За горизонт

31 октября, 2003 год. До дома Тима я добрался лишь под утро. Меня трясло, колени подгибались, весь воздух то пропадал из лёгких, и я не мог никак его вдохнуть, то его вдруг становилось так неосязаемо много, что жадно хватая его ртом, я захлебывался. Я прошёл дальше по коридору, смотря себе под ноги. В помещении было теплее, но я едва ли это чувствовал. Вся моя концентрация уходила на контроль каждого следующего шага. Из глубины дома доносился голос Тима. Он звал кошку тем раздражающим звуком, который издают люди, почему-то считая что именно так можно привлечь кота. — Кис-кис-кис-кис! Как бы я хотел, чтобы он замолчал. Каждый, даже малейший шорох со стороны, звучал для меня в десять раз громче и пронизывающе. Вся моя голова была единой раной, пульсирующей непрерывной болью. Это гудение, которое я впервые услышал более недели назад сводило меня с ума своей методичностью. Своей частотой. Ещё тогда, неделю назад, я сравнил этот звук с эхолокацией. На жалость к бедным дельфинам и летучим мышам у меня не оставалось никаких сил. Я не могу думать. Я не могу собраться с мыслями. Добраться с пляжа сюда было для меня непосильным действием, почти чудом. Я может даже был бы благодарен за то, что смог дойти, если бы каждая из моих мыслей не обрывалась где-то на середине. Если бы этот шум не перебивал меня. Если бы я не был так занят тем, что заставлял себя вдыхать и выдыхать, как бы тяжко это не казалось. Если бы я не был сосредоточен на поддержке себя в сознание. Ведь что-то мнимо подсказывало мне — закрой я глаза дольше, чем на мгновение, и я упаду в обморок. — Послушай, а ты не видел... Вот дерьмо! — я слабо поднял взгляд на возникшего передо мной Тима. Его широко распахнутые глаза смотрели на меня с ужасом и даже беспокойством. — Чёрт, что с тобой произошло? Ты в норме? Его голос словно режет меня, настолько звонким он кажется. Я измучено морщусь, и что-то отвечаю. Я даже не почувствовал и не отследил, что именно я сказал, ведь собственный голос я не слышал. Я не вполне слышал даже свои мысли. Казалось, это непрекращающееся жужжание вытесняло из моего тела меня самого. Но Тим отступил, явно сторонясь меня, когда я проходил мимо. Он больше ничего не сказал мне. Я поднялся по лестнице. Не заходя в свою комнату, я двинулся в ванну. Дверь за мной тихо закрылась. Брюки ниже колен были мокрыми, рукава и подолы бежевого пальто тоже. Только сейчас я понимаю, что промерз до костей. Я кое-как начал стягивать с себя одежду, давая ей упасть на пол, абсолютно не заботясь о её состоянии. Мне бы суметь о себе позаботиться. Я включаю горячую воду в ванной. Всё, что мне остаётся — просто ждать, прежде чем ванна наполниться хотя бы наполовину, и я смогу согреться. Плитка пронизывает мои босые ноги маленькими ледяными иголками. Хотелось бы мне обнять себя руками, если бы я знал, что это хоть как-то поможет. Но нет. Я так и стою, ссутлившись, сведя покрытые мурашками плечи. Моё горло болит простудой. Я, скорее всего, заболею после этой ночи — слабость во всём теле ощущалась более реально, более физически. Не просто последствия бессонной ночи, стресса или нервного срыва. Наверное, меня лихорадило. Стоило мне уловить это чувство, как я закашливаюсь сухим, тяжёлым кашлем. Тело реагировало быстрее, чем реагировал разум. Успокоив приступ, я приподнял руки, и буквально уронил в них голову. Кончиками пальцев я слабо надавливаю на закрытые веки. Перестанет ли болеть голова, если я вдавлю пальцы поглубже? Перестанет ли орать в ушах нестерпимый вой, если я надавлю пальцами сильнее? Я слабо качаюсь на пятках вперёд и назад, не убирая от лица руки. Я понимаю, что это дурная затея. Но просто стоять бездействия невыносимо. Я точно схожу с ума. Я уже сошел с ума. Собрав последние крупицы самообладания, я двинул ладони выше, больше не следуя за навязчивой идеей о глазах. «Ничего это не даст». Говорило ли во мне разочарование? Вероятно. Но это разочарование также принесло и некое смирение. Я медленно, и чуть более спокойно выдохнул. Как и предполагал я ранее, жар моего лба был невероятно контрастным в сопоставлении с холодными руками. Принимать ванну с повышенной температурой будет не лучшем решением. Температура лишь поднимется выше. Ну и пусть. Я отвожу руки, смотря на кран, из которого продолжала бежать вода. Из почти полной ванны исходил пар. Я поворачиваю кран, выключаю. Я ложусь в ванну. Горячая вода поглощает моё туловище. Слабое облегчение накрывает меня. Хотя бы часть напряжения неспеша пропадало. Зажав пальцами нос, я опустился под воду полностью, с головой. Вода проникала в уши, распремляла запутанные волосы. Я остаюсь в неподвижном состоянии настолько долго, насколько позволяют мои лёгкие. Только когда они начинают гореть, а грудная клетка сжиматься спазмами, я выныриваю. Звук внутри моей черепной коробки, терзающий меня всё это время, вдруг прекращается. Это происходит так неожиданно, что на мгновение мне показалось, что я вовсе оглох. В комнате словно наступает мёртвая тишина. Но стоит сделать мне глубокий, судорожный вдох, как я слышу собственное дыхание. И стук своего сердца. И то, как колыхается вода, не смотря на то, как незначительны мои движения. Я лёг, одной рукой держась за край ванны, цепляясь за него с какой-то отчаянной силой. Словно за спасательный круг, который помог бы мне выбраться. Затылком я касаюсь холодной стены позади себя. С кончиков пальцев стекают капли, и ударяются о плитку. Кап. Кап. Кап. Я замираю, будто боясь снова навлечь на себя слуховые галлюцинации. Моё дыхание ровное, глубокое. Моя голова всё ещё болит, но глухо, устало. Это скорее жалкие отголоски. Я закрываю глаза. Моё тело окончательно расслабляется. Спать в ванной — плохая, ужасная идея. Когда-то я читал в газете несколько случаев таких "случайных" утоплений. Но сейчас я понимаю, что случайными они конечно же не были. Чтобы утонуть в собственной ванне нужно постараться. Есть несколько этапов. Нужно быть вымотанным, или пьяным, или обдолбанным. Нужно быть отчаявшимся. Нужно страдать от недомогания, но при этом набрать полную ванну воды. Нужно забраться в неё. Нужно откинуться и зажмурить глаза. И, в конце концов, нужно просто дать этому случится. Мои веки закрываются. Я отпускаю край ванны, и моя рука безвольно падает в воду. **** Дин Винчестер был или самоуверенным или глупым. Иногда одновременно. Он рос в машине своего отца под громкую музыку, рос в задрыпанных придорожных мотелях, рос с ружьём в руках, пусть оно и перевешивало его самого. И в итоге вырос хамом. В кармане кожаной куртке — которая принадлежала его отцу, и которую Дин буквально вытащил из помойки, — лежал охотничий нож и серебряный перстень. А иногда ещё и маленькая склянка святой воды. Странный наборчик. Несуразный. Лишь Дин понимает значение каждого предмета, что таскает с собой — от презерватива до жмени соли. Ведь мир был дерьмовым местечком. Это понимали все, но понимали не так, как надо было. Искали что-то большее в этой дерьмовости, находили всевозможные душевные тягости и муки разума. В то время как всё было на поверхности. В буквальном смысле. Остерегаться лесов в зиму нужно не из-за страха найти среди стужи свои потаённые чувства, лезть в темноту не стоит не из-за боязни наткнуться на свои глубинные думы. Всё это хуйня. В зимних лесах охотятся голодные волки и ещё более голодное вендиго. А в темноте прячутся маньяки, если в лучшем случае, и вервольфы в худшем. И Дин об этой стороне жизни знал так много, что в какой-то момент перестал боятся. Самоуверенно. Глупо. Именно поэтому Дин и оказался здесь. В обшарпанной лесной хижине, где в последний раз он убил двух вампиров. Дин медленно открывает глаза. Разомкнуть веки было тяжко, словно те залиты свинцом. Он пытается оглянуться, но голова раскалывается болью. Засохшая кровь на виске стягивает относительно свежую рану. Он сидит на стуле, его руки и ноги привязаны. Конечностями невозможно ни то чтобы пошевелить, а почувствовать их. Дин уверен, что пальцы его рук уже посинели от тупости верёвок, но убедиться в этом не может — связаны они за спиной. Кто-то тут же хватает его за волосы, запрокидывает ему голову. Дин сдавленно шипит, раскрывая глаза шире. От каждого движения, даже малейшего, перед глазами мир идёт кругом. Но вот кого он может различить, так это человека, держащего Дина за волосы с такой силой, что несколько волосин непременно останутся у него в руках. Перед ним стоит Беверли. «Нет, — обрывает себя охотник, — ни черта это не Беверли». Женщина склоняет свою голову на бок, улыбается. — С добрым утром, — шепчет она, а после одергивает свою руку от Дина, словно ей вдруг стало мерзко. В следующую секунду она и впрямь кривит губы: — Поймать тебя было намного легче, чем ты, наверное, мог бы подумать. Дин не сводит с неё взгляд. — Сука, — сквозь плотно сжатые зубы процедил он. Она делает шаг назад, распрямляясь. Она возвышается над Дином. Демон ещё мгновение смотрит на него, словно наслаждаясь чужой уязвимостью, а потом со всей силы ударяет прямо в лицо. Хруст кости. Несдержанный стон вырывается из Дина. Стул пошатнулся, наклонился назад настолько, что вот-вот рухнет, но этого не случилось. Дышать носом больше невозможно — от слабой попытки сделать это, его пронизывает новая порция боли. Из сломанного носа кровь течёт прямо в рот, и её солёный, металлический вкус кажется единственным что Дин способен чувствовать. Ебанный Мистик. Дин сидит в гостиной дома Ларри. На телике идёт какая-то передача, суть которой Дин даже не пытался понять, но примерно каждые десять минут появляется весёлая, яркая заставка. Она напоминает Дину о всех тех ночах, проведенных в мотелях, когда кое-как работающий телевизор в номере был спасением от мыслей где же отец, и всё ли с ним в норме. И не смотря на полу-порнушность конкурсов в очередном дешёвом шоу, Дин продолжал смотреть. Дин делает ещё один глоток пива, зажмуривая глаза. Несколько часов назад он оставил своего нового знакомого в городе, и ушел, как обиженный малолетка. Несуразица это конечно. Господи, да пусть делает он что хочет, это не проблемы Дина. Пусть изменяет той своей девушке, пусть спит с Бев. Это не обходит и уж тем более не касается Дина. Но одно лишь воспоминание о чужом лице, обремененного чем-то тяжелым и виноватым, но с отпечатком губной помады, кричащая неправдой в каждом его чёртовой слове, выводило Дина на злость. Он не хотел думать почему. Он не хотел думать в принципе. Дин сделал очередной глоток пива. Больше всего на свете, Дину хотелось врезать своему новому знакомому, да хорошенько. Оставить огромный синяк, где-то на челюсти или на скуле. Такой синяк, который будет виден каждому прохожему, говорящий: «Я получил по заслугам!». Мистик был самым странным городом на памяти Дина. Такое количество херни по его части он ещё не встречал. Началось с призрака — относительно безобидного, лишь одному пацану чуть не оторвал руку. Но ведь не оторвал. Потом, в Монтоке, два трупа с выдранными сердцами. После — хижина в лесу, с вампирами. А теперь ещё и демон. Не могло же это быть просто так. Концентрация чертовщины превышала все возможные границы. А границ, до этого самого момента, не было. Ну и чёрт с ним. Разберётся Дин с этим демоном и уедет к Сэму. И пусть все последующие твари в этом районе достанутся другому охотнику — с Дина хватит. Дин поглядывает на пачку аспирина, лежащего на журнальном столике. Дин выпил уже две таблетки, а легче не стало. От аспирина никогда не становилось легче, но Дин продолжал напихиваться им. Можно ли получит передоз от обезболивающего? Было бы весело. Но сейчас смеяться нихуя не хочется. В голове уже больше часа гудел этот шум, и он снова и снова наталкивал на мысли о его новом знакомом. Какого чёрта только их мучает эта херь? Звонок телефона ударяет его по вискам своей неожиданностью. Дин поднял трубку сразу же, не глядя, зная что звонить ему может только один человек. — О, Сэмми, поздновато у тебя конечно "пары" заканчиваются. Что, студенческая жизнь настолько весёлая, а? — в своей обычной манере говорит Дин. На деле же он едва контролирует свой голос. Он встаёт с дивана и идёт в кухню за ещё одной бутылкой пива. Аспирин лишь одно из средств, которые Дин из раза в раз тестирует на себе. — Да иди ты, — вздыхает Сэм на другом конце провода. — Ну так что? Ты говорил, что узнаешь расписание автобусов. Дин морщится. Он закрывает дверцу холодильника. — Тут такое дело, — начинает Дин. Он знает, что Сэм напрягается от одной только этой фразы. Потому что именно с этих слов начинаются все отказы. — Я... В кухню кто-то заходит. Дин удивлённо поворачивается, так и не договорив. Было уже слишком поздно, чтобы по дому шастал кто-то помимо его. Особенно поздно для того, чтобы возвращаться откуда-то. К удивлению Дина, это была Беверли. — Бев? Чёрт, что ты здесь делаешь? — чуть отведя телефон, спрашивает Дин. Он ставит так и не открытую банку пива на стойку. Он вдруг замечает, что Беверли выглядит странно. Её одежда лёгкая и несуразная. А сама женщина перемазана в грязи и в чем-то ещё. В чем-то едком, выглядящим буквально чёрным на ткани. Кровью. Она вдруг срывается с места, и кидается на него так быстро, что Дин едва ли успевает отреагировать. — Дин?! Что происходит?! — слабо доносится из динамика брошенного на пол телефона. Дин привык думать, что непобедим — точнее, он делал всё, чтобы так оно и было. Он мог кинуться в костёр, чтобы впечатлить смазливую девчонку, или ломануться в озеро, чтобы вытащить из него брата этой самой смазливой девчонки. Он не желал себя, и проблем в этом не видел — к этому он привык настолько, что и не знал другого пути. Дин был дурным и самоуверенным. Но когда демон в теле его подруги впечатывает его головой об стену, Дин теряет уверенность в себе. А ещё теряет сознание. — Я выслежу тебя. И убью. — голос у Дина сдавленный. Он сплевывает полный рот крови на пол. Демон опять наклоняется к его лицу. — Удачи. **** Я просыпаюсь рывком. Поддавшись всем телом вперёд, я сажусь в ванной. Вода успела остыть, и теперь была не теплее нежели в море, но я едва ли это замечаю. Даже попытки отдышаться, словно после долгого марафона, завладевают моим вниманием куда меньше, чем то, что я видел. Я растерянно оглядываюсь. Натыкаюсь на паутину в каждом углу, на белую, потрескавшуюся плитку, на стоящий возле раковины шампунь и зубную пасту. Я в доме Тима. Это кажется нереальным. Я запускаю пальцы в высохшие волосы, массирую кожу головы. Я чувствую это физически. Значит я существую. А значит, дом Тима, Мистик и Дин Винчестер тоже. Не знаю, успокаивает ли меня это, или наоборот. Всё то, что я видел и слышал рассеивается пробуждением. Это было что-то большее нежели моя фантазия, вкупе с лихорадочным бредом. Это было видение. Но дало ли это видение хоть какие-то ответы? Всего пару мгновений назад мне так и казалось. Всё стало прозрачным. Я всё понял. А сейчас? А сейчас я проснулся, словно от обычного, пусть и дурного сна. Я вылезаю из ванной, заворачиваясь в своё полотенце, что висело на крючке. От головной боли не осталось и следа. Да и в целом моё самочувствие было нормальным. Горло не першило, не ломило слабостью кости, будто я не провёл всю ночь на холоде. Я — более чем здоров. В это было сложно поверить, но учитывая обстоятельства... Я заставил себя принять это как данность. С пола я поднял свой тренч — грязный, всё ещё влажный внизу, с небольшими пятнами крови на рукавах. Все остальные вещи так и остались валяться на плитке ванной комнаты. Одевшись, и повесив тренч на батарею, я стою по среди спальни. Что мне делать дальше? А если всё то, что я узнал — ложь? А что именно я узнал? Ничего конкретного. Ничего чёткого. Но... Мне нужно было убедиться. Нужно поговорить с Дином, или хотя бы с Беверли. Нужно расставить все точки, а уже после выбирать. Я беру телефон со стола, который чудом держал заряд так долго. Некоторое время у меня уходит на то, чтобы заставить себя включить мобильный. Как и любого труса, боящегося одиночества, — настоящего одиночества, а не просто красивого речевого оборота, — больше чем смерти, меня сковывает страх. Да, я всё ещё хочу попытаться найти Дина и Беверли, чтобы если всё то, что явилось мне видением, всё же оказалось бредом, я не тратил нервы впустую. Но для начала, я должен найти контакт Амелии и позвонить ей. Я полностью здоров. Нет ни температуры, ни слабости, ни любого другого недомогания. Но тревоге плевать на действительность. Тошнота подкатывает к самому горлу. Я взрослый, самодостаточный мужчина. У меня есть стабильная работа с не худшей зарплатой, есть друзья и знакомые, есть увлечения. У меня есть личность — многогранная, неповторимая, и теперь проведя так много времени с самим собой в ситуациях, в которых я бы вряд ли себя представил до этого, я знаю это, как никогда хорошо. Я больше не представляю себя как заурядного и среднестатистического человека. Больше того, я уверен, что заурядности и не существует вовсе. Я не бился о скалы, я не был бесхребетным. И никто другие не были. За те несколько часов, что я провёл в медленно остывающей воде, и за те пару минут, что снизошли ко мне откровением, я узнал самое главное и самое важное во всей моей жизни — человек был намного больше всех тех ярлыков, что висели на нём. Я не был просто "типичным ребенком из приюта Святой Марии, который не закончил жизнь самоубийством". Я не был просто "редактором", "писателем". Я не был просто "любовником". И "брошенным мальчиком в теле взрослого" тоже не был. Ведь у меня есть душа. Оказывается, базовый, даже фундаментальный трактат из библии, что я знал как аксиому, но никогда не придавал особого значения, был верен. Был правдив. И ведь конкретно моя душа достаточно чиста для всего того, что со мной происходило, и того, что ещё будет. Но вместе с тем я, знающий чуть больше чем должен, оставался робок перед лицом своей нежно любимой женщины. Я нахожу её контакт. Остаётся нажать всего на одну кнопку и я услышу её голос — неважно, ответит она на звонок, или меня перекинет на голосовую почту. Поджав губы, я сложил телефон. Ещё через мгновение сомнений, я всё же кладу его к себе в карман. Для начала я попытаюсь отыскать Дина. **** Дин бы не испугался собственной смерти. Да и не боялся он её вовсе. Наоборот, он даже ждал её. Ещё много лет назад, он точно знал, что это произойдёт рано, и против абсолютно не был. Зачем противиться? Ему на роду написано: солдатом родился, им же пал. Вот только не было ясно, кем именно начерчены эти строки — Джоном или самими чёртовыми небесами. Но Дин продолжать верить в их правдивость. Ещё до телефонных разговоров с Сэмом, и даже до знакомства с тем чудаковатым писателем, когда Дин только приехал в Коннектикут, и сжигал кости, принадлежащие призраку, в Монтоке, стоя около костра, он вдруг подумал: «Было бы славно умереть». Мысль была быстрой и сжатой. Она не развивалась ни в какие глубокие размышления. Она просто была. «Да, было бы славно» — ответил он самому себе. Дин тогда был невероятно пьян. Отец бы его отругал за то, что он охотиться будучи не в форме. Но в конце концов отца здесь не было. Только его образ в голове у Дина. Да пусть в ад катиться, козёл. Наклонности к алкоголю у Дина именно из-за него. Ещё минуту вдыхая запах гари, Дин проблевался. Часть опьянения прошла. А мысль о смерти нет. Раньше, ещё в те времена, когда они с братом и Джоном, втроём ездили от штата в штат, ночуя где придётся и разбираясь с нечистью плечом к плечу, у Дина хотя бы была мотивация продолжать сражаться. Он должен был защищать Сэмми и должен был помогать отцу. Эта его обязанность давала Дину очень много. Но самое главное — давала цель. А теперь цели не было. Вот он и застрял в городе, в округе которого едва ли не каждую неделю происходила какая-то чертовщина. И ведь Дин правда в какой-то момент всерьёз задумался о том, чтобы осесть в Мистик. А потом откинул эту идею так быстро, будто испугавшись того, что всего на мгновение она показалась ему заманчивой. Дин привык к непостоянству. Привык к девушкам, которых он видит лишь раз, также, как и они его. Привык к самому различному вранью, которое может даже не стыковаться друг с другом, потому что больше суток он не пробудет в этом конкретном штате. Привык к монстрам, оружию, крови и грязи, а также к ранениям и травмам, которые вместе с болью приносили ему уверенность — «Ты ещё жив, ублюдок!». Усидеть на одном месте больше месяца уже было для него чудом. Сэм удивился, когда Дин, впервые позвонив ему за полгода, упомянул об этом. Сэм тогда не спросил с ним ли отец. Потому что Сэм не был придурком. Потому что Сэм понимал, почему Дин вдруг впервые за всю их жизнь обзавёлся знакомствами длинною больше двух-трёх ночей. Было несправедливо, что демон схватил Дина именно сейчас. "Несправедливо" ощущалось банально, по-детски, будто справедливость существует. Обидно даже. Но если бы демон ранил Дина, и ранил серьезно, так, что он точно знал — следующие часы он просто напросто не переживёт, Дину было бы спокойней. Но этого не произошло сразу. Наоборот же. Его привезли в чёртов домик с вампирами, чья кровь до сих пор размазана по полу и стенам, привязали к стулу, и оставили вот так. Дин понятия не имел, что от него нужно. Более того, он понятия не имел, что он может дать, раз зачем-то понадобился демонам. И именно это ему не нравилось. — Тигр-тигр, жгучий страх, ты горишь в ночных лесах, — распевал демон, в теле Беверли. — Чей бессмертный взор, любя, создал страшного тебя? Демон лежал на старом, местами порваном и пыльном диване, стоящий в другом конце комнаты. Демон скучающе начал ногой, едва ли смотря на Дина — лишь иногда кидая на него редкие взгляды, полные веселья. — В небесах иль средь зыбей, вспыхнул блеск твоих очей? — голос подруги был неестественным. Даже не знай Дин, что это за тварь, он бы без труда догадался что перед ним явно не Бев. — Как дерзал он так парить? Как посмел огонь схватить? Бев часто напевала что-то. У них был один музыкальным вкус, так что работая на судне, они подхватывали свист друг друга, без труда угадывая песню. Было в этом что-то невероятно тёплое. Беверли вела себя с Дином так, словно она его старшая сестра. Странное чувство. Но не сказать, что Дину оно не нравилось. Однажды, зайдя к Бев довольно поздним вечером, чтобы отдать какую-то безделушку, Дин застал её с Бенджамином на диване. Ребёнок повис на её плече, всхлипывая, обнимая, а Беверли покачивала своего сына и тихо пела колыбельную. Поймав взгляд Дина, она качнул головой, намекая чтобы он ушёл. И Дин ушёл. Но колыбельная из головы нет. А теперь Дин был вынужден слушать это. — Кто схватил, и для чего, нервы сердца... — Заткнись уже, — прохрипел Дин. Демон и впрямь замолчал. Его голова повернулась к Дину, будто он и вовсе забыл о присутствии Винчестера. Дин говорил сыпло — по-другому не получалось. Его горло уже давно пересохло, ведь последние пару часов дышать он мог только ртом. — ...нервы сердца твоего. — закончил строчку Демон. Он поднялся с дивана и сделал несколько шагов к Дину, останавливаясь где-то полуметре. — Чьею страшною рукой, ты был выкован такой? Дин кинул взгляд на дверь, ведущую из комнаты, но в конечном счёте снова посмотрел на Демона. Выбора у него не оставалось. — Ну так, Дин Винчестер? Кто тебя выковал? — Демон игриво повернул голову на бок. Дин весь съежился. — Чего ты ждёшь? Демон улыбнулся, словно только и ожидал, когда же Дин спросит. Он подошёл ещё ближе, прямо как тогда, когда сломал ему нос. Демон присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним. Дин попытался отпрянуть от него, но всё, что мог сделать, это лишь немного отодвинуться назад, вжавшись в спинку стула. — А ты? — Что тебе от меня нужно? Демон хмыкнул. Забавляется, сука. — Чтобы ты сидел здесь. Как послушная псинка, — Демон поднёс руку к щеке Дина и похлопал его. Мозолистая ладонь Бев всего на секунду показалась почти нежной. — И ты отлично справляешься. Дин поморщился. Хотелось поддаться вперёд, резко вскинув голову. Он мог бы отгрызть палец Демона. Никакая он не "послушная псинка". Он дворовая, побитая и злая шавка. Хотелось бы Дину выплюнуть это демону в лицо, вместе с демонской кровью, после того как он вгрызется в чужую руку. Демон видит в нём этот огонёк. Видит, Дина едва ли не трусит от желания сделать хоть что-то, пусть это бы и означало просто разозлить Демона. — Мальчишка, — Демон не убирает руку с его щеки. Проводит пальцем по разбитой скуле, надавливая на проступающий синяк не до боли, но до неприятных ощущений. Дразнит. — Я знаю, о чём ты думаешь. Но не мне ты причинишь боль. А ей. Потрепав Дина по волосам, будто специально прикладывая чуть больше силы, Демон наконец отступил назад. Ушёл к дивану. Почему не убили сразу? Зачем всё это представление? Дин принялся за то, чем был занят всё то время, как пришел в сознание. Он продолжил, хотя и минимально, но тереть и так прижатые друг к другу запястья. Верёвка царапала кожу шероховатостями. Кисти жгло. Но вместе с тем, с каждым следующим часом, путы понемногу уступали. — Долго нам ещё сидеть, — с разочарованием вздохнул Демон, откидывая голову на старые подушки, от которых тут же поднялся клубок пыли. — Далековато это местечко от Стэнфорда, не находишь? Демон глянул на Дина, хищно улыбаясь. Дин замер, а от лица мгновенно отхлынула кровь. Он больше не ерзал, устремив взгляд на Демона. Его сердце застучало быстрее, и не в груди, а где-то в висках. И только теперь ему по-настоящему стало страшно. Демону не нужен был Дин. Демон ждал Сэма. **** Людей в центре города была больше, нежели обычно. Они расставляли палатки с едой, кое-кто уже начинал разжигать мангал, дабы угли успели прогореть. Вокруг этих палаток бегали неугомонные дети, путаясь под ногами своих взрослых, то и дело получая от них выговоры. К тому моменту, как я пришёл сюда, на фонарных столбах уже висела искусственная паутина и гигантские пауки. Ярмарка будет маленькой — Мистик и не нуждался в чём-то большом. Я пытаюсь найти хотя бы одно знакомое лицо. Ни Дина, ни Беверли. Я натыкаюсь взглядом на одного пожилого мужчину. Он кажется смутно знакомым, хотя я и не могу вспомнить, чтобы когда-либо говорил с ним. Ах, точно. Это друг Ларри. Я видел его в баре. Он как раз расставлял на подставки, стоящие на столе, чёрные винтовки. Выглядели они внушительно, но то, как небрежно мужчина с ними обращался говорило о их безопасности. Да и в его руках они лежали лёгким, почти не ощутимым грузом. Чуть поодаль от стола с игрушечным оружием стояло несколько мишеней. — Здравствуйте, — я подхожу ближе. — Извините, что отвлекаю, но... — Чего надо? — мужчина оборачивается. Хмурый, неприветливый. Старый. Он почти сразу же возвращается к своей роботе, не дожидаясь моего ответа. Он даже не пытается быть заинтересованным. Его голос прокуренный сигаретами. Его голос пронизал холодом. Пожилые люди очень часто были такими. Особенно мужчины. Заметив это лишь раз, я постоянно натыкался на подобных личностей. Всё хорошее, что было и есть в этом мире, они оставили где-то за своей спиной многие годы назад. И теперь лелеяли своё смирение со смертью, что всё никак не наступала. Не имея за собой привычки осуждать других людей, теперь я был способен их понять. — Я просто ищу своего друга, — всё равно чувствую я слабое желание защититься. — Дина Винчестера. Он живёт в доме у Ларри, его вы, кажется, знаете. Мужчина кидает на меня ещё один беглый взгляд, полный недоверия: — Ты вообще кто? Я пожимаю плечами и решаю улыбнуться: — Друг Дина Винчестера. Мужчина что-то ворчит себе под нос, а потом просто продолжает делать то, что и до этого. Он ничего не говорит, лишь поправляет подставки на столе, берет каждую "винтовку" по очереди и что-то смотрит, проверяет, нажимает на курок, перед этим направив их вниз. Но одна из винтовок так и не выстреливает — это и ожидаемо. Все их обоймы пусты, даже пластмассовых пулек в них нет. Но мужчина проделывает так несколько раз с завидным для меня упорством. Это вдруг даже мне начинает казаться важным. А а это же мгновение, я, стоящий в стороне, и сжимая руки по бокам, ощущаю себя несправедливо наказанным ребёнком, которому позволяется стоять на место, не мешать, и по возможности не дышать вовсе. Проходит минута, две. Мужчина уходит, а потом возвращается с металлическими стендом, на которых обычно в сувенирных лавках висят брелки и маленькие игрушки. Он ставит старый, заржавелый стенд, и снова уходит, чтобы принести коробку с тем, что и должно стать призом для игроков в тир: брелки и маленькие игрушки. Я наблюдаю за его действиями со странным смирением. Я даже ничего не думаю, вдруг замерев, словно я никуда не шел, и не имел никакой цели. Моё присутствие нервирует. Я могу быть довольно неловким. Оказывается, иногда это играет мне на руку. В какой-то момент, развешивая всю ту мелочевку, мужчина не выдерживает. Оставляет всё как есть, вынимает и закуривает сигарету, а потом смотрит на меня уничтожителтным взглядом. А я смотрю добрым. Жизнь меня не успела превратить в циника. Хотя определенно пыталась. Мужчина выдыхает смердящий дым в мою сторону, специально, заметив как я совсем немного свожу брови от запаха. Что ещё остаётся делать старику, которого терроризирует молчанием кто-то, кто посмел заговорить с ним, при этом не будучи его другом? Будь на моём месте Ларри, мужчина бы не стал так противиться над простым вопросом, над обычной просьбой. Хотя, отдаю ему должное. Ларри не стал бы спрашивать, где находится его собственный дом. Мужчина докуривает сигарету почти до конца, оставляя до фильтра всего пару миллиметров. Всё это время он смотрит мне в глаза, и я, почему-то, поддерживаю этот зрительный контакт. И наконец насытившись моим неудобством, он всё же подсказывает мне путь. До Ларри я дохожу быстрым, даже торопливым шагом. Страх опоздать, пусть я и понятия не имею на что конкретно, усиливается. Эта необъяснимая боязнь была словно в противовес того времени, что я так бессмысленно спустил на того пожилого мужчину. Наверное, мне стоило бы подойти к любому другому человеку — Ларри, прожив всю свою жизнь в маленьком городке, не мог ни прославится. А приехавший внезапно молодой и абсолютно беспринципный Дин уж тем более. Я прячу руки в карманы, сжимаю их в кулаки словно от холода, хотя его я и не испытываю. Кажется, я вообще не чувствую температуру воздуха — мне ни жарко, ни прохладно. На мне рубашка, запасные брюки и всё ещё влажное пальто, но даже порывы ветра не вызывают во мне желание поежится. Это странно. А также любопытно. В каком-то смысле, пусть и совсем немного, но интригующе. Значит ли это то, что тот мой сон всё же был правдой? Я не имею права судить об этом, всего лишь по моим омертвелым нервных окончаний, что после самой ужасной ночи из всей моей жизни, почему-то больше не подают сигналы о лёгкой, уличной сырости. Именно поэтому я здесь. Именно из-за этого я, не найдя домофона, стучу костяшками пальцев о дверь. Из глубины дома доноситься голос и приближающийся топот. Проходит пара секунд, прежде чем дверь распахивается передо мной с ощутимой силой. — Какого чёрта вам... — не успевает договорить Ларри, когда натыкается на меня, вместо тех, кого ожидаемо ждал. Его суровое выражение лица совсем немного разглаживается. — Ты. Я киваю. — Здравствуйте, я всего лишь хотел спросить, дома ли сейчас Дин, мне нужно с ним поговорить. Ларри кривит губы от упоминания Дина. Он становится похожим на своего друга, которого я только-только оставил в покое. — Он что, твой дружок? — сухо спрашивает Ларри. Это оказывается не самым понятным сарказмом, потому что он продолжает говорить: — Да чёрт бы его побрал. Как встретишь Винчестера, так передай ему, что он может валить на все четыре стороны. Я медленно поднимаю брови вверх. Это... Явно не то, что я бы хотел услышать. Сейчас Ларри мог бы хлопнуть дверьми прямо перед моим лицом, словно поставив очень жирную точку в конце долгого, едва ли связного и ненавистного предложения. Но вместо этого он всё также стоит на пороге, держа ручку двери и не собираясь тянуть её на себя. — Что-то случилось? — можно сказать, он буквально вынуждает меня спросить об этом. И делаю я это частично из-за вежливости, но в большей части из-за поднимающегося беспокойства, и чешущейся на краю сознания мысли о сне. Ларри тут же вздыхает со всей тяжестью, на которую способен рыбак. — Да, случилось. Ладно беспорядок в первый раз, ладно во второй. В конце концов, я сам сына вырастил, мне-то не привыкать, — негодует Ларри, как только получил от меня "зелёный свет" на свои жалобы о Дине. Наверное, не спроси я у него ничего, он бы просто послал к чёрту и меня самого. — Но это уже слишком! Вся кухня в сранном пиве, телевизор не выключен, свет везде горит, телефон и какая-то посуда валяются на полу! Да он мне не платит за аренду комнаты столько, чтобы я спину гнул за ним весь мусор подбирать и подтирать ему сопли! Везде горит свет. Включенный телевизор. Телефон оставленный на полу. Сон правдив. Нет. Не сон это, как я и предполагал сразу. Как мне и было сказано в нём же. Я сглатываю. Наверное, моё выражение лица настолько искажается волнением, что Ларри вдруг замолкает. Он смотрит на меня, а потом говорит, с явной тревогой в голосе: — Парень, ты в норме? Я впиваюсь в ладони своими короткими ногтями, но тут же одергиваю от этой компульсивной привычки. — Да, но... — я прочищаю горло, вдруг запнувшись. — Но а вы не знаете куда он мог уйти? Ларри всё ещё хмуро смотрит на меня. Не верит моим словам ни на грамм. Его легко представить отцом. В особенности отцом мальчика. — У Меган наверное, — ему словно некомфортно отвечать, но мой внешний вид, кричащий что я просто обязан узнать где Винчестер, берёт вверх. — Официантка. Это ничего мне не говорит. Кто такая Меган? Почему Дин мне ни разу о ней не сказал, хотя мы и были так близки эти пару дней? Видя моё замешательство, Ларри, решив не обнадёживать, неуверенно пожимает плечами: — Ну, по крайней мере это к ней он бегает после работы в мастерской всю эту неделю. Я заставляю взять себя в руки и кивнуть. — Спасибо. Ларри всё ещё стоит на крыльце, когда я ступаю прочь. Никакой Меган не было. Дин не был у неё ни во все те разы, когда говорил Ларри что идёт к ней, ни уж тем более сейчас. Зачем Дину было нужно заменять меня на несуществующую официантку? На самом деле я знаю почему. Ведь я сам делал в точности тоже, не называя Амелию по имени до вчерашнего дня. Осознание этого сковывает мне всю грудную клетку. Я ускоряю свой темп. Но самым важным в данный момент остаётся то, что с Дином случилось что-то плохое. А значит всё прочее пока не должно иметь вес. **** Как бы Дин хотел не чувствовать этот чёртов холод. Его конечности почти сводит ледяным спазмом. В прогнившим старостью помещении ни то что зыбко, а по-настоящему морозно. С таким же успехом, его могли бы бросить связанным на улице, на промерзжей до самого ядра планеты земле. Хотя, ситуация в которой он всё же был сейчас, была ещё хуже — оба окна конкретно в этой комнате выбиты, так что Дин находится прямо на сквозняке. Малейшее дуновение ветерка проникает глубоко в мышцы, в сам костный мозг. Зашибись. Футболка на нём, кажется ему скорее издевательством, нежели элементом одежды. Дина бьёт мелкая дрожь. Он устал и замёрз. Его голова болит, а в месте чуть ниже затылка давно выросла шишка. Рассеченный висок тоже слабо гудел, но с меньшей интенсивностью. Нос он не чувствовал от слова совсем, если конечно не пытался через него дышать. Но, если и пытался, то это всегда заканчивалось неудачей. Облом. Но бывало и хуже. На самом деле, это даже увечьями назвать нельзя. Его едва ли тронули пальцем — так, всего лишь вырубили а после привели в чувства сломанным носом. Но даже последний пункт Дин не рассматривал как полноценное повреждение. Уж слишком слабо он отделался, если так можно выразиться. Парадоксально, но если бы Демон избил Дина до полусмерти, а после запер его где-то в сыром подвале, без окон, и с единственной дверью, которую сдерживали бы цепи и железный замок, ему было бы гораздо лучше. Если бы его заковали в кандалы, оставили бы наедине с самим собой и какой-нибудь вонючей тряпкой, дабы он зажал ею свою сияющую дыру где-то в районе печени, Дин бы не ощущал себя жалким. Он бы даже не ощущал себя беззащитным или побежденным. Нет, он бы скорее чувствовал себя великим мучеником, который ни за что не сдаться. Который скорее отгрызет себе руку, пока "надзирателей" нет, и задушит их всё той же тряпкой, как только те зайдут к нему в этот сранный подвал, чтоб проверить умер ли он. А его состояние сейчас было унизительным. Здоровый, не умирающий, не хватающийся за последний шанс выбраться из передряги, Дин просто сидел. Связанный по рукам и ногам всего лишь верёвкой. Не ослабевший в драке слишком сильно, дабы искать в себе силы через воспоминания о мотивирующих речах отца или Бобби. Как же низко он пал. Или, возможно, как же низко он всегда был. Сводить и разводить запястья было всё равно, что тереться о наждачную бумагу. Кожа его кистей покраснела, воспалилась. Тысячи маленьких сосудов лопнули — перманентные, не сходящие по нескольку недель синяки, вот-вот должны были выступить на коже. Но Дин продолжал сводить и разводит руки, с каким-то мазохистским рвением. До кровоподтёков. До такой боли, что приходилось сдерживать желание поморщится или зашипеть — Демон в любой момент мог бы заметить перемену в нём. Может, раздери Дин себе руки в мясо, ему не было бы стыдно. Была в этом доля правды. Но вот верёвка чуть легче скользит по его кистям, из-за холодного пота, и сукровицы, а стыд никак не уходит. Как Дин мог себе позволить оказаться в этом дерьме? Он поджимает губы. Отводит взгляд от Демона и смотрит на прогрызанный маскитами деревянный пол. Дин решает дать себе пару минут отдыха, а после продолжит. — Ты же знаешь, что не сможешь выбраться? Дин даже не поднимает голову. Его и так скованные напряжением плечи ещё сильнее разводятся в стороны. Спина прямая, будто к ней привязали доску. Понял ли Демон, что он делает? Заметил его скрытые, такие незначительны движения? Почувствовал колыхание воздуха? Нет, Демон не мог. Демон даже не обращал на него должного внимания, словно Дин не был его пленником. Демон просто лежал на диване, пяла в потолок, мыча очередную мелодию себе под нос. Он больше не сказал ни слова с тех самых пор, как упомянул Стэнфорд. И Дин не знал, тревожило его это или наоборот. — Ты наверное думал, что кинешь эту беготню, найдешь себе жену, заведешь собаку и купишь дом где-то на окраине, а? Американская мечта. Хотя, вернее сказать охотничья. — Катись в ад, — гневно зыркнул Дин на демона. — Не беспокойся. Я туда ещё обязательно вернусь. — Демон тяжело вздыхает. Он кладет руку на свою голову. Точнее, он кладет руку Бев на её спутанные афро-кудри. Демон мнет волосы, сжимает их, оттягивает а после приглаживает. — Хотя здесь мне нравится. Очень уютно. Этот сосуд прекрасен. Челюсть Дина буквально сводит от желания закричать: «Это не "сосуд", её зовут Беверли, дьявольская ты сука!». Но вовремя прикусывает себе язык. — Вы, Винчестеры, все одинаковые, — протягивает каждый слон Демон, смакуя все буквы в словах. — Предсказуемые. Взять например малыша Сэмми. Уехал учиться, бросил папочку, завёл подружку. И что в итоге? Думаю, он прямо сейчас стоит в аэропорту, с билетом на ближайший рейс до Коннектикута. Дина передёргивает. Он не хотел, чтобы Сэм приезжал, но знает, что тот приедет. Сэм слышал всю ту драку, и конечно же после, пытался дозвониться до Дина, а когда никто так и не ответил, предположил худший вариант из всех. И оказался прав. Какая часть души Дина ликовала бы от такого расклада событий. Да, он бы чувствовал себя дивой в беде, но было бы приятно знать наверняка — самый близкий ему человек, сделал бы тоже, что и Дин ради него не задумываясь ни на мгновение. И Дин правда соскучился по Сэму. Что в итоге объединяло их, даже в самые плохие времена? Так или иначе это всегда была охота. Это были вечные ранения, какие-то нелепые ситуации в ходе расследования, неуместные шутки и единственная аксиома: они оба — незаменимые элементы всего пазла. Да, очень простое сравнение. Банальное. Даже детское. Но Дину оно нравилось. Пусть отец и строг, но именно он определяет что перед ними за монстр. Пусть Сэм и злится на отца, но именно он замечает какие-то детали. Пусть Дин и отвлекает разговорами, но именно он стреляет прямо по цели. В груди стало бы совсем немного теплее от этих воспоминаний, если бы Дин был в другом месте. Но теперь, когда Демон прямым текстом говорит, что Дин приманка, Дин больше всего на свете не хотел увидеть Сэма, что пришёл бы прямо в ловушку. Поохотится вместе, вспомнить "старые-добрые" времена, когда они детьми сжигали останки и играли с огнём, и просто заняться чем-то вместе они ещё успевают. Но ради всего святого, не в ближайшее время. Дин бы отдал чертовски много, чтобы иметь телепатическую связь, как у джедаев. Он бы тогда сказал Сэму что-то вроде: «Здесь ебаная битва на Джеонозисе, чувак, не сунься». Но пока, единственный возможный собеседник Дина, это Демон. — На кой чёрт впутывать Сэма? — голос у него низкий, простуженный. Демон принимает вертикальное положение, садится. Упирается локтями в разведённые колени и смотрит на него. Демон не отвечает сразу, задумывается. Дину только и остаётся, что ждать. Ему не нравится, как много знает Демон. Это уже не просто назвать брата Дина по имени, не просто сказать что-то, что происходило в его жизни последние дни. Это события полугодовой давности. Как давно за ними следят? Как, чёрт возьми, никто из них не заметил этой самой слежки? Себя и Сэма Дин едва ли винил. Уж точно не Сэма, он имел право упускать из виду такие мелочи, как разгуливающие поблизости черноглазые — Сэмми бы скорее попытался проигнорировать то, что заметил, списав всё на "паранойю" и "совпадение". Уж слишком отчаянно он искал обыденности. Дин его за это сначала осуждал, пока не понял, что происхождение этого чувства не исходит из него самого. Не искренне ему не нравился новый способ жизни Сэма. Лёгкое презрение, не серьезность, передалась ему от отца воздушно капельным путём, как чёртов вирус. Самого себя казнить тоже получалось скверно, не на полную мощность, как он мог бы. Дин делал всё, что в его силах, пусть и считал, что этого недостаточно. У него было более дюжины озвученных, и ещё столько же молчаливо подразумевающих задач. Он хватал соль тогда, когда ему кричал это отец. За ружьё брался тоже лишь в том случае. Но отец ничего не сказал, не упомянул что подозревает, не заметил, что за ними следят. И, как теперь знал Дин, уже очень давно. Винить Джона — это уже другое дело. Это настолько просто, настолько легко, что Дин буквами вжимается лопатками в спинку стула. Уже не от напряжения а от презрения к тому человеку, кого Дин выучился боготворить. Джон, который положил всю свою жизнь на поиски тех, кто убил его жену. Джон, которому было всё равно на всё и на всех. Дин смог принять реальность, в которой отцу искренне плевать на него. Но простить за такую оплошность — не найти некую закономерность, не заметить следящих повсюду глаз, не почувствовать преследователей, — было выше Дина. — Это будет его решение — прийти сюда. Никто никого ни во что не впитывает. — Демон фыркает, разводит руками. — Можешь считать это... Мм... Проверка на верность его принципов. Дин хмурится. Проверка на верность. Звучит паршиво. Звучит как дрессировка в специальных заповедниках, где разводят животных с определенными умениями, будь то приносить пульт от телевизора или вести слепого через дорогу на красный свет. — Тебе конец. И всем тем тварям, замешанным в этом, тоже. — Дин всматривается в выражение лица Демона. Демон щурит глаза, с превышенной внимательностью слушаю его. Беверли иногда делала также. От этого ставится дурно. — Вампиры и остальная срань это ваших рук дело? — Не дурно, Винчестер. В своё время, они сначала вдвоём, а после когда подрос Сэм и втроём, убили или изгнали в ад много демонов, тем самым подпортив статистику проданных дух и заключённых сделок. Значит, это была месть? Вся эта сложная схема, заморочливые планы, месяцы слежки и сбора информации только чтобы загнать их в угол? Тогда почему Джон ещё ни разу не был упомянут? Это было бы логично — у конце концов, сравнительно с Сэмом, отец жил довольно недалеко от Мистик. То место с его ненаглядной шлюхой и их совместным бастардом. Если демоны захотели собрать в одном месте и Дина, и Сэма, можно предполагать что Джона схватили тоже. Но учитывая, что его здесь нет, нельзя было опустить вариант того, что отец уже мертв. Дин бы хотел не чувствовать ничего от этой мысли. Хотел бы чувствовать пустоту или даже едкое, но зато честное злорадство. Но вместо этого его едва ли не передергивает. Он бы не перенес смерть папы. Ненависть к нему у Дина была выстроена на секундных эмоциях, на мгновенной реакции. Зажги спичку и она вспыхнет ярко, но погаснет почти сразу, при этом сама сгорев до тла. Точно таким же был Дин по отношению к Джону. Да, обидно и злостно, а ещё неприятно, жалко. Несправедливо. Но... Но всегда возникало это "но". — И смысл? Вы, блять, самоубийцы что-ли? — Дин усмехается. Выглядит это как нервный тик. — Такие сложности, просто чтобы нас казнить? Что, знатно мы поднасрали вам и вашим годовым отчётам по количеству обращённых ко тьме душ? Демон улыбается. На этот раз не хищно, не угрожающе. А мягко. Как улыбалась бы Беверли, будь сейчас на месте Дина её сын или её сестра, которую она опекала. От этой улыбки на душе тут же становится гадко. А если Бев уже мертва? Демонам плевать на сосуды и их состояние — они даже не чувствуют, как вытесняют человеческую личность, когда занимают их тела, как праздничные костюмы. НеБеверли упирается подбородком о свою руку, что стоит на её колене. Демон смотрит на Дина взглядом, который почему-то язык не повернется назвать враждебным. — Чтобы ты сделал, Дин, — голос у Демона неестественно для Беверли высокий, тоненький. Именно в нём кроется вся опасность. — Если бы твой новый друг-писатель вдруг умер в точности также, как и твоя драгоценная мамаша? Зрачки Дина мгновенно расширяются. Весь воздух покидает лёгкие через сломанный нос, тем самым даря ему невыносимую боль. Но даже она не отрезвляет. Дин, пусть Демон и смотрит на него, возобновляет свои движения, но с ещё большей интенсивностью. Он сводит и разводит кисти. Горящие сухим жжением руки продолжают одно и то же действие снова, и снова, и снова. ***** Я не нахожу себе места. Я зачем-то возвращусь к дому Тима. Мне нужно выдохнуть. Начинает темнеть. И так стянутое небо серыми тучами ещё больше тускнеет. Загораются первые фонари. С центральной площади города начинает тянуть запахом барбекю и углей. Я словно могу чувствовать ход времени. Не просто то, как одна секунда перетекает во вторую, а сильнее. Чётче. Как истекают мгновения. Каждый мог шаг будто становится последним, и только я знаю это ощущение. Только я знаю, почему оно возникло. Я вернусь в дом Тима, сделаю телефонный звонок, а после... А после меня больше не будет. Не будет в таком понимании, как я всегда думал. Как думали все остальные. Как писалось в книгах, как говорили философы и писания библии. И это не было чем-то плохим. Но продолжало пугать. Ещё за несколько метров до двора Гринфилда, я замечаю сгорбленную фигуру около веранды. Маленький силуэт обнимает себя одной рукой, а вторую держит у лицу. Меж пальцев горит сигарета, тем самым освещая лицо человека, быстро затягивающего дымом. До этого чуть замедлив шаг, пытаясь определить личность, я снова иду быстрее. — Сара? Сара смотрела на меня, как только я оказался в поле её зрения. И теперь, когда я останавливаюсь возле неё, она всё также не сводит взгляда. — Здравствуйте, — я тут же хмурюсь. Голос подставляет Сару, ломается на половине такого простого слова. Теперь, вблизи, я замечаю какой перепуганной она выглядит. — Извините, что беспокою, просто вчера вечером вы говорили с Беверли, с моей сестрой, и я решила а вдруг... — Тише, — я пытаюсь быть мягким в то время как мои нервы на пределе. — Что-то произошло? Как же несносно спрашивать подобное. Да, случилось, и я об этом знаю, но Сара знать не должна. Для её же блага будет оставаться в неведении. Но озвучивать первую, удивлённую реакции гадко. Лживо. — Она... Мы вчера поссорились. Но это ничего, такое бывает, мы часто ссоримся, — Сара вдруг на мгновение словно выпадает из реальности. Её взгляд становится нечетким, она смотрит куда-то сквозь меня. Её пальцы, сжимающие медленно тлеющую сигареты мелко дрожат. Она снова подносит фильтр к губам, и затягивается, после чего выдыхает вниз, чуть опустив голову. — Простите. Я покачиваю головой. — Всё в порядке. Ну так? — Когда я вернулась домой, это было поздно ночью, и я знаю что не должна была так задерживаться, но... В общем, её не было. Я подумала ну ладно, может, решила проветриться. Но и утром она не вернулась, и не брала трубку. Я говорила с Ларри, и сегодня она не работает. А Бев никогда не уходит без предупреждения, она... Она очень обязательная. Тем более она бы не скинула на меня Бенджи, не сказав заранее, да и... — Сара замолчала. Девушка на что-то решалась. Наверное, она не была уверена, стоит ли ей вообще продолжать говорить. Она пыталась собрать мысли в кучу, потому что прямо сейчас, в голове у неё была сплошная каша. Смесь из тревога, страха и чувства вины. Я испытывал нечто похожее. Я испытывал в точности это же чувство. Я чуть наклонил голову, смотря ей в лицо, пока Сара, потупив взгляд в землю, едва ли дышала. — Я подумала она у Рона, — если ты говорил с Бев вчера о чем-либо, значит о нём тоже слышал, вчера она только и делала, что говорила о нём, — но я не знала ни его адреса, ни телефона. — Сара сглатывает. Она говорит быстро и сбивчиво, перебивая саму себя, и тем самым ещё больше выматывая. Она продолжает: — Но я знаю его он работает, и пошла туда. И оказывается, он не появлялся там уже несколько дней, а это очень тревожно, а Рон мне никогда не нравился, и тогда... О боже, я наверное звучу как истеричка, я понятия не имею, зачем рассказываю всё это. Но может, она тебе говорила о своих планах? — С Беверли всё хорошо, — я не сомневаюсь ни секунды. Даже не задумываюсь о том, чтобы сказать нечто иное. Я выдавливаю из себя улыбку, кладу руку на плечо Сары, и почти сразу же убираю её. — Она сейчас с Дином Винчестером. У них там какое-то нерешенное дело, деталей я не знаю, но тут не т чём беспокоиться. Я всегда считал себя отвратным лжецом, ведь не научился этому. Не практиковался достаточно много, чтобы отточить нечто столь губительное. И поэтому считал себя человеком праведным, искренним. Да, таким я и был в конечном итоге, но именно в этот осенний вечер, я вру в лицо перепуганной и обеспокоенной девушки, и буквально в шаге от того, чтобы не начать молиться, дабы она мне поверила. Мои уверенные слова немного успокаивают Сару. Она медленно выдыхает, прикрыв глаза, словно напряжение ушло из её тела с последней энергией. А после она смотрит на меня с чуть большим спокойствием. Дотлевшую до фильтра сигарету она бросает под ноги, и топчет подошвой своего ботинка. — Странно, что она... Вот так ушла. — Сара дергано улыбается, пытаясь перевести всё в шутку. — Наверное телефон разрядился. А не предупредила, потому что ушла до того, как ты вернулась, — я пожимаю плечами. Сара явно прокручивала в голове подобный вариант. Он был самым простым, самым банальным. И от того, отречься от него было также легко, как и в него уверовать. — Бенджи в норме? Сара быстро кивает, а потом одаривает меня немного скептическим взглядом, словно своим сомнением я поставил под сомнение что-то, в чём она была лучшей их лучших. — Да. Он пока с Реджем. Мы стоим молча несколько секунд, пока наконец прокашлявшись в кулак, Сара возвращает мне улыбку. — Спасибо, что... Ну... Знаешь все планы Бев. А то я уже начала сходить с ума, или вроде того. — Сара поправляет свои волосы, пытаясь занять руки хоть чем-то. — Всегда пожалуйста. Она бормочет что-то вроде прощания, прежде чем начинает уходить прочь. Я смотрю ей в спину пару секунд, а потом догоняю быстрыми шагами. — Сара, стой, — Сара тут же оборачивается. Выглядит озадаченно. Вопросительно изгибает бровь. — Я могу попросить закурить? Сара несколько раз удивлённо моргает, а после тянется в карман. Он достает пачку сигарет, и уже раскрытую протягивает мне. Я достаю одну. Сара подносит зажигалку, терпеливо ждёт пока я прикуриваю, внимательно наблюдая за мной. — Я думала, вы не курите, — я вдруг ловлю себя на мысли, что звучит она до безумия формально. Сара говорила, и говорит сейчас со мной уважительнее чем в те разы. Из крутой девчонки она превратилась в волнующеюся девочку, что вдруг потеряла единственного опекающего её человека. Сара вдруг кажется тихий и маленькой — она мелко дрожит от холода, продолжает держать в руке зажигалку так что я точно знаю, что вскоре она вновь закурит, в её глазах мелькает вежливый интерес, и аккуратнее любопытство. Я впервые затягиваюсь, и противный вкус никотина тут же расползается по моим вкусовым рецепторам. Горько. Так я и представлял. Я делаю вторую затяжку. Мои лёгкие словно окутывает нечто теплое, но вместе с тем сдавливающее. — Да, — говорю я, выдохнув дым в третий раз. — Не курю. Сара опускает взгляд, улыбается от чего-то очень искренне, и наконец уходит. **** С того ракурса, с которого Демон смотрит на Дина, невозможно заметить его ерзаний. Дин этим пользуется. Он молчит упрямо, ведь ответ и так висит в воздухе. Ответ понятен и очевиден, тривиален. А ещё, как и было сказано Демоном раннее — "предсказуем". Дин больше не хотел никого терять. Он больше не хотел смертей. Ему хватило всех тех последствий, после гибели мамы, и та трагедия не улеглась где-то далеко в сознании Дина, не забылась и не вытеснилась психикой. Та боль, и вечная тоска, куда бы он не пошёл, и чтобы не сделал, была навеки с ним. И Дин не хотел того же опять — но в этот раз ещё чётче, ещё более запоминающееся. — Молчишь, — хмыкает Демон заносчиво. — Чтобы ты сделал? Убил бы в месть всех, кто мне дорог? — А такие есть? — шипит Дин. Демон пожимает плечами. Дин всегда думал, что демоны не испытывают ничего, кроме жажды крови. Это было банальное предположение, но оно в точности отображало их сущность, по его мнению. Кого может любить бездушная тварь? Ясное дело, что никого. — Что и требовалось доказать. — Демон разводит руками. — Винчестеры. Дин пытается не забивать голову этим бредом. Демон просто его дурачит. Ему хочется его запугать, заставить бояться. Наверное, считает что Дин станет играть по его правилам и плясать под дудку, если на него достаточно надавить. Ну и пусть так думает — а Дин пока будет выбираться. Ещё немного, и он сможет ослабить веревки достаточно, дабы попытаться освободить одну руку. И этого для Дина будет достаточно. Он не оплошает во второй раз. Но есть ещё и то, что Дина настораживает больше всего. И дело даже не в резком упоминании того чёртово писателя-божьего одуванчика, а сам факт, что оно шло вопросом на вопрос о смысле всех этого действа. Дин спросил прямо, какого хрена демоны так бесстрашно ломанулись схватить Дина, и манипулируя Сэмом, затягивать его в ловушку. И Демон тут же, не задумываясь, спросил о писателе и реакции Дина на его смерть. С какого дива? Будто у Дина могла бы быть какая-то другая реакция. А ведь все эти невысказаные угрозы были искренними и честными в душе у Дина. Да он всю свою жизнь покладет на то, чтобы выслеживать и убивать этих ублюдков. Иначе его замучает совесть глубокой ночью в очередном мотеле, и он, наконец не выдержав этого дерьма, закончит с собой. А заканчивать с собой он не планировал. А вот с демонами — вполне. Предсказуемые Винчестеры... А что делают предсказуемые Винчестеры? Убитые горем, они мстят. Не зная ни сна, ни еды, ни чего-либо другого. Джон никогда не волновался о Дине, и лишь изредка, словно чтобы закрыть какой-то пункт в списке "сносный отец", беспокоился о Сэме. Потому что весь его разум был не с ними, не в импале, не в совместных вечерах, и не в промежуточных охотах. Он был в уже мёртвой, но всё ещё любимой женщине. Дин всё ещё не мог понять, как Джон смог пойти на то, чтобы создать вторую семью — почти "настоящую", и в конечном итоге выбрал именно её. Джон буквально был очарован их матерью до сих пор. Может, Дину просто не хотелось принимать обратного. Но факт остаётся фактом — вряд ли новый друг Дина пострадал. Он был бы уже мертв, если бы демонам это было нужно. В конце концов, Дин не проводил с ним всё время, с утра до ночи чёртовым телохранителем. Да и бессмысленно это — в конечном счёте этот писатель ничего и не значил, ведь Дин был готов уехать к Сэму в Стэнфорд, а его друг возвращался к невесте в Оклахому. Речь точно не о нём. Но тогда... О ком же? Ответ приходит в голову также неожиданно, как если бы это была пуля. Руки Дина вдруг расслабляются. Прекратив эти движения, кисти устало и бессильно повисают на верёвках, как у тряпичной куклы, а сам Дин вдруг понимает всю суть слов Демона. Они выманили Сэма из Стэнфорда. Что Винчестеры делают, когда им больно? Потому что Сэм оставил охоту позади, и смог жить дальше. Смог не смотреть себе за спину, и не смотреть в каждый тёмный угол. Что Винчестеры делают, когда гибнет кто-то, кого они любят больше жизни? И теперь Сэм не может просто так кинуться в очередной, бессмысленный бой. Он не станет останавливаться в паршивых местах на ночь, не станет есть дерьмо из придорожных забегаловок, не станет рассеиваться на всех штатах разом, ведь ни один из них не является ему домом. Нет же. Теперь у него есть дом. У него есть куда вернуться. И есть та, кто его там ждёт. Осознание бьёт Дина со всей дури, не жалея и не щадя. — Ты ведь имеешь ввиду явно не... — Дин так и не договаривает. Не может. Его лицо искажается. Дину кажется, что внутри него что-то рушится карточным домиком, после порыва ветра. Он наваливается на спинку стула, будто ещё мгновение и он может упасть вовсе. Дин смотрит куда угодно, но не на Демона. Он знает, что увидит чужое злорадство. Тошнота поднимается к самому горлу. Демону и правда нравятся его изменения. Демон ликует, впитывая состояние своей жертвы. Дин бы удивился, узнав, что демоны всё же что-то испытывают. И испытывают они ох как мог, но их восприятие очень извращается со временем, проведенным в аду. И Демон в теле Беверли, смотря на методично разбивающегося Дина, не чувствует радости — это одно из тех чувств, что испытывать едва ли подвластно демону. Но ощущение явно схожее. Оно пляшет в груди чем-то интенсивным и колким. Демон не улыбается, но уголки губ его дёргаются. Прошло уже достаточно времени с того момента, как Дина похитили. Сэм уже давно на пути в Мистик, соврав что-то Джессике про важность его срочного отъезда. Была ли Джессика ещё в порядке? — Почему ты это вообще рассказываешь? — Дин поднимает глаза, пытаясь сфокусировать их на Демоне. Демон хмурится. Несколько секунд, что кажутся Дину вечностью, Демон думает. Губы Демона еле заметно шевелятся, будто он шепчет ответ настолько тихо, что Дин просто не в состоянии услышать. На деле же Демон просто не понимает, как Дин может спрашивать нечто подобное. Особенно теперь, когда есть нечто, ответы на что могут быть более интригующими. — Потому что это ничего не изменит, — Демон кивает со всей серьезностью. Это не просто шутка. И не насмешка. Демон хмурится сильнее, и спрашивает в ответ, словно впервые обдумав вероятность другого исхода: — Разве если ты будешь знать это, или даже Сэм, вы измените своим инстинктам? Демоны приложили не мало усилий, чтобы организовать это. И именно демонам нужно выманить Сэма из его уютной жизни. Значит им что-то нужно. Более того, им нужно что-то невероятно значащее для ада, что-то масштабное. И они это даже не скрывают. Не пытаются утаить. Не пытаются играть в тихую. Один из них вот так просто раскрывает всё их дерьмо, ни на мгновение не задумываясь о том, что всё может пойти не так. Потому что Демон прав — нет разницы, знает Дин их план, или нет. Всё всегда сведётся только к одному. Всё сведётся к предсказуемости. К мести. — Какого чёрта вы не можете оставить нас в покое? — Дин становится тише. Отчаяннее. Демон пожимает плечами. — Так нужно. Дин не хочет быть важным для ада больше всего на свете. И не хочет, чтобы важным для ада был Сэм. — Подружка Сэма и так сделала его пассивным, — почему-то огорчённо говорит Демон, словно это касается его лично. — А это ну о-очень не нравится кое-кому. Дин пытается проглотить стоящий ком в горле. Джессика не должна умирать, просто чтобы послужить инструментом для демонов — это нечестно. Она не должна умирать, просто чтобы разбить Сэма, и вынудить его ввязаться в очередное дерьмо, из которого он смог выбраться полгода назад. Смог, как думал сам. Дин никогда не видел Джессику, и всё, что он о ней знал было лишь тем, что о ней говорил Сэм. А говорил он не восторженно, не хвастаясь, не пытаясь выставить свои отношения как чёртов спасательный круг, спасший его из того образа жизни, что они всегда вели до этого. Нет. Всё было намного хуже. Сэм рассказывал о ней с тихой радостью. С неспешным, а оттого и неподдельным счастьем. Было в образе Джессики, в голове Сэма, нечто такое что Дин не испытывал никогда. Что-то настолько большее, настолько глубокое, что он даже не мог себе это вообразить. Погибла ли она уже? Мучается ли прямо сейчас? Сэм просто сказал, что она блондинка, и назвал её "невероятной". Дин тогда пошутил, фыркнул в динамик телефона, сказал: «Вы, девственники, такие эмоциональные» и рассмеялся в голос, когда Сэм послал его к чёрту. "Невероятная". В тот момент, Дин просто решил, что она такая же ботан, как и сам Сэм, но менее прыщавая нежели другие умные девчонки. Сэму ведь большего и не надо — лишь бы понимала его задротские штучки и не считала чудиком. Но Сэм был счастлив с ней. И его отношение с этой девушкой были так тесны, так поглощающи и крепки, что мешали грандиозным планам всего того ужаса, от которого Сэм, так и не смог сбежать до конца. Некоторые мосты просто невозможно сжечь. И эта неясная связь с черноглазыми была одной из таких. Джессика, наверное, и впрямь была невероятной. Одно лишь её существование, и то, каким рядом с ней становился Сэм, было достаточно, дабы помешать демонам. Но если это так, неужели нельзя это остановить? Дин не может дать Джессике погибнуть, если именно её смерть станет катализатором для Сэма. Если это запустит механизм, которым управляют гребаные, ублюдские твари. Остановить можно всё. Абсолютно всё. Но также всё имеет свою цену и свой вес. Всё, без исключений. — А если убить меня? — слова словно липнут к задней стенке горла, и Дину приходится их буквально вырывать вместе с кусками мяса. Демон сощуривает глаза. — Сэмми расстроится. Но эффект будет другим, — чуть медлит он с ответом. Дин кивает, пытается уложить всё это в своей голове. Сэм не станет мстить за него всю свою жизнь. Не станет таким, каким должен стать, чтобы это не значило. Дин кое-что обдумывает. Это... Вертится у него на кончике языка, и он не знает, хочет ли поскорее задать следующий вопрос, или больше никогда и ни о чём не спрашивать. Он вспоминает те слова Демона, когда тот упомянул его нового друга. От мысли о чёртово писателе становится тоскливо. Тянуще-жалко в груди. В голове тут же всплывает чужое лицо — а именно глаза. Синие, глубокие. Отражающие и небо, и море, и горизонт. Если бы его убили, Дин бы совершил очень много необдуманных поступков, даже знай, что делать этого не стоит. А Сэм совершит не просто нечто необдуманное, а нечто фундаментальное. Нечто, пытаться воссоздать что Дину кажется абсолютно невозможно. Уж слишком больно от этого становится. Дин не уверен, что смог бы принять своего брата монстром. А сейчас кажется, что именно это с ним и произойдёт, если он даст Джессике погибнуть. Можно ли считать, что Сэм ставит девушку, которую встретил полгода назад, выше своего брата? От этого, всего на какой-то миг, становится даже обидно. Но следом тут же приходит стыд. Дин сейчас не меряется своей важностью в жизни Сэма. Дин сейчас совершает самую большую ошибку за всю свою жизнь. Его новый друг писатель назвал бы это "глупостью". Мягкая улыбка почти появляется на лице у Дина, но она тут же разрушается о реальность происходящего. Нет, это уже не поблажливая "глупость". Это кое-что хуже. Холод стягивает Дину всё туловище. Он отбрасывает все свои тщетные попытки ослабить путы на кистях. Запястье ноют и пронзает болью, стоит ими хоть немного шевельнуть. Бесполезно. Это было бесполезно с самого начала, и глубоко внутри себя Дин это прекрасно осознавал. Но в какой-то момент, ему даже начало казаться, что выход есть. Жаль, что это был всего лишь самообман. — А что, если я... — Дин не слышит самого себя. И это к лучшему. Он ни за что не простит себе это. — Предложу сделку? Демон медленно поднимается с дивана. Делает шаг ближе, замирает. Всматривается в лицо Дина таким пристальным взглядом, что могло бы стать дурно. Но ему плохо уже. Дин Винчестер собирается продать душу за девушку своего брата. За всего лишь жалкую попытку уберечь Сэмми, от грядущей неизвестности. — Продолжай, Винчестер, — шёпот голосом Беверли почти успокаивает. Дин закрывает глаза. И всего на мгновение пытается представить, что всё это лишь игра. **** Горечь сигареты так и остаётся на языке. Она неприятно оседает на моих вкусовых рецепторах, и мне кажется это вообще единственное, что я смогу ощущать во рту следующие несколько дней. Хотя... Наверное, это уже не так важно. Эти три минуты, что я затягивался снова и снова, пусть мне и хотелось выкинуть сигарету уже через секунду, я набрался смелости. Я... В конце концов, я значу так много, что никакой иной шаг в моей жизни не является жизненно важным. Всё будет хорошо. Понятия "плохо" не существует. Всё это относительно. Я выуживаю из кармана телефон. Раскладываю его, и быстро нажимаю на нужные кнопки, даже не перейдя в контакты, а вот так, набираю номер по памяти. Мой взгляд всего на мгновение падает на руку, которой я держу сотовый. Все те мелкие царапины и порезы, что я намеренно пытался нанести себе, зарыв ладони в пески и ракушки моря этой ночью, вдруг исчезли. Их не было сейчас, будто и никогда до этого. Любое членовредительство было принято считать грехом. Как минимум, так нам рассказывали в приюте Святой Марии. Сигареты и алкоголь были под запретом у самых праведных людей по той же причине — ведь они извращали душу тем, что кривили тело. Чем больше мы, люди, наносим себе вред физический, тем сильнее эти раны отражаются на нас внутри. По этой же причине пороком есть и убийства и кража, и любые другие злодеяния — поддаваясь аморальничеству, человек забывает о любой нравственности. Ночью я поддался греху, и не скрывал это. Наоборот, мои израненные ладони должны были быть открыты для каждого, кто мог бы на них взглянуть и узреть тот акт моей слабости, моего неверия. Но мне почему-то воздалось. Я заставил себя отмереть, и вернуться к тому, чем был занят до этого. Это даже было ожидаемо. Это было чудо, как в доказательство. Я нажимаю последнюю цифру номера, и подношу телефон к уху. Первые пару секунд тишина, а потом раздается первое, протяжное "Пи-ип". В тишине вечерней улице нет ни моего сердцебиения, ни дыхания. Только гудки телефона. Мгновение. А если она не возьмёт? Скорее всего, она поняла, что заслуживает намного лучшего. Она поняла, каким я был несправедлив по отношению к ней, и больше не готова это терпеть. Возможно, мой контакт уже был в чёрном списке, и меня вот-вот перекинет на голосовую почту. Второе. Это будет даже лучше. Я услышу несколько её фраз, записанных заранее, где она вежливо просит "оставить своё сообщение после голосового сигнала", и после короткого, нервного но от того неповторимого смеха, я скажу ей пару слов. А далее только ей решать — слушать их или нет. Чтобы мне сказать? Для начала, хватило бы искреннего, ничего не пытающегося приуменьшить, извинения. Трет... — Алло? Я резко выдыхаю, согнувшись пополам. — Амелия, — мой голос чужой, неузнаваемый мною. — Кто это? — настороженная, недоверчивая. Амелия звучит грубо, говорит с неприязнью. — Это я, — и, тут же осознав, что по "я" невозможно понять кто говорит, я произношу: — Это Джимми Новак. Тишина. А потом судорожный вздох: — Джимми?... О боже, это правда ты? Становится мягко. Её голос выравнивается, перестает оттенять настороженностью. На том конце провода остаётся только Амелия — молодая девушку, парень которой вдруг пропал. А она абсолютно не злилась на него, когда он вдруг объявился. Должно быть, это очень много говорило о ней. — Да, правда, — я зачем-то начинаю говорить тише. — Я... — Почему ты меня бросил? Джимми, что... Что я сделала не так? Я думала... Я морщусь. Я не могу это слышать на физическом уровне. Не могу ей позволить произнести вслух ещё хоть что-то. Да, я исчез. Да, вдруг пропал из её жизни, и это выглядело как побег. Но им он не был. И если она об этом не узнает сейчас же, а с промедлением хоть в секунду, то это станет концом. — Извини. — обрываю я. — Я не должен был пропадать, я знаю. Это было неприемлемо. — О Господи... — теперь же перебивает она. Её голос дрожит также, как и мой. — Я знаю, что извинениями ничего не изменить, но пока я могу дать только это. Я всё исправлю, я клянусь тебе своим сердцем, Амелия. Оно принадлежит только тебе, и об этом я тоже клянусь. — это было самым честным обещанием, что я давал. И я его сдержу. Его и все те, что мне ещё предстоит сказать. И я говорю их также открыто как и до этого. — Я вскоре вернусь и объясню своё поведение. Ты сможешь меня простить и выслушать? Из трубки доносится тихий всхлип, и я могу представить её так живо, словно она стоит около меня. Она конечно же горбится, конечно же зажимает рот ладонью, и кривит губы, сцепив их вместе. Я так не хочу знать, что в её глазах стоят слёзы. —Ты самый важный человек за всю мою жизнь, — всё это льется из меня размеренно, со странным спокойствием. Я будто успокаиваю ребёнка. — Я никого не любил так, как тебя. И я ни с кем не чувствовал себя таким любимым, как с тобой. Нежность разит от каждого слога во всех словах. И это не просто слова, сказанные на показ. Сказанные, для пафоса. Да никакого пафоса я никогда не имел. Я просто осознаю, что не испытывал такой безукоризненной любви ни разу до этого. Чтобы признаться в чувствах, оказывается, нужно просто дать возможность говорить душе а не рту. Лишь тогда в этом признании будет смысл. Она снова всхлипывает. Её громкое дыхание вообще единственное, что можно услышать из динамика. И я плачу вместе с ней. Я плачу от прямоты, от того, что мне не нужно притворяться тем, кем я не являюсь. Слёзы текут по моему лицу, как и чуть менее суток назад, но по абсолютно другой причине. Я раскаиваюсь не перед богом, а перед своей женщиной. И это куда честнее. Куда чище и очищающе. — Амелия, пожалуйста, скажи что-нибудь, — буквально молю я. Услышать бы хоть слово от неё. Хоть что-то. Да пусть она пошлет меня, я буду благодарен ей за это. — О Господи... — в очередной раз упоминает она бога, а после едва слышно вздыхает: — Я волновалась. Я сжимаю телефон сильнее. Зажмурив глаза, я начинаю улыбаться. Она могла бы сказать всё, что угодно. Она могла бы крепко выругаться, или скинуть трубку. Но заставив звучать свой голос более стойко, она не сказала ничего кроме того, что беспокоилась. — Прости за это, — осознание, что я люблю самую прекрасную из всех, зарождается в моей груди и расширяется на подобии чёрной дыры, затягивая меня всего. Я вспоминаю, что должен ответить: — Со мной всё в порядке. — Джимми... — вздыхает она в который раз. — Джимми, где ты есть? Я... Я звонила тебе на работу, но никто из твоих коллег не в курсе, и... И я говорила с тем твоим коллегой, я думала вы друзья, но он тоже не знал. Джимми, что произошло? Я держу паузу в какую-то жалкую секунду. — Всё хорошо. Амелия набирает много воздуха, словно желая вот-вот разразиться ещё одной беглой тирадой о том, как она волновалась. И что она пыталась сделать, чтобы меня найти. Но услышав моё «Всё хорошо», такое банальное, но такое обхватывающее всё происходящее, она замолкает на мгновение. А потом начинает смеяться. — Джимми Новак, ты... Ты полон тайн. И я начинаю смеяться вместе с ней. — И я расскажу тебе их все, когда вернусь, — сквозь смех говорю я. — Просто знай, что я люблю тебя. Просто знай, что я бы ни за что не кинул тебя, и я бы не... — Джимми, ты... — Я снова вижу живую картину. Я уверен, что прямо сейчас она неодобрительно, пусть и улыбаясь во весь рот как самый счастливый человек на земле, качает головой. — Я тебя люблю. Из моей груди рвется смешок. Из глаз снова брызнуло несколько слёз — облегчённых. Безмятежных. — Я должен... — Не уходи сейчас, — тут же говорит Амелия, предвидев что я скажу дальше. Её голос ломается. — Пожалуйста, Джимми, не уходи прямо сейчас. Ещё минута. Скажи, что происходит, хотя бы коротко? Я не могу ей сказать всю правду. Только её часть. — Я вернусь к тебе, мне просто нужно кое-что сделать. Мне нужно помочь кое-кому очень близкому, понимаешь? Это очень важно. Я опять улыбаюсь, но более мягко. Мне нужно попрощаться. А для прощаний не подходят усмешки. — Я очень много чего осознал, Амелия. — Я сглатываю. — Я много чего переосмыслил и теперь понимаю больше, чем понимал до этого. Ты невероятная, Амелия. Мы с тобой скоро увидимся. Амелия не успевает ничего сказать, когда я сбрасываю звонок. Я смотрю на телефон в своей руке, а после перевожу взгляд на небо, запрокинув голову. Ночная темень окутывает меня, звёзды или луну не видно по той же причине, по которой их не было прошлой ночью. Тучи. Откуда-то далеко, через целые улицы, доносится звук праздника. Я должен был сделать это ещё днём, только очнувшись в ванной. Последнее, что проносится в моих мыслях, характеризует меня как человека. Это расставляет все мои приоритеты. Я вдруг понимаю, как я ненавижу своего отца, и мне абсолютно не совестно за это. Я вдруг начинаю горевать о своей начальной нерешительности по отношению к любимой женщине, которой я причинил боль, пусть и не желая. Я вдруг понимаю, что готов сделать очень многое ради Дина Винчестера. Отношение к нему у меня очень тёплое. Любящее. В его глазах я видел то, чего не должно было там оказаться. В его взгляде мелькала та сущность, что может и никогда не выбраться на свет, если я просто протяну ему руку, схвачу, и помогу выбраться. Я не хочу, чтобы Дин страдал. Я люблю его — пусть это и не означает любить так, как я люблю Амелию. Я люблю его как товарища, которым нам, как оказалось, никогда и не светило стать. Ну ничего. Может, нам удастся остаться друзьями, когда это закончится, и я вернусь в Оклахому. От меня требуется всего нечего. Оторваться от тела... Оторваться от всего земного шара... Я был бы не против отправиться за горизонт или даже остаться там — если потребуется, если это гарантирует безопасность для Амелии или для Дина. Я закрываю глаза, моё сердце бешено бьётся. Я боюсь, что если заговорю шепотом, то ничего не произойдёт. Поэтому я говорю громко, чтобы точно быть услышанным: — Я разрешаю тебе использовать моё тело, Кастиэль. Даже через закрытые веки, я вижу свет, спускающийся столбом прямо на меня с небес. Яркий свечение обволакивает меня всего, и я перестаю что-либо чувствовать или слышать. Моё сознание должно отправится туда, где нет горя или печали. Где будет тот же покой, что я чувствовал, когда отец на пляже давал мне скользкие апельсиновые дольки. Где будет то же умиротворение, что и в момент, когда голова Амелии лежала на моей голой груди, тихо посмеивалась, говоря, что у меня ровный пульс. Где будет то же принятие, что и тогда, когда мы с Дином спали в одной постели, не испытывая неловкости, стеснения, а его куртка висела на моём тренче, и правильность этого было единственным, о чём я мог думать. Я должен отправиться за горизонт — как всегда делал мой отец, в попытке писать. Но у меня, в отличие от него, точно выйдет. Я бы отдал многое, просто чтобы сказать ему однажды об этом в лицо. Я лишаюсь последних крупиц самоконтроля, передавая его тому, кому готов верой и правдой служить. За горизонтом — темнота.