумбочке». — Это как-то связано с наркотиками, да? Дин хмыкнул от смеха, улыбнулся. И покачал головой. — Тогда что? Какие ещё "дела" можно улаживать в заброшенной хижине посреди леса? Дин задумался. Сказать правду он даже не рассматривал как вариант, скорее решая, какой бред ему сейчас сморозить. И это было так чётко написано на его лице, что становилось почти забавно. Почти. Я вздохнул. В любом случае, я уже был здесь. — Ко мне потом не завалиться ФБР или полиция? Такой вопрос больше понравился Дину. Он прямо засветился весь, будто я выказал ему своё уважение после долгой вендетты. — Конечно нет! Я сощурился. — Что, лицо у меня честное, а роже моей не доверяешь? — Дин усмехнулся, явно цитируя что-то. Название фильма крутилось на языке, но сказать я не мог. Какое-то кровавое кино про ковбоев. Я неодобрительно покачал головой и сел на водительское сидение. Дин обошел машину и открыл багажник. Я даже не смотрел, что он оттуда доставал, просто пытаясь с такого расстояния рассмотреть что это за дом впереди. Окна выбиты но заколочены досками. Доски старые и прогнившие. Я невольно напрягся, когда Дин с громким хлопком закрыл багажник. — Ты только это... — его голос прозвучал слегка приглушённо. — Если кто-то другой из дома выйдет, то ты уезжай. Меня не жди. — Подожди, что ты имеешь ввиду? А ты? Дин наклонился к открытому окну с моей стороны, и подмигнул мне. — А я на автобусе доеду. Больше ничего не объясняя он ушел в сторону той хижины. Я смотрел ему в спину. Я с трудом сглотнул ком в горле. Сердцебиение ускорилось. В руках Дина было мачете. **** О том, сколько прошло времени, мне приходилось только гадать. Колючее напряжение приковало меня к водительскому сидению, и единственное, что я мог делать — глядеть в ту сторону, в которой скрылся Дин. Хижина находилась достаточно далеко от машины, чтобы я ничего оттуда не слышал, но я продолжал упрямо прислушиваться. Иногда мне даже казалось, что я слышу крики и выстрелы, но в конечном итоге это было не так — все крики принадлежали воронам, "выстрелы" же были лишь падающими шишками или ветками. Моя голова совсем разболелась. Точно также, как иногда бывало ночью. Беспокойное, неприятное чувство, оглушало меня своей интенсивностью. "Холодный карман" — психологический термин, обозначающий чувство безнадёжности и страха, когда в этом нет видимого смысла. Но как раз сейчас, тревога была рациональной. В висках стучала кровь, в ушах снова начало шуметь. Как же я от этого устал. Неужели этот нервный тик участился? Теперь он будет появляться и днём? Я бы этого не пережил. Мистик не дал мне покоя. Он лишь подразнил им, поманил меня, словно протягивая кусок свежего мяса изголодавшейся собаке, а после отобрал то малое, о чем я просил и на что рассчитывал. Я не мог сосредоточиться на писательстве, я не мог обосновать ни одно из своих действий, я сидел в машине, посреди леса, точно зная, что в несколько метрах от меня происходит нечто ужасное и я не уверен, что могу представить весь масштаб происходящего. Дин Винчестер... Резкий мальчишка — и это всё, что я и впрямь о нём знал наверняка. Почему же мне виделся другой человек каждый раз, когда я смотрел на него слишком пристально, или наоборот, кидал быстрый взгляд, не желая видеть его вовсе? Во мне что-то вздымалось, вопило и клялось что с Дином случилось нечто плохое. Моя трусость боролась моральными устоями, что сейчас граничили с фальшивым и наигранным героизмом. Но я заранее знал, что ни за что не пойду в тот дом. Извини, Дин Винчестер. Извини, но я не полезу на рожон, я не ввяжусь сильнее, чем ты уже меня ввязал. Но от одной только мысли о том, что я уеду прямо сейчас, — один, оставив Дина и даже не попытавшись найти его или хотя бы дождаться, — мне стало физически хуже. Шум в голове усилился, взвыл своим привычным, но от этого не менее режущим слух визгом. Зажмуренные веки не давали никакого успокаивающего эффекта. Я зажал виски руками а после и вовсе заслонил уши, словно это могло бы помочь. Конечно же я ошибался. Внутричерепное давление взлетело, будто я был высоко в горах и разряженный воздух никак не давал мне насытиться кислородом. — Боже. — Мой голос был сдавленным, шептал я сквозь плотно сжатые зубы. Всё прекратилось внезапно. Также, как и всегда до этого. Вжавшись в спинку сидения, я отнял свои дрожащие руки от головы. Открыв глаза в первый раз весь мир слился в белый фон, на мгновение он даже показался ослепляющим. Я несколько раз неспеша моргнул, пока всё, что меня окружало, не приобрело более чёткие силуэты. Я посмотрел на раскрытые, слегка дрожащие руки, и на моих пальцах была кровь. Я посмотрел в зеркало заднего вида, и для удобства даже отрегулировал его. Из моего носа текла кровь. И из моих ушей тоже. Рукавом пальто я вытер струйки крови. Бежевый цвет тут же окрасился в более тёмный, въедливый. Я запрокинул голову назад, в надежде так остановить кровь из носа. Металлический привкус во рту вызывал лёгкую тошноту. Чувствовал я себя слабым. Но я больше даже не допускал мысли о том, чтобы уехать, оставив тут Дина. Я закрыл глаза, ощущая как кровь из носа стекает по задней стенке горла. **** Ждать осталось недолго. Вскоре среди деревьев, в темноте вечера, я распознал фигуру Дина. Его шаги были не твёрдыми но относительно быстрыми. Он еле заметно шатался. Я напрягся, садясь на сидении прямо. Я завел машину и включил фары. Теперь, при свете, я видел Дина куда лучше. Моё сердце забилось где-то под кадыком. Одежда Дина была окровавлена. Мачете, что он всё также сжимал в руке, также было заляпано кровью. Дин открыл дверь автомобиля и тяжело упал на пассажирское сидение справа от меня. Я кинул на него взгляд полный беспокойства. — Чего стоишь? Едем. — голос его был хриплым. Дин обернулся и кинул мачете назад, на задние места. — Ты весь в... Дин не дал мне закончить, только мотнул головой. — Она не моя, — резко ответил он. Он поерзал и тут же поморщился, сдавленно зашипел. — Только если немного. Я развернул машину, и вскоре мы уже ехали по тропе, которая вела из леса к дороге. Машина крехтела, мотор гудел — мы посылали в каждую яму и кочку. Когда я наконец-то вырулил на шоссе, я смог хоть немного облегчённо выдохнуть. — У тебя здесь есть антисептик или... Что-то на подобии аптечки? Я кивнул на бардачок, надеясь, что Дин его откроет и волшебным образом достанет пилюлю от всех ран, царапин, ушибов и головной боли. — Понятия не имею, — пробормотал Дин, и всё таки открыл ящик. Там были влажные салфетки, энергетический батончик и какой-то мусор. Дин рылся в нём так, будто впервые видел. Меня это... напрягло. — Дин? — позвал я, открывая взгляд от дороги, и смотря на Дина широко открытыми глазами. — Только не говори, что ты угнал машину. Дин поднял голову, захлопнув бардачок. Он несколько секунд смотрел на меня а потом тяжело втянул воздух. — Да не угонял я машину, но... Я ударил по тормозам. Машина заревела, шины проскользили по дороге ещё метр, перед тем как мы резко остановились. Сжав руль, как долбанный спасательный круг, я едва ли поддался вперёд. Дин же чуть ли не ударился о лобовое стекло. — Какого ху...?! — О нет-нет-нет! Не говори мне, что ты её "позычил"! Дин разьяренно смотрел на меня. Он даже отнял свою левую руку, которой зажимал правое плечо, будто готовый накинуться на меня и задушить. — Чья это машина?! — Ты нас чуть не угробил! — Чья это машина, Дин Винчестер?! — я со всей силы нажал на гудок. Протяжный звук разнёсся по всей округе. Мы так и стояли на шоссе. Поблизости не было ни одной живой души кроме меня и этого долбанного мальчишки. Ни одна машина не проехала мимо, никто не вышел из леса за нами, ни одного фонарного столба. Ни единого луча света кроме фар автомобиля, за рулём которого я сидел, понятия не имея, кому он принадлежит. Дин от неожиданности вздрогнул и сильно поморщился от звука. — Беверли. — тише сказал он. — Это тачка Бев. Я иногда беру у неё машину, она не против. Я втянул воздух носом так глубоко, как могли позволить мои лёгкие. И также медленно выдохнул. — Что произошло в хижине? Дин отвернулся к окну. Молчал. Думал что ответить. Как же сильно я не хотел становится соучастников. И не важно чего именно. Связаться с криминалом, во время отпуска? Точно. Ещё был тот процент детей из детских домов и приютов, которые сидят за решёткой. Он повернулся ко мне. Челюсть его была сжата, плечи скованы напряжением и болью. Голову он поворачивал медленно — болела ли она? Кружилась? Чувствовал ли он тот не дающий покоя зуд в черепной коробке и гул, точно завывание эвакуационной сирены, что и я, когда ждал его? Я наклонил голову, всматриваясь в глубины его глаз. А если я найду там все ответы? А если я найду в зелёном цвете чужой радужки отражение бесконечного и умиротворенного моря? Умиротворение не было присуще Дину Винчестеру. Только нескончаемая борьба. Даже сейчас он вёл её, пусть и с самим собой. — Я не сделал ничего дурного, — я не был уверен, что он вообще сказал это вслух. Просто вдруг голос Дина оказался в моей голове и сложился в слова. Я посмотрел на дорогу. Мы тронулись с места. Прошло пятнадцать минут, и всё это время я чувствовал, как Дин прожигает меня взглядом. Но я не смотрел на него, полностью сосредоточившись на вождении. Дин Винчестер не сделал ничего дурного. Какая смешная фраза. Она должна была бы стать цитатой из какой-то комедийного шоу, которые я включал на телевизоре в Оклахоме, дабы не чувствовать себя одиноко. Конечно же Дин Винчестер не сделал ничего дурного. Мой бравый солдат из книги сказал бы тоже самое. При чем таким же голосом, и также тихо, и также убедительно. Он бы это сказал своей скрипачке, когда она возмутилась бы из-за какой-то ерунды. Стоит ли мне верить этим словам? Этому раскаянию, граничащему с клятвой на своей души? Этому обещанию? Этому убеждению — и не меня, и не его самого, а кого-то другого, кого в этой машине сейчас не было? Потому что та фраза была по своему существу такой же, как вера в зубную фею пятилетним ребёнком. Почему пятилетние дети верят в зубных фей? Потому что так им сказали родители. Как бы там не было, я верил каждому его искреннему слову. А неискренность, оказывается, у Дина была звенящей, очевидной. Я знал, что Дин хочет что-то сказать. Я даже мог предположить, что именно. — Мы можем поехать к тебе? Ты же у Гринфилда остановился, кажется. — Мои предложения оказались верны. — Я просто умоюсь, чтобы не появляться в таком виде у Ларри, а потом отгоню машину. Я ничего не ответил. Ведь ещё с самого начала, когда Дин влетел в салон автомобиля, весь в крови и на взводе, скомандовав мне выруливать из леса, путь в моей голове выстроился именно до дома Тима Гринфилда. **** Уже при нормальном освещении, стало ясно, что Дин вовсе не измазан с ног до головы в крови. Точнее, не только ею — но ещё и пылью вместе с грязью. Из ранений у него только царапина на плече, которое он так зажимал всю поездку и лёгкое сотрясение — на затылке уже запеклась небольшая рана, но видел он чётко и ни разу не потерял сознание за эти сорок минут поездки и пять минут, что мы заходили в дом. Когда я встревоженно сказал ему о ране на голове, ведь заметил её когда мы поднимались по лестнице, а Дин шёл спереди, Дин и сам слегка запаниковал. Но почти сразу отмахнулся от этого, будто вспомнив, что не чувствует себя плохо. Почему-то он даже едва не послал меня, когда я начал показывать ему несколько пальцев, и спрашивать их количество. Собственно, из этого я вынес, что зрение у него не ухудшилось. Я сидел на стуле в своей комнате, смотря прямо на дверь, ожидая когда она откроется. Моё действие не имело никакого смысла — в моей комнате слышимость была такая же, как и во всей квартире в Оклахоме. Я даже слышал, как по лестнице весело прыгает кошка Тима, бегающая по всему дому от скуки. Я мог слышать как из раковины в ванной прямо сейчас бежит вода, а значит, Дин всё ещё там. Но вскоре звук воды прекратился, а за ним последовал скрип половиц. Дин вошёл в комнату немного неловко, не будучи уверенным, стоит ли ему вообще мне что-то говорить — выглядел он так, будто пытается настроиться на поездку на машине, и может выпрыгнуть в окно в конце коридора, возле входа в ванную, дабы точно ни с кем не пересечься в доме. Я взял кружку со стола и безмолвно протянул ему. Дин подошёл ближе, принял её, принюхался. Виски, тут же понял Дин, и отпил немного. Поморщившись от вкуса, он сел на край кровати. — Эм... Знаешь. Я хотел сказать спасибо. Ну, что вообще поехал со мной и всё в таком духе. И за виски. Дин снова сделал глоток алкоголя и снова поморщился. Открытая бутылка виски стояла на столе позади меня и была на четверть пуста. Вчера вечером я впервые в жизни посчитал хорошей идеей напиться настолько, чтобы я смог вырубиться. Чтобы не слушал гул в голове. Не сработало. Наверное, я даже не достаточно выпил и остановился тогда, когда тошнота начала подступать к горлу неприятным комком. — Я поехал с тобой по той же причине, по которой ты попросил помощи именно у меня. Я знал, что могу звучать не слишком дружелюбно. Но вместе с тем, только Дин понимал, что на самом деле значат мои слова. Он согласно кивнул и передал кружку обратно мне, чуть наклонившись вперёд. Должно быть заметил, что больше чашек в комнате не было. Я взял её, на секунду дотронувшись пальцев Дина своими же. Я снова обратил внимание на его руки. На отсутствующий перстень, который я видел на нём после бара. — Кстати об этом, — Дин подождал, когда я сделал глоток виски, и только после продолжил: — Я тут подумал... Головные боли и всё такое... Ты может находил в этой комнате странные предметы? — Странные предметы? — Веточки разные. Пучки трав. Кости. Я удивился. Звучало это зловеще. Я снова немного отпил виски, а потом долил его в кружку и снова отдал её Дину. — Ты в проклятия веришь что-ли? — резюмировал я. Дин Винчестер не был похож на того, кто бы боялся паранормального. Уж скорее на того, кто в кругу походников-хиппи у костра расскажет сказки о вампирах и вервольфах а после, единственный не боящийся, ляжет спать в палатку один. Дин пожал плечами. — Мало ли. Бывают нехорошие люди, готовые сделать многое просто потому что... Способны на это. — его лицо стало задумчивым, и он поднял чашку к лицу. Через мгновение он уже смотрел на меня: — А ты не веришь? Я хмыкнул. — Всё это бесовщина. В этом я был бесповоротно уверен. Медиумы, гадалки, ведьмы — шарлатаны, все до единого. Они сами не верят в свои "звания", наживаясь на авантюристах и тех, кого толкает отчаяния, из-за которого они ищут надежду. И уж тем более они не верят ни в бога, ни во всю свою демонистику. Ну а те сатанисты, сливающие кровь с трупов коз перед алтарём с рогами и пентаграммами, лишь кривят свою душу. Развращают её до полупрозрачного и хрупкого "ничего". — Но нет, ничего подобного я не находил здесь, — убедил я Дина, проявляя к его вере уважение. В конце концов, спрашивал то он из добрых побуждений. Сил продолжать думать обо всем этом у меня не было. Я был близок к тому, чтобы уверовать в самое простое объяснение — случайность. Да, только у меня и Дина Винчестера раскалывается голова каждую ночь от нескончаемого гудения, сравнимого со стонами старых генераторов и ржавых турбин на электростанции. Да, и я, и он, определённо чувствуем необъяснимое доверие друг к другу, даже когда это не имеет смысла. Да, иногда, смотря на него, я словно вижу другого человека. Да разве это важно? Ответ был очевиден. Это не просто важно или значимо, это было первостепенно. Это было чем-то настолько ключевым, что вся моя жизнь до этого складывалась как карточный домик из несущественных событий. Но снова взяв кружку из рук Дина, и сделав большой глоток алкоголя, мне не пришлось прикладывать усилий, чтобы выжечь для себя свою правду, хотя бы на один вечер. Нет. Абсолютно не важно. Я человек творческий. Также, как и мой отец. Я просто нашёл живой прототип своего персонажа. И впечатлился. А Дин Винчестер просто встретил того, кто был достаточно терпелив к нему, чтобы он посчитал это чем-то удивительным. Может, из-за того что я старше его самого, и у него явные проблемы с доверием, он увидел во мне ту жилку, представление о которой у меня было одновременно и стойким и расплывчатым. Можно ли во мне сейчас, в данную секунду, увидеть отеческую фигуру? Наверное, мой поиск оправданий был настолько отчаянным, что заводил меня в откровенный бред. Я сразу же откинул все размышления об этом. Кого бы Дин во мне не видел, Думал ли Дин сейчас примерно о том же? Я перевёл на него взгляд. Дин смотрел затуманенными выпивкой глазами в пол, моргая редко и медленно. Ответ опять был понятен. Да, думает. Я в который раз за слишком долгий вечер откинул что-то невероятно значащее. Не стал додумывать. Не стал допытываться. Вот бы убежать от преследующего чувства фатальности и забыть о нём навсегда. — Далековато здесь от Канзаса, — сказал я, нуждаясь хоть в каких-то звуках, пусть это и будет лишь мой голос, и вспомнив, как Беверли единожды назвала Дина "канзаским парнем". Не то чтобы Оклахома-Сити была близко к Мистик, но моё оправдание, почему я здесь, всё таки было более понятным. — Никогда бы не подумал, что молодые люди будут искать работу на рыбацком судне, в городе, где все улицы пустые. Дин наконец-то оторвал взгляд от пола и казался удивлённым. Зачем я завел этот разговор знал только виски в моей кружке. От него голова моя становилась тяжёлой и лёгкой одновременно, а воздух в комнате жарким. Я подумал, что было бы славно открыть окно, но мысль о том, чтобы встать со стула и сделать несколько шагов показалась невыносимой. Ну и пусть. Комнатная духота ещё никого не убила. — Я сюда не напрямую из Канзаса приехал. Там я только родился и прожил первые разу лет своей жизни а потом... — Дин поежился. Холодно ему быть не могло, хотя бы из-за курточки, которая всё ещё была на нём. Он опустил на на куртку взгляд, будто вспомнив что он одет в неё. Дин фыркнул: — Как там ты сказал тогда? "Я из всей Америки сразу"? Я кивнул. Прошло ещё несколько секунд. Я понял, что мне уже пить не стоит — сейчас было лучшая степень опьянения, за которым, наверное, и гонятся все алкоголики. Не излишнее веселье, не безумная тяга к опасности. Нет, это было что-то теплое и мягкое. Что-то, что позволило отпустить мне всё то, что так меня волновало — от воспоминаний об окровавленном мачете Дина, до книги, что перестала писаться так, как было в первые дни отпуска. — Родители не переживают, что ты здесь? Живёшь у рыбака, у него же работаешь, водишься здесь с непонятно кем. Дин протянул руку, чтобы я отдал ему кружку, которая снова была пуста. Сначала я наполнил её наполовину, а уже после передал. Дин пересел с края кровати на пол, согнув одну ногу, а другую вытянув. Спиной теперь он опирался на матрас позади себя. Кружку с виски он поставил возле своих ног на пол. — Волнуются, говоришь? — повторил он, при этом улыбаясь. Он тихо рассмеялся, запрокинув голову так, что положил её на постель. Он снова посмотрел на меня. — Отец сам отправил меня сюда. Да и чтобы он, чёрт возьми, "волновался" обо мне? О матери ни слова. Когда речь заходила о моей матери, я тоже всегда молчал. Что о ней сказать? "Её с нами больше нет"? Даже в этом я не был уверен. Возможно, Дин тоже... — Мама погибла в пожаре, когда мне было четыре. — всё-таки сказал он. Он поморщился, отвёл взгляд. — С тех самых пор мы с отцом и моим братом объездили всю чёртову Америку. Дерьмовые времена, если быть честным. Откровение может бы и показалось мне неожиданным, но только не сейчас. Неожиданности в этой комнате быть не могло. По крайней мере не в этот конкретный вечер, когда один из не самых качественных алкогольных изделий смешивается в моей крови с адреналином и повышенным мелатонином. — Свою мать я не знал, — пожал я плечами. — Даже не знаю, были ли они с моим отцом женаты. Он о ней никогда не рассказывал. — О, мой тоже, — понимание в голосе Дина было родным а от того печальным. Неразделенный ни с кем до этого опыт повис между нами разряженным кислородом — его хотелось глотать раскрытым ртом много и часто, будто от этого станет легче дышать. Мне за двадцать лет не стало. Дину тоже. Никто из нас сейчас не пытался переосмыслить наших матерей, нашу общую травму или сожаление. Я просто знал, каково Дину. Дин просто знал, каково мне. — Ну а что может запомнить четырехлетний ребенок? Какие-то долбанные... обрывки. Случайные воспоминания. И если маму свою я не помнил от слова совсем, то примерно так я и помнил своего папу. Не что-то важное, а самые бытовые мелочи. Однажды проснувшись по среди ночи по причине, которую я сейчас не помню, я тихо заглянул на кухню, и заметил как мой папа сидит за столом, на котором лежит море чеков и документов. Он смотрел на них, сняв очки, и закрыл ладонями лицо, и еле слышно плакал. Мне было семь, когда передо мной разворачивалась картина истинного отчаяния — отец-одиночка, осознающий что не в состоянии заплатить по счётам, не знающий, что делать дальше, и как растить своего сына. Меня. Разве это то, что должен запомнить ребёнок о своём родителе? В любом случае, это воспоминание было таким ярким, что даже сейчас я мог видеть сгорбленный силуэт мужчины, в полумраке маленькой кухни. Я сглотнул, пытаясь прогладить неприятное чувство, что всегда возникало от этого воспоминания. — Мой отец был достойным человеком, — Я чувствовал себя так, будто признаюсь в чем-то. Будто сдаюсь с поличным. — Я всегда пытался на него равняться. Да и до сих пор пытаюсь. Дин опрокинул в себя кружку. Он даже закашлялся, выпив слишком много за раз. Поморщился. Дин стянул с себя куртку, которую я успел окрестить "отцовской", и показательно пренебрежительно кинул её на пол. — Мой отец чёртов мудак. Сейчас я вижу это как никогда, хотя он всегда таким был. — горечь. Искренняя, обжигающая сильнее чем виски, и горящая в Дине тоже сильнее подожженого спирта. — Я слишком долго верил в сранную сказочку о герое-отце, который по ночам едва ли не ебанный Готэм спасает. — А что с братом? Дин улыбнулся и покачал головой. — Он оказался умнее меня. Полгода назад не выдержал, послала отца куда подальше и свалил веселиться в колледж. Звал меня с собой, а я решил, что останусь с отцом. Помогу ему. — он сглотнул. Он больше не смотрел на меня точно также как и я не смотрел на него. Я, повернув голову к окну, рассматривал деревья и соседние дома. Дин же был слишком увлечён честностью. И не со мной, а с самим собой. Он смотрит на свои грязные ботинки. — Как и всегда, впрочем. — А потом оказалось, что отцу не нужна твоя помощь? — А потом оказалось, что отцу не нужен я. Молчание. В домах чуть дальше от дома Тима горит свет. Горит он только на первом этаже, а второй всегда окутан мраком. Если этот самый второй этаж вообще есть, учитывая популярность маленьких американских домиков, с большими американскими семьями внутри. Моё горло сжималось спазмом. Я бы никогда не позволил себе так назвать своего отца. Своего папу. Он совершал ошибки — много и часто. Но он жил эту жизнь впервые как и любой другой человек. Да, иногда он не мог платить по счетам, и горевал из-за этого, молился, каялся за то, что заставляет меня жить в таких скудных условиях. Иногда он впадал в состояние глубокой депрессии: рвал свои дневники, швырял свои книги в стены, а те рассказы, которые он всё-таки смог продать, называл бездарными и жёг целые издания прямо в кастрюле на газовой плите, поджигая страницу за страницей. Всем этим он изрядно меня пугал, но когда замечал это, то искренне извинялся. Мы провели лучшие дни в моей жизни в Сан-Диего, подставляя лица к палящему солнцу, и брызгая друг в друга солёную морскую воду. А потом он... — Может, у него просто не было выбора. И он думал, что так тебе будет лучше. — моё горло всё ещё сжато судорогой. Ни вдохнуть ни выдохнуть. Состояние между жизнью и чем-то более печальным, г более понятным и простым. Мои глаза предательски начинают щипать. Я несколько раз моргая, впиваюсь пальцами в собственные колени. Я знал, что не справедливо говорить подобное пьяному и расстроеному мальчишке. Но если я сейчас не оправдаю, хотя бы не попытаюсь оправдать, его отца, то значит и оправдать своего я не могу. А он этого заслуживал. Даже отец Дина этого заслуживал, как бы сейчас ему не казалось. У всех людей должен быть второй шанс, у всех есть объяснения. Не справедливо оставлять всё вот так, с единственной правдой, будто жизнь состоит из двух красок в не целой палитры. Не справедливо, ведь я тоже пьяный и расстроенный мальчишка. — Всю мою гребаную жизнь с четырехлетнего возраста он твердил мне, что мы ищем убийцу моей мамы. — голос его шаткий и тихий. Задыхающийся. Злой. Мне становится страшно за Дина, будто если он сделает вдох глубже, то может задохнуться, и мой взгляд приковывается к нему, словно я смогу ему помочь, если это случится. Нет, не "если". Вернее будет сказать "когда". — И вдруг он говорит мне "Дин, я уезжаю", не объяснив ни черта. И вот, его уже чертовски долго нет. Я пытаюсь его найти, беспокоюсь, паникую даже. Вдруг старый ублюдок всё-таки вышел на след, и попал в передрягу? Дин цепляется за меня взглядом. Тяжёлым, разочарованным. Пустым. Будто он уже ничего не ожидает. Или, на самом деле, не ожидал никогда. Ни жизни, ни смерти. Ни спасения. По моей спине бегут мурашки. — А у него, оказывается, вторая семья о которой никто и не подозревал. Женщина, ребёнок. Хотя, не ребёнок это нихера, пацану уже лет тринадцать. — Дин скривился. Но вряд ли он испытывал отвращение к мальчику, которого его отец предпочел ему. — Оказывается вот где он пропадал каждое рождество. И каждое 29-ое сентября. А знаешь, почему именно 29-ое? Да потому что на дни рождения ездил к этому пацану. Теперь я не мог сказать, что у отца Дина не было выбора. На самом деле, я не мог сказать ничего. Не имел права и не мог себя заставить произнести хоть что-то. — Я спрашиваю у Джона: "Какого чёрта, па?" А он кладет мне руку на плечо и вздыхает: "Ты уже не ребёнок, Дин. Успокойся, найди работу и живи себе". Слова эхом звучали в моей голове. Но не те слова, что сказал Дин, а немного другие. «Всегда наступает момент, когда быть отцом уже не....» Не думать об этом. Не думать об этом никогда. Тем более не сейчас. Не переж Дином. Не после виски. Не в доме Тима Гринфилда. — Твой брат знает об этом? — я вдруг понял, что звучу даже хуже Дина. Потому что он признался себе самому в том, кто его отец а кто он. А я... Нет. Не сейчас. Иначе произойдет что-то ужасное — мир взорвется, все самолёты выйдут из строя, океаны затопят землю, вулканы активизируются. Ракеты, бомбы, ядерное оружие. Или что-то страшнее. Что-то хуже. Что-то... Или я войду в число тех детей из приюта, которые став взрослыми, отучившись, имея работу и видимость нормальности, столкнулись с простой правдой о самих себе — они ещё более бесхребетные, чем любое другое живущее существо на этой планете, чем любая амфибия или медуза. Девочка из приюта, с которой я когда-то неплохо общался, была найдена в своей квартире, повесившись на кожаном ремне четыре месяца назад. По словам полицейского в статье, который снимал её с люстры, соседи почувствовали странный запах ещё за неделю до того, как решились позвонить в службу спасения. Её звали Анна. В той газете, в которой я читал об этом всё те же четыре месяца назад, были точные слова из её предсмертной записки: «Мама, я помню, как ты сказала мне, что никогда не хотела детей. Прости, что испортила твои планы». — Нет. Ему и не нужно. Я откинул свои мысли, сосредотачиваясь на Дине. Сделать это было легко, ведь иначе пришлось бы погрузиться в себя. — Ты бы лучше связался с ним. Это ведь касается вас обоих. Дин покачал головой. — Он не возьмёт трубку, — со всей своей уверенностью сказал он. — А ты пробовал звонить? — В этом нет необходимости, — Дин перевёл взгляд на кружку, хотя он больше не пил. Лишь смотрел на то, как покачивается в ней алкоголь. Лишь поджимал губы, которые дрожали. — Я знаю, что так будет. Я вдруг улыбнулся. Искренне и широко. И несдержанно хмыкнул: — Ты идиот. Мой бравый солдат из книги долгое время не связывался со своей младшей сестрой — не хотел беспокоить, боялся, думал, что так ей будет лучше. Дин смотрел на меня широко раскрытыми глазами. — Почему это? — возмущённо но всё ещё слабо протестовал он. — Потому что "бравый" мягкий синоним слова "глупый". Дин вдруг расхохотался. Удивлённо, абсолютно неожидав подобного. Но громко и раскатисто. Настолько заразительно, что я подхватил его смех, и мы вдвоем смеялись, как малые дети. Мои слова для него звучали как самый настоящий бред, да и имели смысл они только для меня. Случайно задев локтем кружку, Дин перевернул её, и остаток виски вылился на пол, а часть даже на него самого. Я начал смеяться ещё громче, смахивая несколько выступившись ранее слёз. — Бля, — содрогаясь от смеха начал Дин: — Надо было кота Гринфилда позвать. Если он лазанью ржёт, может и это дерьмо слизал бы? Какой абсурд. Я продолжал истерично смеяться вместе с Дином. Плохой каламбур о коте из мультика и кошке человека, у которого я снимаю комнату, не был таким уж плохим после выпивки, обсуждения отцов и мыслей о суициде. Всего за несколько секунд атмосфера откатывается назад — ровно до того момента, когда мы просто приняли странность происходящего как данность и решили закрыть глаза, отпустить и оставить на потом. Прошло едва ли не несколько минут, прежде чем мы оба смогли кое-как выровнять дыхания, не срываясь на истерические смешки. Дин поднялся с пола, перед этим поставив кружку ровно. К пятнам от грязи на его джинсах теперь примешалось ещё одно пятно — виски. Небольшая лужа от него же уже успела впитаться в деревянные половицы, и у меня пронеслась слабая мысль о том, как трудно будет отмыть стоящий в комнате запах. Сможет ли Тим просто-напросто вышвырнуть, решив что я всё-таки недостаточно благополучный сосед? Конечно же сможет. Другого варианта и быть не могло. — Я уже поеду, — Дин хватает с пола куртку, но не надевает сразу. Я фыркаю, смотрю на него как на идиота. Он же не думает, что в состоянии сесть за руль? — О, Бев будет счастлива получить свою машину по частям. — Да у меня стаж вождения лет так десять! Я тоже встаю со стула, чтобы поставить несчастную кружку на стол и закрутить бутылку. Некоторых людей из моего окружения удивляла моя "организованность", как они это называли. Один мой знакомый, прошедший нишевские трёх недельные курсы по психологии, со знанием Зигмунда Фрея назвал это "тягой к контролю через мелочи". Наверное, попал он в самую точку — теряя крошки самоконтроля (из-за алкоголя, болезни, тревоги), я снова обретал это чувство, ставя всё на свои места. — Дин, тебе двадцать три, — между делом напомнил я. — А, точно, — тут же поправил себя Дин. — Значит одиннадцать. Я покачал головой, слабо, немного устало улыбаясь. Но Дин не уходил. Стоял у двери, смотрел как я медленно хожу по комнате, открываю окно, раскладываю содержимое сумки на столе. Молчал. Я заметил, что он даже не держался за ручку двери, будто и не думал о том чтобы открыть её. Я опираюсь руками на подоконник позади себя. Из распахнутого окна шел холодный воздух. Сравнительно с температурой в комнате, он кажется даже ледяным. По шее побежали мурашки. Я смотрел прямо на Дина. — Останешься? Дин не скрывает что пялится. Прямо как тогда, когда мы вышли из бара, а из источников света — луна, звёзды, далёкий фонарный столб да эти горящие зелёные глаза. Думает ли он о моих глазах? Немного неуместная мысль не просто прошла мимо, а задержалась в голове, вызвала мгновенную неловкость, но не сменилась чем-то следующим, не перетекла во что-то менее неправильное. Наоборот, одна почти невинная мысль в раз приумножилась. Всматривается ли он в мои глаза? Видит ли какой-то запредельный смысл? Сравнивает с чем-то? Что-то чувствует? Замечает ли какую-то глубину моего взгляда? Знает ли он о моей душе? А хотел ли бы узнать? А я? А я хотел бы? Если бы я только мог взять свой маленький фотоаппарат, и запечатлить это странное чувство на размытой фотографии. — Да, — как-то сыпло отвечает он. Я киваю и продолжаю вести себя так, как вёл бы себя в одиночестве, как если бы Дин всё же ушел. Различие лишь в том, что из шкафа я достаю ещё одно одеяло, и кидаю его на кровать. Вскоре я закрываю окно и молча ухожу в ванну почистить зубы и переодеться, а когда возвращаюсь, то первое, что замечаю — висящая на стуле, поверх моего тренча, куртка Дина. На мгновение мне кажется, будто это должно меня на что-то натолкнуть — мысль, воспоминание или же чувство. Но на деле же не наталкивает, а я и не пытаюсь вытянуть из того короткого ощущения диссонанса хоть что-то. Дин становится таким же, как и я — занятый своей рутиной, не обращающий внимания на меня от слова совсем. Мы не делаем вид, будто всё нормально. Всё правда так. Ни мне, ни Дину, даже не нужно делаем вид, будто мы пьянее, чем есть в самом деле, дабы избежать неловкости. Неловкость просто напросто не приходит. Будто все те паттерны, что уже были задеты в области "смущение", просто забыли загореться. Лимит эмоций подошёл к концу или даже привысил норму. Ложась, мы отворачиваемся друг от друга, но не сильнее надобного. Не прижимаясь друг к другу спинами, никто из нас также не грозиться упасть с края постели. До этого я ни разу не делил кровать с другим парнем. Даже если просто для сна. В приюте, когда я не мог заснуть из-за множества мыслей, я всё равно лежал с закрытыми глазами, лишь изредка приоткрывая их, когда слышал малейшие шорохи. Иногда я видел, как другие мальчишки забирались друг к другу в постель. Они всегда о чем-то шептались, и при желании, я мог бы даже постараться подслушать их разговоры, если бы сконцентрировался на их приглушенных голосах. Но какие секреты могут быть у брошенных детей? Мне было неинтересно узнать ещё одну историю расстроенного ребёнка, ещё одну драму, ещё одно разочарование, или подростковое откровение где можно купить сигарет. Никто из нас не произносит больше ни слова. Щелчок выключателя. Я слышу ровное дыхание Дина, и оно в точности отображает моё. Я так и не успеваю поблагодарить Господа за это день, засыпая быстро, с чувством наполненности, обретя что-то, важность чего я не был способен понять сполна. Моё тело медленно качается на волнах матраса, в волосах я чувствую тепло солнца, до меня доноситься тихий, ненавязчивый крик чаек, меж пальцев убегают последние песчинки. За несколько ночей это была первой, когда паника не сжимала моё сердце, а голову не преследовал предупреждающий о чём-то вой неизвестной мне сирены. ****