За горизонт

29 октября, 2003 год. На берегу моря небрежно валяется дневник темно зелёного цвета. Возле него точно также брошена ручка — словно кто-то скинул с себя её и блокнот, и куда-то делся. Запись черными чернилами, на раскрытой странице сделана беглым, немного неразборчивым и скачущим по всей странице почерком: «...все 3 дня я прихожу на пляж с восходом солнца и ухожу когда становится совсем темно. После обеда мне всегда составляет компанию Дин, приходящий сюда сразу после работы, но всё, что он делает здесь — это ходит туда-сюда, заглядывает мне в ноутбук, мешает, напевает свою жуткую музыку, кидает камни в море и пытается вырезать фигурки из дерева ножом. Выходит так плохо, что я смеюсь в голос, а он рычит, чтобы я заткнулся. Я честно пытаюсь, но не всегда получается — и это не моя вина, а вина его изделий. Мы мало разговариваем, но, наверное, друзьям и не нужно много говорить. Я уверен, что при любых других обстоятельствах, мы с ним ни за что бы не подружились.» Несколько строк едва ли можно прочитать — они перекрыты рисунками, неприличие которых могла бы вызвать смешки разве что у школьников. Вся та страница была изрисована пенисами. А на фоне, на всё побережье, раздается злой крик: — Дин Винчестер, тебе что, тринадцать?! И ещё громче, немного запыханный от бега, разноситься смех другого человека: — А вот нечего гадости писать про меня! Дневник так и лежит, впитывая в себя запах моря и влагу земли, и, только лишь возможно, весёлое недовольство своего хозяина. **** И вот, я смотрю на ту злосчастную страницу вечером того же дня. Первый порыв — вырвать да выкинуть, в конце концов мне будет искренне стыдно, если кому-то (а особенно Моей женщине) выпадет возможность случайно наткнуться на подобное художество, среди всех других моих творческих записей. Я конечно всегда стеснялся рассказывать о своей книги, а показывать момент её разработки и вовсе ощущалось как раскрывать свою душу и выставлять напоказ самые ранимые её грани. Но Своей женщине я очень хотел показать это. Показать свою душу, сотканную из чернил и бумаги. Дин Винчестер немного подпортил мои планы — не спрашивая разрешения прочитав весь дневник, а после испоганив его похабщиной. Но единственное, что вызывает у меня эти рисунки уже сейчас — ребяческая улыбка. Я вздыхаю, понимая что ничего вырывать я не буду. Наоборот, будто в подстепку, я делаю очередную короткую запись и несколько раз вывожу её, делаю жирной и заметной. «У Дина Винчестера отличные фигурки из дерева.» Я знал, что Дин продолжил брать без спроса мой дневник. Может, эти мысли понравятся ему куда больше. **** 30 октября, 2003 год. В моём дневнике только недавно начало появляться не только то, что непосредственно касалось книги. Это было непривычно для меня — до этого я никогда не записывал свои мысли о окружающих меня событий, и я обходился лишь тем, что хотел бы видеть в своей истории. Но вместе с тем, это ощущалось как глоток горячего чая, посреди осенней сырости — ненавязчиво приятно. Но так мои записи начали путаться — вечерами, разбирая их за ноутбуком, я неожиданно натыкался на личные заметки, не касающихся писательства, и это немного сбивало с толку. Особенно после того вчерашнего случая — оказывается Дин решил испортить не только одну страницу, где я упоминал его, но и ещё несколько, абсолютно не связанных друг с другом. Я продолжал находить маленькие каракули по всему дневнику целую ночь. Ощущалось это как сомнительный поиск сокровищ. Где-то Дин даже задействовал фантазию, и вместо пенисов рисовал чёртиков. Один раз он даже написал слово — на полях большими буквами, окружённое восклицательными знаками, было "СКУКОТИЩЕ". Думаю, даже сегодня я всё ещё продолжу удивляться таким мелким "правкам". А возможно, даже через многие дни и недели, когда покину Мистик. В любом случае, такой способ сублимации чувств пришёлся мне по душе — речь именно о дословном переносе моих мыслей на бумагу. Ведь наблюдая за закатом, слыша колыхание слабых волн, держа которых раз руки в ледянющем море, мне нужно было заземлить это до чего-то простого и понятного. Не возвести чувство важности в груди, чтобы потом ещё несколько часов отходить от перевозбуждения и гиперчувствительности, а именно сохранить это маленькое нечто, что про себя я именовали счастьем. Речь была отчасти и в фотографиях (а я делаю их довольно часто, так что думаю пленка вот-вот закончится). Но также, дело было и в словах, которые я зафиксирую тут же, а потом, когда прочитаю их в серой и людной Оклахоме, то смогу воссоздать своё тогдашнее состояние. Пойму версию себя самого из прошлого. То, что я уже пришёл к такому выводу, значило что я понимаю будущую версию себя. — Я вчера говорил с Сэмом, — мы уже собирались уходить с пляжа, когда Дин заговорил. Погода стремительно ухудшалась — слабый дождь становился сильнее с каждым мгновением. Я поспешно прятал вещи в сумку, которую всё-таки починил несколько дней назад. Дин стоял рядом, держа руки в карманах. Его голос был отстранённым, но даже так, в нём слышалось волнение. Дин не проявлял и десятой части того, что чувствовал по этому поводу. Это был его второй разговор с братом. Не знаю почему, но он рассказал мне об этом и в тот раз, и в этот. Чувствовал я себя превилигированным — вряд ли Дин мог бы поговорить о подобном с кем-либо другим в Мистик. — О, ну и как? В прошлый раз я узнал и имя брата Дина, и даже то, что он живёт с девушкой и это кажется серьезно. Я так и не понял, казалось ли это Сэму или самому Дину, но расспрашивать не стал. — У него всё хорошо, — я еле заметно хмыкаю. У Дина была странная привычка говорить так, будто его кто-то заставляет. Хотя это именно его инициатива. Хотя я ни разу не лез ему в душу, прежде чем он сам захочет этого. Тем временем дождь и впрямь стал невыносимым — всего несколько мгновение, и моё бежевое пальто стало грязного, мокрого цвета. Волосы прилипали к лицу. Я поморщился, когда несколько больших капель упали мне на лицо, после того как я буквально на мгновение поднял голову к небу. — Зовёт к себе, — продолжил Дин. Мы быстрым шагом уходим с пляжа. Нам не нужно обозначивать наш путь в голос — дом Тима ближе, чем дом Ларри. Дин не возражает, когда я заворачиваю в ту сторону, которая ведёт ко мне. Он просто идёт следом, пытаясь подобрать слова, из-за чего каждая его фраза является обрывом предыдущей. Эта манера настолько показательна, что я невольно пытаюсь не забыть о ней, дабы вписать какому-нибудь своему персонажу. Уж слишком ярко это демонстрирует неуверенность. — Ну и что ты думаешь? — Поеду, — тут же отвечает он, едва ли не наступая на мои слова своими же. Было в этой детали что-то нетерпеливое. Что-то трепетно-важное для Дина. Что-то, что никто другой ни за чтобы не смог понять — это нужно чувствовать. Этим нужно жить. — Мы говорили именно о том, чтобы я приехал надолго, понимаешь? Найти там работу и подобное дерьмо. Я киваю. Мне не нужно ничего говорить — я уже дал Дину возможность высказаться. Именно этим он и занимается прямо сейчас. Я также заметил за ним такую тенденцию, что мне вообще необязательно поддерживать диалог. Я могу согласно кивать и вставлять короткое "Да" или "Ага" чтобы он продолжал. Самое главное дать Дину этот зелёный свет. И тогда он может вообще не затыкаться. Я был не против. Быть слушателем мне всегда нравилось намного больше, чем тем, кто говорит. — Дохера отсюда ехать конечно, несколько дней в дороге — и это если без остановок, но, чёрт возьми, я за этим засранцем правда скучаю. Думаю, если я всё-таки приеду в Стэнфорд, то закончу со всем этим дерьмом. Сэм тоже это понимает, иначе не звал бы. — Дин усмехается. Я не совсем понимаю, что имеет ввиду Дин, но не решаюсь его перебить. Должно быть, Дин подразумевает "ездить по захудалым городкам, работая как проклятый за гроши". По крайней мере это первое, что приходит мне в голову. — Вот только... Ну, знаешь. Джессика вряд ли будет от меня в восторге. То есть, конечно, девчонки по мне тащатся, но не в контексте: «У нас на диване живёт брат моего парня, поэтому на то, чтобы покувыркаться у нас есть десять минут, пока он в магазине». Дин глухо смеётся, но ничего кроме плохо скрытого беспокойства в его смехе нет. Вздохнув, Дин наконец-то замолчал. Я приподнимаю бровь. Я должен что-то сказать и я говорю самое банальное из всего, что мог бы. А всё потому что оно будет самым честным. — Думаю, в этом Джессика будет винить Сэма а не тебя. — Я смотрю на Дина, и тот немного замедляет шаг. Я кладу руку ему на его плечо, но быстро убираю её. — Расслабься. Это твой брат. Он не предлагал бы тебе приехать, если бы не хотел этого. Дин смотрит себе под ноги. Мы доходим почти до центра города. До Тима остаётся только миновать почту и подняться вверх по склону. — Наверное, я уеду в воскресенье. — я снова смотрю на Дина, на его профиль. Его волосы такие же мокрые, как и мои. Он хмурится, когда говорит, идя на какую-то сделку с самим собой. — Автобус идёт до Монтока, а там я уже найду транспорт до Стэнфорда. Придется делать чёрт знает сколько пересадок. Дин усмехается. Его хмурые брови разглаживаются. Он знает, когда и куда идут автобусы в это воскресенье из Мистик. Я улыбаюсь. Почему-то я чувствую неясную мне гордость за Дина. Радость. Мне нравится знать как факт, что Дин Винчестер в порядке. Я собираюсь что-нибудь сказать, но не успеваю, когда с боку раздается настойчивое мяуканье. Всего на мгновение я вдруг путаю этот звук с раскатом грома — поблизости, как мне казалось секунду назад, никого не было. Все животные, как и люди, поспешно спрятались под любым навесом, избегая дождя. Но как оказывается не все. Позади нас с Дином, возле одного из домов сидел никто другой как кошка Тима. Мокрая, грязная в чём только можно, её взгляд прямой и решительный. Смотрит она на Дина. Мы с Дином, остановившись, переглянулись. — Чёрт бы тебя взял, Гарфилд, — удивлённо заключает Дин. Я фыркаю от этого прозвища. Для нас с Дином, дом Тима относительно близко. Но для кошки... Странно, что она оказалась в городе. Хотя, для меня пару недель назад было странным тот факт, что кошка вообще гуляет на улице. Кошка встаёт с места и труситься. От неё разлетаются брызги воды, но ей самой это мало помогает — льёт как из ведра. В данный момент, весь Мистик кажется огромной лужей, из-за многочисленных неровностях на дороге. — Беги домой, дура, — махает рукой ей Дин, пытаясь призвать её к действую. Но кошка, вместо того чтобы испугаться резкого движения просто подходит к нему ближе. Её хвост высоко поднят, смотрит она на него не моргая. Я не могу охарактеризовать её поведение. Кажется, будто она в любой момент может наброситься на Дина в атаке, или потерется головой о его ногу. — Дин, бери её и идём уже. — наконец говорю я, промокший до нитки. Я периодически кидаю беспокойные взгляды на сумку, в страхе что ноутбук или дневник могут пострадать от воды. Моё волнение не безосновательно. Дин пожимает плечами. Он делает быстрый шаг к кошке и берёт её на руки одним резким движением, не давая ей ни малейшей возможности на побег. От неожиданности она слабо мяукает, начинает изворачиваться своим гибким, маленьким телом. Пару мгновений она пытается вырваться из хватки Дина, и тот тихо ругается, сильнее прижимая кошку к себе, не заботясь о чистоте своей одежды. В конце концов, и кошка и Дин были одинаково мокрыми. Возможно, даже одинаково грязными. Я прячу свою улыбку от этой мысли. Больше кошка не противиться, полностью смирившись со своей участью. Какова вероятность, что она понимает с каким рвением мы ей помогаем? Пока я обдумываю эту персонификацию, мы доходим до почты. Из-за угла, в небольшом пространстве между двумя зданиями, доносятся несколько разных голосов. А ещё несколько типов смеха — один смех искренний, громкий, грубый, а другой высокий и звонкий. Натянутый. Ладно, я преувеличил, когда подумал что дождь может разогнать с улицы абсолютно всех. Как только я смирился с тем, что моё обобщение вышло не самым удачным, я начал замечать и нескольких прохожих, и одинокую женщину идущую на той стороне улицы быстрым но ещё не торопливым шагом, и даже двух стариков, которые стояли на веранде одной сувенирной лавке, активно жестикулируя в разговоре друг с другом. Я слабо улыбнулся, и пробормотал себе под нос: — Хорошо, что я не врач. Мои диагнозы, пусть и всему обществу, до безобразия паршивы. Наверное, стоило сказать это по-настоящему вслух. Так, чтобы Дин услышал и посмеялся, а после похлопал меня по плечу и назвал меня умником. Хотя, для такой реакции я должен был сначала озвучить другие слова... — ...порождение тьмы! Не обращая внимания на происходящее в той подворотне, меня удивило то, что я услышал. Эти слова были громче, яростнее и отчаяннее. До этого желая просто пройти мимо и как можно скорее оказаться в доме, я кинул встревоженный взгляд в тот переулок. Я чуть сильнее сжимаю свою сумку, прямо как тогда на судне Ларри, когда встретил Дина. — ...воняло серой! И его глаза были черными! Это был сам дьявол! Но Дин, даже до всего этого, спешил однозначно меньше. А уж теперь и подавно. Его шаг замедляется, и я вижу, что и взгляд его прикован к тому тупику, где стоят мусорные баки а возле них группа из трёх подростков и одного мужчины старшего возраста. Одежда его оборванная, выжженного старостью и рассеянными лучами солнца серо-коричневого цвета. Небритое лицо искажено от гнева, а может, от чего-то ещё более глубокого. От того чувства, которому стоит прийти лишь единожды, чтобы поселиться в голове и душе навсегда. От того, что предупреждает нас о опасности, оберегает о глупости, и вселяет безнадежную и беспросветную тревогу. Это был неподдельный ужас. Глаза бездомного широко распахнуты, рот приоткрыт, подбородок трясётся, будто мужчина всё хочет продолжить говорить, но никак не может отдать нужную команду своему телу. Его руки вскинуты, будто в попытке дотянуться до одного из подростков — того, кто стоит к бездомному ближе всего. Тот, чей грубый смех за всё это время так и не прекратился. Этого бездомного я уже видел минимум три раза за всё моё пребывание в Мистик. Говоря честно, я не был до конца уверен, был он бездомным или просто алкоголиком, но во все те разы он вусмерть пьян рылся в помойке. Единожды, когда я проходил мимо он окрикнул меня и просил милостыню. В Оклахоме таких людей было полно — целое метро из попрошаек и цыган. Я никогда не давал им денег — просто сжимал сумку крепче, и быстро миновал их, стыдливо отведя взгляд, словно моя набожность, честность и праведность рухнет в крах от игнорирования. Но я продолжал игнорировать. А здесь... Этот человек — единственный, кто выглядел таким образом, и просил мелочь у проходящих возле него людей в Мистик. В тот раз я протянул этому мужчине пятёрку, под развязную благодарность хриплым и в раз повеселевшим голосом. Тогда я и решил, что, возможно, второй вариант (вариант с тем, что мужчина бездомный) всё же был первым. Я не смел осуждать. Но также и смел сторониться. Как на смел сторониться тогда, так не могу и сейчас. Я замираю, прикованный чувством вины и жалости к асфальту. Дина тоже что-то удерживает на месте. Его взгляд направлен туда же, куда и мой. Он даже развернулся к подворотне всем своим корпусом. Я подхожу к нему ближе. — Что, прямо чёрными? — парень, на вид не старше шестнадцати, улыбается во весь рот. Он беспечно курит возле бездомного, перебивая чужую вонь перегара и нечистот никотиновым дымом. Это тот парень, которому правда забавно. — Да отстань ты уже от чудика! — чернокожая девушка примерно одинакового с ним возраста слабо толкает его. Но она вряд ли защищает бездомного, пытаясь прекратить издевательства над ним. Кажется, ей просто надоело стоять возле мусора и мокнуть. Компания ей тоже не нравится — смотрит она на мужчину с нескрываемым отвращением. Хотя и замечаю, что её голос такой же, как и второй смех, который сейчас уже утих — натянутый тетивой у лука. — Вы меня ещё послушаете! Вспомните что я говорил! Голос у мужчины севший, прокуренный и простуженный, все слова он проговаривает нечётко, с сильнейшим южным акцентом, так что компенсирует это громкостью. — А, точно. Люди с черными глазами это в наше время не редкость. — второй парень, до этого опирающийся плечом о стену так, что мы с Дином могли видеть только его спину, насмешливо фыркнул. Он говорил с сарказмом, пусть и очень серьезным тоном. — Эй, Редж, ты ведь веришь? — Конечно верю! Я думаю, это был ксеноморф из Чужого. Берегитесь, они уже добрались до нас! Трое молодых людей взрываются смехом. Два из них сливаются в один. Девушка смеётся по инерции, переводя взгляд с одного парня на другого, копируя их поведение и реакцию. Бездомный выглядит потерянным. Вот в один момент они все согласны с ним, а уже в другой в открытую смеются с него. Я чувствую себя свидетелем какого-то преступления. Будто при мене ограбили магазин, а я просто стою рядом, и даже не звоню полиции, полагаясь на окружающих. — Заняты чем-то весёлым?! — окликает их Дин. Действия Дина приносят слабое облегчение. Приятно знать, что я могу положиться на окружающих, и не звонить в полицию самостоятельно. От этой мысли меня тут же накрывает волна стыда, будто я показал своё гнилое нутро лишь фактом того, что не влез первым в разборки кучки подростков и "городского сумасшедшего". Странное чувство, учитывая что я знаю — внутри я не гадок и не отвратителен. Всего лишь трус. Молодые люди тут же оборачивается на нас. Точнее, на Дина, чье чувство справедливости горит огнём, отражаясь и на его позе, и на его выражении лица. Во всём этом есть что-то ещё. Что-то тревожное. Что-то, что заставляет Дина вцепиться руками в кошку, которую он до сих пор держит, до её утробного, предупреждающего рыка. Я наклоняю голову в сторону, обращая своё внимание обратно на людей в переулке. — Дин? — та девушка выходит вперёд, хмурится, удивлённо смотрит на него. — Что ты здесь делаешь? Тот парень, которого до этого назвали Реджем, подходит к ней ближе и приобнимает за плечи, собственническим жестом притягивает к себе. — Детка, ты его знаешь? Девочка оборачивается на своего парня, быстро отвечая ему: — Он работает вместе с моей тётей. Ах да... Тот вопрос, который интересовал меня в первые несколько дней пребывания здесь. Нет. Оказывается, все жители Мистик не были знакомы друг с другом лично. Дин ничего больше не говорит. Та тревожная черта, которую я заметил абсолютно случайно, возросла в нём. Он стал другим. Напряжённым и непреклонным. "Он работает вместе с моей тётей"... Неужели это и есть та сестра Беверли, про которую она рассказывала в баре? Неужели эта девушка, которая не стеснялась унижать убежденного, и явно напуганного чем-то человека вместе с дурной компанией, была сестрой такой честной и добродушной женщины как Бев? — Идём, Редж, — снова говорит девушка, сжимает его руку на своем плече, и тянет за собой. Она вместе с "Реджем" и тем парнем, имя которого никто не произнёс, быстро прошли мимо Дина, и завернули за ближайший поворот, лишь бы скрыться. "Редж", проходя возле Дина, намерено кинул свою недокуренную сигарету ему под ноги. Бездомный что-то шептал. Он медленными и шаткими шагами тоже брел в нашу сторону. Бормотал он себе под нос безумно, немного пугающе. Его глаза были серыми, блеклыми — пропитые алкоголем, стеклянные от лёгкого сумасшествия. Нехорошие. — Глупые дети не понимают. Ничего они не понимают, — крехтел он. Чем ближе он подходит, тем сильнее становится запах мусора, мочи и вони немытого тела. Как бы мне не было неприятно находится относительно недалеко от этого человека, я придушиваю любые порывы выказать это хоть как-то — жестом или мимикой. — Что ты видел? — спрашивает Дин, не заботясь грубо он звучит или нет. — Никто не понимает... — мужчина, кажется, вообще перестает обращать внимание на что либо. Пусть и движется он медленно, но становится понятно, что намеревается он просто напросто уйти. — Что ты видел?! — Дин подходит к нему вплотную. Бездомный наконец-то задирает голову, смотрит прямо Дину в лицо. Кошка всё это время не издает ни звука, будто не волнует её ни запах, ни разговор на повышенных тонах, ни продолжающийся дождь, от которого мы с Дином хотели её уберечь, но наоборот, продлили пребыванием под ним. Последний пункт меня тоже перестал волновать. Казалось, я просто напросто забыл о нём. — Человек с чёрными глазами, — мужчина наконец-то начинает говорить. Тон его раздраженный но быстро меняется на другой. На помешательский. Он поднял дрожащие руки на уровень своей головы, и поднёс к своему лицу, закрывая его. Страх. Ему было страшно об этом говорить впервые, а потом его вдруг высмеяли. И сейчас ему приходится всё это повторять вновь, не зная, услышит ли он смех после своих слов. Но как бы там не было, страх никуда не делся. Руки у него дрожат. Как и голос. — Дьявол сказал, что... Что апокалипсис близок, дьявол... Мужчина отнял руки от лица. Его взгляд опустился на кошку в руках Дина. Лицо вытянуло, рот широко раскрылся, будто мужчине не хватало воздуха. Набрав полные лёгкие кислорода он вдруг закричал не своим голосом: — Отродье! Это то отродье! Мужчина попытался толкнуть Дина, но тот легко увернулся. Я наблюдал за разворачивающейся сценой с полным непониманием. Кошка начала злобно шипеть на бездомного, и прижиматься к Дину. — Куда этот человек ушел?! Где он?! — перекрикивал его Дин, отходя назад или в сторону. Но бездомный больше не отвечал, будто и не слышал никаких вопросов. Всё его внимание сосредоточилось на том, чтобы тянуть руки к кошке. Каждый раз, когда он был в каких-то паре сантиметров от шерсти животного, он сам же и одергивал руки, прижимал к груди на несколько секунд словно поранившись, словно боялся и впрямь дотронуться до неё. Бездомный продолжал истошно кричать во всё горло: — Отродье! Убей её! Убей! Дин вдруг развернулся. Не говоря мне ни слово, он пронесся возле меня вихрем, и продолжил путь к дому Тима, словно ничего не происходило. Я несколько секунд смотрел ему в спину, быстро моргая. Чужой визг почти оглушал, и я всё же позволил проявить неуважение — поморщится. В последний раз посмотрев на бездомного, я быстрыми шагами догнал Дина, чей темп ускорился так, будто зависел от его гнева. А Дин злился. И это тоже было так легко прочитать на его лице, что его образ в моей голове становится карикатурным и упрощённым. Сведённые вместе брови, скованные плечи, прямая как палка спина и сжатая челюсть. Как же легко было бы рисовать мультики с таким персонажем — с хорошей, детской и наивной моралью. Наверное, только детскую и наивную мораль можно назвать хорошей. — Что это было? — я спросил это лишь когда мы подходили к дому. Дин не смотрел на меня. — Просто псих, которому что-то почудилось. Я недоверчиво вскинул бровь. Почему Дина так заинтересовали бредни этого бездомного? Почему он тут же ему поверил? А он поверил, я это знал, но никак доказать конечно же не мог. Дин просто принял слова того мужчины за чистую монету, сразу же переходя в оборонительную позицию. Сразу же пытаясь узнать, куда делся "человек с чёрными глазами". Что всё это значит? Неужели это как-то связано с тем домиком в лесу, с окровавленным мачете, и "семейным бизнесом"? Как только мы зашли в дом, я тут же выкрутил батарею на кухне на максимум, и кинул на неё своё пальто. Мне казалось, что Тим ненавидел, когда в его доме было тепло, предпочитая холод и сырость, словно репиилия. Но я не заботился об этом сейчас — единственное, что меня правда волновало, это благополучие моего ноутбука и собственное здоровье. Дин отпустил кошку. Я хотел было сказать ему, дабы он этого не делал — она ведь в ту же секунду побежит пачкать весь дом, но не успел сказать и слова. А она, на моё удивление, не сделала ничего подобного. Спокойно прошлась по прихожей, завернула на кухню, и прыгнула на стул, где свернулась калачиком, наблюдая за ними внимательным взглядом. Дин повесил свою куртку на спинку стула. Он провёл рукой по волосам, пытаясь хоть как-то придать им приличный вид. Я тяжело вздохнул. — Поставлю чай. Вскоре мы уже сидели за столом. Всё такие же мокрые, в уличной одежде, которая высыхала на нас, с двумя самыми большими, переполненными кипятком кружками, которые я нашел в доме Тима, перед нами. Я запустил ноутбук, собираясь перенести некоторые записи и написать то, что так и не смог написать на пляже из-за дождя. Дин не возражал — все эти три минуты он всё возился с кружкой, то прижимая к ней ладони, и тихо ругаясь ведь, оказывается, чай горячий, то и вовсе пытаясь немного отпить, будто в этом есть хоть малейшая логика. Словно оппекая руки о чашку, Дин не мог прийти к выводу, что точно также оппечет и слизистую рта. Я не стал это комментировать, занявшись работой. Прошло ещё несколько минут, прежде чем Дин поднялся со своего стула. Я не обращал особого внимания на его перемещение, но боковым зрением знал, то он пошёл на кухню. Так и было. Это подтвердил звук открывающегося холодильника. — Мои продукты с левой стороны, — сказал я, не отвлекаясь от работы, недовольно поглядывая на размокшие страницы дневника. Я опять тяжело вздохнул. Ну ничего, в такой неряшливости тоже был какой-то шарм. Даже некая загадочность. Особенно в той строчке, которую теперь даже я не мог прочесть, из-за расплывшихся чернил. — Есть, сэр, — проворчал Дин. Следующий звук, который доносся с кухни, был щелчок микроволновки. Ещё через минуту раздался протяжный писк. Я слабо нахмурился. На самом деле, я не помнил, оставались ли у меня те продукты, которые нужно было разогревать. Дин вернулся с тарелкой в руках. Я с удивлением смотрел на порцию мясного рагу, которое абсолютно точно не было куплено, или приготовлено мной. Дин сел обратно, напротив меня, и принялся есть как ни в чём не бывало. Я испытывал его долгим взглядом, и наконец, Дин поднял голову. Немного раздраженно, но с набитым рагу ртом, он произнес: — Что? Я сильнее нахмурился, и произнес неизменный факт: — Ты взял еду Тима. Дин пожал плечами и продолжил жевать, умудряясь при этом пусть и не четко, отвратительно чавкая, но говорить: — Я знаю. А мне что, тебя объедать надо было? Я закатил глаза и вернулся к ноутбуку, но теперь никак не мог сосредоточиться. — Знаешь, — Всё с таким же скептицизмом цокнул я языком, — Джессика всё же будет тебя ненавидеть. Я сказал это, просто чтобы сравнять нашу раздражительность. Но Дина это лишь позабавило, он ухмыльнулся: — Да разве можно ненавидеть такого очаровательного парня... Я закрыл ноутбук, снова наблюдая за тем, как Дин ест. Ел он неаккуратно, некрасиво. Я продолжил морщится, смотря на него. — Ты, между прочим, занимаешься тем же, чем и те подростки. — ...забираю надежду о здравом смысле у бомжа? Я заставил себя посчитать до пяти, прежде чем ответить. Один. Два. Три. Четыре. Пять. — Неуважительно относишься к старшим. От такого заявление Дин удивился. Он вдруг опустил вилку обратно на тарелку, и та звонко ударилась о керамику. — В смысле? Я, блин, голодный! А ты нихера нормального не ешь, я что, виноват в этом? — Дин смотрел на меня с чистым изумлением. — Невежливо без спроса есть в гостях. Особенно есть ту еду, что даже не принадлежит человеку, который тебя принимает. — Я несколько секунд молчал, а после ещё сильнее нахмурился, уловив другой смысл слов Дина. — Что ты имеешь ввиду под "ничего нормального"? Слева стоял мой йогурт. — Йогурт, серьезно? Я похож на фею-анорексичку? Я скрестил руки на груди, откидываясь на спинку стула. — А я, значит, похож? Дин свёл брови, и даже прекратил есть. Он наклонил голову, словно оценивая меня и затрудняясь с ответом. — Ну-у-у... — неуверенно протянул он. Вот ведь заноза. — Винчестер, если ты когда-нибудь заметишь, что тебя почему-то никогда не приглашает к себе, то не удивляйся, — медленно, четко и твердо произнося каждое слово, сказал я, неотрывно смотря на Винчестера, который вернулся к еде, от которой продолжал исходить жар после микроволновки. Дин ни секунды не думая над ответом, всё также не заботясь о еде во рту, фыркнул: — Ну конечно. Все эти злые языки просто не вынесут моей харизмы. — Ты хотел сказать твоего невежества. — Сучок. Следующее предложение я произнес побежденным тоном: — Твоё счастье, что я не привык вышвыривать щенят под ливень. — Какой ты сегодня щедрый, — покачал головой Дин, расплываясь в глуповатой "винчестерской" улыбке. Именно о этой улыбке шла речь, когда Дин говорил о собственной харизме. Да, тот ещё придурок, да, ради восстановления справедливости хочется сказать ему что-то едкое. Но только сказать в шутку а не всерьёз. И уж точно ничего не сделать. — А ты разбалованный, но, к сожалению, таким ты останешься изо дня в день. — Но ты же меня терпишь, — с прежней лёгкостью отзывается Дин. — Приходиться. — Ага. Но почему же? Наступает молчание, разрушающиеся только неспешным чавканьем. Когда я не отвечаю сиюминутно, а замираю, в ступоре от прямоты вопроса, Дин тоже останавливается. Смотрит на меня удивлённо раскрытыми глазами, словно испугавшись собственного вопроса. Мне почему-то перекрывает дыхания. Так неожиданно попав на запретную территорию наших взаимоотношений, мы оба не имели понятия как из неё выбраться. После того пьяного разговора у меня в комнате пару дней назад, между нами висел негласный запрет на обсуждение событий в лесу, на окровавленный мачете Дина, и на наши в раз превратившиеся головные боли, стоило нам сблизиться. — ...ради всего святого, не разговаривай когда ешь. — наконец-то смог я связать между собой пару слов. И, будто по команде, Дин тоже отмер, и продолжил есть. Я подтянул ноутбук ближе к себе и открыл его, разблокировав его нажатием на клавишу. Я сгорбился над монитором, словно пытаясь спрятаться за ним от Дина. Я смотрел на написанный мною текст во вкладке, и тяжело дышал. Моё сердце колотилось где-то в горле, то ли от гнева, то ли от... От... Я понятия не имел от чего ещё. И ведь правда, почему я терпел Дина? Наверное потому что... Потому что... Дин доел. Он поднялся из-за стола во второй раз, теперь чтобы отнести пустую тарелку обратно на кухню. — Помой за собой посуду, — крикнул я, продолжая делать очень увлеченный работой вид. На самом же деле я просто листал вкладку с главой книги, которую я сейчас дописывал, и немного бессмысленно бегал взглядом по собственным рядкам. Не знаю, что именно я пытался найти. Но я даже не перечитывал, так, лишь цеплялся за какие-то не связанные друг с другом слова, из разных абзацев, а иногда и вовсе из разных моментов главы. — Пф, заставить гостя мыть посуду? А ты не очень приветливый, как я вижу, — в тон мне ответил Дин. — Ты плохой гость, мне такие не нравятся. Таких я заставляю мыть посуду. — Я всё ещё листал главу. Вот мой солдат видит свою ненаглядную, вот ему сниться кошмар, вот он борется с желанием отстраниться от всех, кого больше всего любит, дабы уберечь, и ненароком не ранить. Вода на кухне всё-таки зажурчала. Какая-то совесть, пусть и лишь проблески, в Дина всё же была. Я самодовольно улыбнулся. — Фу, садист. — навесил на меня очередной ярлык Дин. — Не говори только что ты ещё спичку поджигаешь. А тех, кто не успевает до того, как она потухнет, ты заставляешь отжимается. — Мы не в казармах, если ты не заметил, — я на мгновение обернулся, чтобы кинуть это Дину, но замер на месте, не возвращаясь в изначальное положение. — А ты что, служил? Уж слишком много для деталей, характерных на военной службе, Дин смог уместить всего в одном предложении. — Отец служил, — пауза, а за ней смешок. — А я так, подслуживал. Ну знаешь, отдавал долг не родине а Джону Винчестеру. Я не видел Дина отсюда, лишь часть его спины и затылок. — Это многое объясняет. Дин закончил с посудой и появился в дверном проёме. — Да? И что же? Я пожал плечами, на мгновение задумался. Это объясняло и выправку Дина, и его вечную настороженность. Противоречие его натуры становилось невероятно прозрачным теперь, когда я знал о военном прошлом его отца. Как много о нас говорят наши родители. Наверное, о некоторых они и вовсе говорили всё. В конце концов я покачал головой, не найдя ничего, что могу сказать, не показавшись при этом уж слишком внимательным ко всем мелочам Дина Винчестера. А ведь моих мыслей и выводов о нём хватило бы на целый роман. — Да так, — неопределенно сказал я и вздохнул. — Просто к слову. Дин так и остаётся стоять на своём месте, скрестив на груди руки. На улице продолжает лить как из ведра, так что Дин вряд ли бы ушёл сейчас. Тем более, что я его не гнал. На лицо молодого, всего мгновение назад весёлого и задорного парня, вдруг легли тени. Сжатая челюсть, устремлённый в никуда взгляд. Нависшие брови. Я отвернулся к ноутбуку, экран которого успел выключиться. Мне не нравилось то, как за мгновение ока Дин мог менять всю атмосферу в помещении. Будто каждый атом, каждая малейшая частица в комнате, зависела именно от него. Таких людей, меняющих всё на своём пути, было не так уж и много. Как минимум я никогда не относил себя к такому типажу. Я скорее был склонен меняться и подстраиваться. Я был среднестатистическим выходцем из религиозного приюта, который ещё не покончил с собой. — Пойдешь завтра на ярмарку? Я даже не требовал ответа от Дина — он и так целыми днями был или на работе в мастерской (а иногда на судне Ларри), или же где-то в моём поле зрения. Мне это не льстило, мне самому нравилось быть в поле зрения Дина. А завтра, в честь Хэллоуина, в центре городка устраивали небольшую ярмарку. Напитки втридорога, жаренная уличная еда, подростки в костюмах. Должно было быть плохо, если приходить одному. Но а кто приходит на такие мероприятия один? — Вряд ли. Это было неожиданно. Я удивлённо нахмурился. — Почему? Какие-то планы? — Да, возможно. Расплывчатые ответы Дина не совпадали с характером моих прямых вопросов. — Я думал, раз ты уезжаешь уже в воскресенье, мы могли бы встретиться на ярмарке с Бев и Ларри. Дин медленными шагами пересёк столовую, останавливаясь напротив того стула, на котором сидел. Он несколько секунд смотрел на кошку, а потом и вовсе опустил взгляд на пол. Дин Винчестер не служил в армии. Но я был уверен — упади сейчас металлический столовый прибор на пол, и он бы тут же выхватил свой нож из-за пояса. — Пожалуй, я ещё немного задержусь в городе. Я нахмурился. Что это значит? Всего час назад, Дин с неуверенностью в правильности, но с совершенно желанным волнением, рассказывал мне о том, что его пригласил брат. И ведь всё было не формально, не "Когда-нибудь я съезжу в Стэнфорд". Планы Дина меньше часа назад были чёткими и предельно прямыми. Дин посмотрел расписание автобусов, и я был уверен — он знал не только день, когда автобус шел из Мистик, а и точное до минут время. Он был настроен на это, он выглядел нетерпеливо, когда говорил, пусть и пытался делать это расслабленно, немного небрежно — чтобы я, или кто-либо ещё, вдруг не решил как это для него важно. Да чёрт возьми, Дин Винчестер, пьяный и тоскливый, в моей комнате, потупив взгляд и отрывисто дыша, не произнёс в слух "Я никому не нужен" только потому что я уже это знал! Потому что он уже рассказал мне всё то, что не должны знать друг о друге случайные незнакомцы! Дин Винчестер был не нужен ни своему отцу, ни своей погибшей матери, ни своему брату, который смог возыметь счастливую жизнь а значит, в глазах Дина, тот больше не нуждался в нём! Что самое страшное в том вечере, так это когда в отрешенных и глубоких зелёных глазах Дина Винчестера я заметил, что и сам себе он был не нужен, вот и распылялся в этом убогом городке, где все новости сводятся к умалишённому бездомному и кучке локальных сплетен. А сейчас, будто забыв о всём том, что он поведал мне, о том, что он буквально распорол себе грудную клетку, дабы дать шанс хоть кому-то (буквально проходимцу, оказавшийся в нужном месте, в нужное время) посмотреть внутрь, Дин остаётся в Мистик? И нет, речь ведь не шла о том, чтобы отложить поездку к брату. Дин говорил так, будто отказался от этой идеи вовсе. И даётся ему это тяжело, болезненно. Но он отказывается. Я не знаю всех тонкостей его общения с Сэмом, но даже то малое, что мне уже было известно, с лёгкостью наводило на мысли в духе "всё или ничего". Но, примерно понимая Дина, я мог предположить что такие "условия" могли быть даже не у Сэма, а у него самого. Пусть и существовали они лишь ментально. Пустоши затягивают своими необязательствами, но здесь было другое. Дин получил открытое признание своей важности, получил возможность всё исправить и изменить, он получил золотой билет на шоколадную фабрику. Но вдруг скомкал золотую обёртку как фантик. — Глупости какие, — я покачал головой, смесь из разных чувств сдавливало мне грудную клетку, сжимая рёбра так, дабы те ломались вовнутрь. — Конечно же ты поедешь в воскресенье. Дин вскинул голову. Свысока, горделиво смотря на меня. Совершенно непреклонно и самодостаточно. — Не говори так, будто тебя это волнует, — жёстко оборвал он. Ему не требовалось моё одобрение, я ему был никем — я впервые так явно это ощущал. Мне нравилось называть нас друзьями, нравилось думать, что я нашёл своего книжного героя, нравилось представлять что-то совершенно несуразное каждый раз, когда головная боль выжигала мне глаза, а звон в ушах лопал барабанные перепонки. А всего одной фразой Дин разбивал каждый из тех терминов, которые я применял, характеризуя наши взаимодействия. Мы не были ни друзьями, ни героями мифа о Пигмалионе и Галатее. Но я продолжал волноваться. — Ты не можешь отказаться! Дин, я не понимаю. Что случилось за это время, что ты решил всё бросить? Дин тяжело вздохнул. Он провёл рукой по волосам, смотря на меня со злостью. Будто это я во всём виноват, хотя моя вина и заключалась лишь в том, что я заставлял Дина произносить вслух то, с чем он ещё мог смириться мысленно. — Да этот грёбаный Мистик, и вся округа проклята, — прохрипел он, тут же поморщившись, как от горечи. — Ни одно так второе, просто блять невозможные совпадения. Закончу с этим дерьмом и поеду в Стэнфорд. А я обязательно должен закончить, раз уж взялся. Я не понял ни слова, но кивнул. Я попытался зацепиться хоть за что-то связанное во всей этой смысловой цепочке. Что в Мистик происходит такого, что Дин никак не может уехать? Вряд ли речь идёт о мастерской, или о судне Ларри. Это было связано с той хижиной в лесу, откуда Дин вышел весь в крови — иначе и быть не может, ведь необъяснимые вещи всегда были переплетены друг с другом. Сможешь развязать одну из нитей, за ней потянутся и остальные. Осталось понять, за какую нитку я должен ухватиться. Я всё-таки попытался ответить, говоря также размыто, как и Дин, словно я правда знал о чём идёт речь: — Может, если здесь так много проблем, ты попросишь помощи у брата? Уверен, он всё поймёт, и не отмахнется, если это правда так важно, как ты говоришь... — Конечно это важно, чёрт возьми, — зарычал Дин. — Нет. Я не буду просить Сэма. Он уже от этого отказался, я... Я не имею права втягивать его. Не теперь, когда у него целая жизнь, друзья, девушка, даже сраный колледж. Дину было жаль. И Дину было совестно. И отказываться он не хотел. Всё это буквально кричало в Дине Винчестере через его злость и раздражительность. Я открыл было рот, чтобы спросить или уточнить хоть что-нибудь, как он вскинул руку, призывая к молчанию. — Никаких вопросов. Пожалуйста. Я разочарованно застонал, но в конечном счёте не стал сопротивляться. Мне бы хотелось узнать о происходящем, потому что прямо сейчас я чувствовал себя едва ли не слепым, лишенным возможности увидеть всю картину целиком, которую видел Дин. Мало ли что происходит в Мистик, в то время как я трачу дни и недели на свою книгу, беззаботное сидение на пляже, и свои мелкие беспокойства без поводу. Но посмотрев в глаза Дина, я в который раз, без каких-либо убеждений с его стороны, принял как аксиома — чтобы Дин Винчестер не делал, это не будет чем-то плохим. — Скажу сегодня Сэму, что я приеду чуть позже, чем он предполагал. Я опустил взгляд. Задумывался ли Дин, хотя бы раз, о том, как велика была моя веру во всё, что он говорил или делал? Потому что верил я до абсурда, до безобразия. И не то чтобы меня это бесило — по натуре я был склонен к доверчивости, к поиску правды и чести там, где другие бы даже не стали искать. Но сам факт собственного беспечного отношения к этой странной истории Дина меня обезоруживал. Но ничего. Я привык к этому состоянию. — Когда закончится ливень, я думал зайти к Беверли, — я окончательно закончил наш с Дином, не самый приятный, и уж точно не самый простой диалог. Я посмотрел на Дина уже не ища в нём тех ответов, которые он ни за чтобы мне не дал. И Дин, в свою очередь, немного расслабился от смены темы, слабая улыбка и лёгкий кивок головой, был эквивалентный благодарности. — А зачем? Решил развеяться перед женитьбой, а? — теперь же улыбка Дина стала бесстыжей. Я бы с радостью кинул в него что-нибудь со стола, но разбить чашку я был не готов. А ноутбук тем более. — Она как-то говорила, что я могу взять у неё термос. Холодает, а мне ехать одиннадцатого числа. Не хотелось бы заболеть прямо перед выездом. — Точно, твой термос не держит тепло, — вспоминал Дин тот вечер в баре, когда я и сказал про это. Он развел руками. — Ну, мне по пути. Бев недалёко от Ларри живёт, так что вместе пойдем в ту сторону после дождя. Каждый из нас вернулся к своему делу. Я продолжил редактировать книгу, сосредоточившись именно на этом, а Дин занимался чем-то своим — пил чай (сначала свой, а после и мой), сидел, откинувшись на стуле, постоянно ерзая и оглядываясь. В какой-то момент он и вовсе положил голову на сложенные на столе руки. Пальцами он настукивал лишь ему понятную мелодию. И в какой-то момент он вдруг успокоился. Задремал, наверное. Я мало обращал на него внимания, слишком влившись в монотонную, но приятную для меня работу. Через какое-то время, когда моя спина начала неприятно ныть, а взгляд стал расплывчатым, из-за долгого напряжения зрения от экрана, я ненадолго отвлекся. Зарядку для зрения знали все работники в редакции. Посмотреть на предмет рядом, посмотреть на самый далёкий предмет — на ветку за окном, на звезду на ночном небе, на камень, лежащий где-то на другой стороне улицы. Первое, что было возле меня, но не впритык, была кошка. Она сидела около Дина всё это время, но стоило мне посмотреть на неё, как она тут же повернулся всем корпусом ко мне. Я перевёл взгляд на окно. На крыше соседнего дома ходил туда-сюда ворон. Я снова посмотрел на кошку. И снова на ворона. И снова на кош... Я вздрогнул на месте, едва ли сдержав тихий возглас. Золотые глаза кошки, всего на несколько секунд, стали чёрными. И нет, не чёрными как "карие" при плохом освещении. А чёрные как абсолютная, беспросветная бездна. Я резко выдохнул весь кислород из своих лёгких, будто те больше не могли его удержать. Отчасти так оно и было. Кошка смотрела прямо мне в глаза. Уголки её пасти приоткрылись, показывая маленькие, но острые зубы. Это был не просто оскал, это было что-то иное. Моё сердце бешено колотилось, когда я вдруг почувствовал тот же ужас, что испытала Алиса, упав в кроличью нору и впервые повидав Чеширского кота. Ведь коты не могут улыбаться. А кошка Тима скалилась, выставляя свои клыки как предупреждение о нападении. Её иссиня чёрные, большие и круглые, глаза были направлены на меня. Я несколько раз поспешно моргнул, и когда опять глянул на это, то всё вдруг пропало. Кошка, словно удивившись моему поведению, наклонила голову на бок. Её золотая радужка глаз была точно такой же, как и всегда до этого. Я сделал медленной вдох, сильно хмурясь. Кошка мяукнула, и потеряв ко мне всякий интерес, отвернулась обратно к Дину. Я повернулся к окну, смотря на крышу соседнего дома. Ворон исчез. Я потратил несколько минут, чтобы упорядочить свои мысли, и кое-как но вернуться к работе. Но я не мог откинуть свербящее где-то в черепной коробке чувство мгновенного ужаса. Я был также напуган, как тот бездомный, утверждающий что видел человека с чёрными глазами. **** Дина я разбудил где-то час назад, и за это время мы толком ничего и не сделали. Справедливости ради, ничего и не нужно было делать. Поднявшись в мою комнату, я оставил там ноутбук и сумку. Дин два раза пошутил как сильно он хочет виски, будто его самого смешил тот вечер. Благо, после моего скептического взгляда Дин заткнулся. Я решил, что до конца поездки больше не буду пить — и так зачастил за эти пару недель. Вслух я об этом не сказал, но мир не держится только на словесных договорённостях. Дин подтвердил эту мысль, так и не предложив мне заскочить в бар, хотя я и видел в нём желание об этом обмолвиться. Дождь закончился. Сырость осталась. Напитанная водой земля превратилась в затягивающую ботинки грязь. На улице было темно и даже морозно, и я с сожалением подумал о том, что если температура за ночь опуститься до минуса, то банальное передвижение превратиться в настоящий квест. Ведь Мистик, сейчас ощущающийся как одна огромная лужа, завтра станет одной огромной и скользкой льдиной. Ту глупость с кошкой я постарался откинуть. Потому что до того момента, как мне это привиделось, я много сидел за ноутбуком. От этого же у меня болели глаза. А ещё в столовой у Тима было ужасное освещение, особенно в этот, конкретный день, когда и так мрачная погода не радовала солнцем. Да и сумерки опустились раньше, нежели обычно. Но забыть то мгновение я не мог, как бы не старался. Дина почему-то заинтересовали бредни бездомного. Почему же тогда я должен делать вид, будто ничего не видел? А вдруг это всё-таки важно? Бездомный, посмотрев на кошку в руках Дина, начал кричать и называть её отродьем. Не много ли совпадений? Мне не нравилась периодичность необъяснимых событий, в которые я попадал из раза в раз, так и не получил ни единого ответа. Но я так и не сказал Дину. Не смог даже сформулировать в голове то, как бы я это сказал, при этом не звуча до безобразия нелепо. Дин посмеётся, если я всё же упомяну это. Наверное, у Господа просто странное чувство юмора. А у столовой Тима кошмарная планировка. Но я всё-таки кидал на кошку быстрые взгляды, пытаясь не упустить из виду, если она вдруг... Станет иной, измениться. Животное, инстинктивно почувствовав моё недоверие, всё чаще провожала взглядом уже меня. Будто давая понять — не я контролирую ситуацию, и уж тем более не я слежу за ней. Это ещё раз подтвердилось, когда стоило мне приоткрыть входную дверь, кошка тут же выскочила наружу. — Паршивка, — прокомментировал Дин, мгновение наблюдая за тем, как маленькое тельце скрывается в темноте. Мы с Дином вышли из дома в девять вечера. Я искренне надеялся, что это не будет слишком поздним временем для Беверли, и она меня не выгонит. Мне почему-то начало казаться, что срок её предложения взять термос уже и вовсе истёк. Особенно учитывая то, что после наших "посиделок" в баре, мы больше не общались. Неприятное ощущение стыда медленно сжимало мне все мышцы. Наверное, не будь сейчас Дина возле меня, я бы и вовсе замер, несколько секунд решаясь идти к Бев или всё же не стоит. Я бы выбрал второй вариант. Да, определенно второй вариант. Я на секунду даже подумал, что стоит озвучить это и Дину. Сказать что-то вроде: «О, я передумал. Я вернусь к себе, встретимся если что на ярмарке», и позорно сбежать, одарив Дина одной из своих неловких, беглых улыбок. Этот порыв я сдержал. Я даже не был уверен, что Дин завтра будет на той самой ярмарке. Когда я начинал нервничать, и знал, что сейчас не лучшее для этого время, я пытался сосредоточиться на том, что я делаю прямо сейчас. «А что я делаю прямо сейчас?» Я иду плечо к плечу с Дином. «А что я вижу?» А вижу я относительно немного. Фонари в Мистик работали странным образом — примерно один через один. Один горит, второй нет. И так все. Но даже в приглушённом, фонарном свете, подходя к нужному дому, — дому, прямо у сувенирной лавке, витрина которого забита хламом, никак не относящийся к Мистик, — можно было увидеть как открывается дверь. А ещё можно увидеть как быстро идёт невысокая фигура, кутающаяся в тёплое пальто, и опуская голову, словно если сжавшись и сведя плечи, силуэт этого человека может и вовсе стать невидимым. Дверь захлопывается так громко, что звук напоминает пушечный выстрел. Я морщусь, смотрю на того кто вышел из дома Беверли. Не она ли это? Нет, не она. Сара быстро спустилась по двум ступеням веранды своего дома, буквально спрыгнув с них. Я остановился, а следом и Дин, буквально в нескольких шагах от девушки. Наконец подняв голову, она встретилась с нашим с Дином взглядом. Её брови взлетели вверх, она несколько раз моргнула, своими большими от удивления глазами. Мы явно были не те, кого она ожидала увидеть. Она повернула голову к Дину, и нахмурилась, взяв себя в руки: — Вы меня преследуете, или что? — голос её был немного заносчивым и несдержанным. Раздраженным. Злым. Я заметил, даже в полумраке, как блестели её покрасневшие глаза. После очередного порыва ветра Сара сильнее прижимала к себе плащ, обнимая себя руками. Взвинченая и расстроенная. — Мы ищем твою сестру. Беверли. Сара впервые за две наши встречи посмотрела на меня. Именно посмотрела, а не бегая взглядом по всем и по всему, случайно задела меня им. Она сильнее нахмурилась. — Она на заднем дворе, — Сара кивнула головой в направлении дома, но не отвела взгляд. Я мгновение смотрел на то, как девочка вся сжимается от холода, и всё-таки решил влезть не в своё дело: — Ты на улице только долго не стой. Простынешь ещё. Она повела плечами и опустила голову. Сара несколько раз открыла и закрыла рот. Было неясно, не хватает ей воздуха или слов. Скорее всего и того и другого. — Я кое-кого жду, — сказала Сара намного тише, чем мы говорили до этого. Мы с Дином переглянулись. Вечер, мрачно, и до дрожи холодно. А она, пятнадцатилетняя сестра нашей знакомой, заплаканная и замёрзшая, стоит здесь. Посреди улицы. Собираясь уйти или даже уехать куда-то бог знает с кем, и он же знает куда. Нехорошо. — Сестра в курсе? — грубее, чем следовало, спрашивает Дин. — Не твоё дело, — тут же реагирует Сара. Она вскидывает голову, зло шипит сквозь сжатую, до зубной боли, челюсть: — Если хочешь — пойди и спроси у неё. Мне всё равно. Я вдруг вспоминаю Бев, когда в баре она точно также, мгновенно, забрала у меня любую возможность как-то зло ответить ей. Сара была похожа на Беверли, хотела она этого или нет. Вновь переглянувшись, мы продолжаем стоять возле неё. Сара тихо бесится. Кидает на каждого из нас разъярённые взгляды, поджимает губы, выдыхает весь воздух разом, а после точно также резко его вдыхает. — Беверли не одобряет твою... М... "Прогулку"? — аккуратно спрашиваю я. Дин вдруг начинает говорить вместе со мной: — Жутковато здесь, не находишь? Грубо. Я неодобрительно смотрю на Дина. Мы оба не хотим бросать Сару здесь и сейчас. Да, Мистик — маленький и тихий городок. Но именно с этого и начинаются все заголовки самых ужасных статей. «Это произошло в маленьком и тихом городке в самом центре Америки...» а дальше перечисление всего, что никто и никогда бы не хотел узнать. На моё недовольство Дин пожимает плечами, и одними лишь губами, чтобы Сара не заметила, очень четко, проговаривает: — Что? Я закатываю глаза. — Я живу здесь всю свою жизнь. Нет, не "жутковато". — Сара скрещивает руки на груди. — Кажется, вы искали Беверли. Явный намек в её голосе не приходится мне по вкусу. Да, это определенно не моё дело. Но... Но... Может, это хорошее качество. Будь на моём месте равнодушный человек, он бы не испытывал жгучей вины, как испытываю я сейчас. Мне нужно гордиться тем, что я не равнодушный. В конечном счёте, самые равнодушные люди, имеют самые пустые души. Мои самоубеждения срабатывают не часто. Но иногда, как например сейчас, я и впрямь начинаю чувствовать себя немного лучше. Немного увереннее. Потому что именно я буду нести ответственность, если случится нечто плохое, в то время как я просто ушел в дом Беверли, так и не убедившись, что всё в порядке. Даже если эта "ответственность" будет только в моей голове. Ведь это будет даже хуже. Я смотрю на Дина молящим взглядом. Я ничего не могу сделать. Я — чужой. Незнакомец. Человек, который два раза был возле Дина, которого встретила Сара. Вряд ли Беверли и слова обронила обо мне — это даже к лучшему. А вот Дина Сара знает, пусть и отдаленно. Может, она пару раз видела его со своей сестрой, исключая то нелепое знакомство, когда Дин пытался вытащить её из моря, решив что девочка решила покончить с собой. Так что, конкретно мне здесь делать нечего. Я здесь не нужен. Но не убедившись... — Ты иди, я тебя здесь подожду. Дин понимает мой взгляд. Понимает складку между бровями, которая у меня образуется, стоит мне изобразить на лице любую из эмоций. Но сейчас, когда я чувствую очень простую, очень мягкую, и даже ненужную благодарность, на моём лице отображается слабая улыбка. — Хорошо. Эта благодарность ненужная, потому что Дин такой же. Дин не равнодушный, только если это не касается его самого. Я киваю сначала Дину, а потом Саре — прощаясь. Уже открывая входную дверь, с которой несколько минут назад выбежала Сара, я оглядываюсь за спину. Сара и Дин стоят на тротуаре, возле дороги. Их голоса намного тише, чем могли бы быть. Из внутреннего кармана куртки Дин что-то вытаскивает. Сара делает тоже самое движение — достает что-то из своего плаща. Мгновение, и в руках Дина зажигается небольшой огонёк зажигалки. Сара наклоняет к ней лицо, подкуривает сигарету, и тяжело затягивается дымом. Пятнадцатилетняя Сара курила с тоской. С печалью, которую познают на войне или на дне своей жизни. Сара не была на дне, пусть даже ей так и казалось. **** В доме у Беверли горит свет во всех комнатах, по крайней мере на первом этаже. И на первом же этаже открыты все двери. Я не заглядываю, не рыскаю. Но искать выход на задний двор чуть сложнее, если ты до этого никогда не был в гостях. Я прохожу сквозь кухню, пытаясь даже не смотреть по сторонам, словно это сможет приглушить мой стыд за то, что я брожу по чужому дому, ещё и без приглашения. А ведь если так подумать, то я никогда и не расставался со стыдом. Он является неотъемлемой частью меня всю мою осознанную жизнь. Я испытываю стыд за свою жизнь и за свои потребности, начиная с того возраста, когда научился это самое чувство распознавать. Мои быстрые шаги становятся всё медленнее, пока я не останавливаюсь около двери заднего выхода из дома. Я смотрю на дверь а потом морщусь. Да, мне стыдно за многое и за всё одновременно. Да, иногда мне кажется, что для всех (а в первую очередь для меня) было бы лучше, распорядись Господь по-другому, и я так и не явился бы на свет. В какой-то момент именно к этой мысли, слово в слово, приходят все дети приюта Святой Марии. Я разворачиваюсь к другим комнатам лицом, и несколько секунд впитываю всю личную жизнь Беверли. То, как криво висят фотографии, и то, как одиноко стоит кружка, уже с давно остывшим кофе, и как на полу валяются игрушки. Маленькие детали нашего дома, характеризующие нас лучше, чем все те школьные психологические тесты. Я смотрю на одну из фотографий на стене — Беверли, чуть моложе чем есть сейчас, с маленьким ребёнком на руках. Рядом с Беверли стоит ещё один человек, на другом её плече можно увидеть чужую руку. Но фото обрезано. Мужчины, обнимающего Беверли, нет. На полу, в углу кухни, лежит небольшая куча из конструктора. Разноцветные детальки, примерно одинакового размера. Некоторые из них собраны в замысловатые, и необъяснимые фигуры. Но если присмотреться, в этом хаосе можно разглядеть некую закономерность. Нечто... Понятное. Это всё — части одного целого. Руины небольшого замка. Ребёнок бы не разрушил то, что так усердно собирал. О усердии говорит башня, лежащая чуть дальше от всего остального, когда-то целостного замка. Я отворачиваюсь, снова смотрю на дверь. Конструктор у ребёнка Беверли не фирменный, не Лего, не дорогой. Идентичный был у моего соседа по комнате, в приюте. Я навсегда запомню эти пластиковые детали — чуть блеклые, если присмотреться, легко гнущиеся, плохо прилегающие друг к другу, когда ты начинаешь играть с ним и что-то строить. Мне больше не стыдно, что я случайно узнал о Беверли чуточку больше, чем мог бы. Неловкость постепенно покидает моё тело, и я перестаю чувствовать желание исчезнуть с земной плоскости, лишь бы больше никогда не находится в этом моменте. Всё не так ужасно. Обо мне тоже можно узнать то, чего бы я не хотел озвучивать в голос. Это не плохо. Я отпускаю взгляд на пол, улыбаюсь самому себе, а потом возвращаю своё внимание к заднему выходу из дома. Открыв заднюю дверь, первое что я слышу... — Сара? Клянусь богом, если это... — Это всего лишь я, — я приподнимаю руки, призывая к миру. Я прохожу дальше, теперь поранившись с женщиной. Она в домашней одежде но с ярким и плотным макияжем. Возле неё пахнет дымом и чем-то ещё. Запах странноватый, я даже не могу его ни с чем сравнить. Она опиралась спиной на дом, в руках у неё сигарета, которую Беверли зачем-то завела себе за спину, когда перепутала меня с Сарой. Я останавливаюсь чуть поодаль от неё. — Извини, что так поздно, просто... — я нервно улыбаюсь. — Помнишь, ты говорила в баре, что я могу взять твой термос? Знаю, мы не особо близки, и возможно это была просто шутка, но я почему-то решил что... — Чёрт бы тебя побрал, парень, — губы Беверли вдруг начинают разъезжаться в растянутой, широкой улыбке. Она несдержано фыркает, опуская голову. Я решаю дождаться, когда Беверли объяснит мне в чём дело. Я слабо, и непонимающе, улыбаюсь, в попытке поддержать её настроение. — Господи, ты... — она показывает на меня всей рукой и заходится хохотом. Она отводит вторую руку, из-за спины, и подносит сигарету к губам, затягиваясь также глубоко, как и её сестра с другой стороны дома. Я поджимаю губы, когда до меня наконец доходит. У Беверли не просто сигарета. Это широкая, плотно скрученная самокрутка. Косяк. Этот странный запах, который я услышал как только подошёл к женщине, теперь и не казался странным. Это просто трава. Как же я не вовремя. — Я, наверное, зайду как-нибудь в другой раз, — говорю я всё таким же доброжелательным тоном. Беверли перестает хихикать, и смотрит на меня удивлённо и как-то даже обижено. Она вытягивает свободную руку и слабо толкает меня в плечо. — Да оставайся, — она недовольно цокает. — Только пришёл а уже сбегаешь. Я уже собираюсь извиниться перед ней, сказать, что мне жаль, но я правда должен был предупредить её, перед тем как заявляться, но Беверли, отняв от меня свою руку, склоняет голову на бок. Над нами горит тусклая лампа, но теперь, когда Беверли чуть повернулась, я могу с лёгкостью заметить её расширенные зрачки, что заполняют собой, и так темно-коричневую радужку её глаз. Чёрные глаза... Почти чёрные. Очередной вдох становится у меня посреди горла, и я не могу двинуться ни на миллиметр. А вдруг... — Будешь? — Беверли, как ни в чём не бывало, протягивает мне косяк. Её невозмутимость и обыденность приводят меня в чувства. Я сглатываю и качаю головой из стороны в сторону. И всё же остаюсь. — Я не фанат подобного, — мои слова не звучат надменно. Я не считаю Беверли плохой, или хуже меня, только потому что она курит травку. Я прислоняюсь плечом о стену, около её самой. Пожав плечами, она снова затягивается. От удовольствия даже прикрывает глаза, а потом, чуть задержав ядовитые пары, медленно вдыхает через нос. Струи дыма струятся вниз из-за давления, но не подчиняясь силе притяжения, рассеиваются в воздухе. — Сумасшедший день, — признается Бев. Голос её не пьяный, но изменённый. Одурманенный. Оказывается, есть разница между первым состоянием и вторым. Я поджимаю плечами, мой взгляд устремлён на двор. Он был запущен. Жёлтые листья нескольких деревьев валялись на земле и уже начинали гнить. Сами деревья были большими и высокими, но ветки неконтролируемыми, обрезанными лишь на самых концах, где те заглядывали на участок других людей. Двор не имел никакого вида. Никакой формы. Ни дорожек из замней, ни цветов, ни клумб. — Вся жизнь сумасшествие. Беверли улыбается также, как улыбалась в начале. Она делает ещё несколько затяжек косяка, молча, просто опираясь на дом. Она запрокидывает голову назад, слабо ударяясь затылком. Она поворачивается в другую от меня сторону, и ищет что-то на подоконнике. Старый цветочный горшок служит ей пепельницей, о которую она тщательно тушит косяк, а после и кидает остаток самокрутки, с отпечатком её помады на одном конце, в него же. Беверли возвращается в то положение, в котором стояла всё это время. — Я ужасная мать. Говорит Беверли спокойно. Обманчиво-трезво. — Почему ты так решила? Она не смотрит на меня, а я не смотрю на неё. Я зажмуриваю глаза, и повторяя движение Беверли, когда она откинула голову. Я точно также несильно удаляюсь затылком, и тот пару мгновений неприятно ноет. Секунда гула в ушах напоминает о тех ужасных ночах, когда я не мог спать из-за подобного шума в своей голове. Но сейчас это длиться всего мгновение. Сейчас я это контролирую. — У Бенджи проблемы с друзьями, а я ничего не делаю. А Сара... Сара просто меня ненавидит. Вся "трезвость" спадает. Беверли всхлипывает, и прижимает к губам ладонь, приглушая рвущийся наружу звук. У меня начинает болеть сердце от этого скриручего голоса Бев. От её уверенности, в своих словах. — Ты делаешь всё возможное для них, — я смотрю на женщину, и поджимаю губы. — Иначе и быть не может. Бев, ты создаёшь впечатление очень стойкого, и очень сильного человека. И ты такая и есть. Могу с уверенностью сказать — может, сейчас Саре и Бенджи это не так замечают, но однажды они обязательно поймут, что ты была для них опорой. И буду тебе благодарны. Беверли убирает руку от рта. Её подбородок сильно трясётся. — У моего сына совсем нет друзей, а я... Ведь я не могу подружиться со всеми этими мамашами в его саду. А Сара, боже, она... — Успокойся. Беверли поднимает на меня свой бегающий взгляд. Несколько слёз уже текут по её лицу, но Бев не спешит их убирать. Я делаю маленький шаг ближе. Я беру одну её руку и сжимаю. Не крепко, но чувственно. Расфокусированный взгляд женщины немного проясняется. Она сначала смотрит на то, как я сжимаю её ладонь своей, а потом смотрит на меня. — Подумай об этом завтра. И, возможно, всё перестанет быть непоправимым. Я ободряюще улыбаюсь ей. Беверли снова опускает голову вниз. Говорить она начинает только через несколько секунд, но уже более спокойно, с меньшей истерикой в голосе: — Мы договорились с Роном сегодня. Всегда так — мы договариваемся, а потом происходит какая-то чертовщина, и всё идёт коту под хвост, а потом он вдруг объявляется. И так по кругу. И я решила — «Бев, это последний раз». Потому что, ну, нельзя просто приходить когда тебе будет удобно и уходить, когда "удобно" заканчивается. И я... — она вздохнула и задержала дыхание. Я тут же отзеркалил её действие. Лампа над нами слабо мерехтит. Держа за запястье Беверли, я также слышу её четкий, и сильный пульс под своими пальцами. И он всё растет. Как и мой. Мы стоим, оба не дыша, почти прижимаясь друг к другу. Беверли пахнет пивом и травой. Я смотрю на её лицо. С такого мизерного расстояния я даже замечаю подрагивание её накрашенных тушью ресниц. Она складывает губы и выдыхает кислород также, как выдыхала дым. Я повторяю за ней. — И я пришла в ресторан. Сидела сначала час, потом второй. Телефон Рона не в зоне доступа — хотя, чего я собственно ожидала, но... Беверли поднимает на меня взгляд. — Но я всегда остаюсь за бортом. А потом, когда я вернулась, то накричала на Сару, и Бенджи так испугался, а теперь я здесь — обкуренная, какого-то чёрта стою с тобой. Она усмехается, но усмешка неправильная. Уголками губ вниз. — Беверли, Рон очень многое теряет, раз ведёт себя так с тобой. Всё у тебя ещё будет, и всё обязательно будет хорошо. — Рон делает всё, что ему вздумается, — продолжает Беверли, совсем не слушая мои уговоры. Они ей не нужны. Она в них ни за чтобы не поверила. — Думает, будто я железная, и будто я воспринимаю это как шалость, будто для меня это ничто не значит. А ведь я так его ждала, я... Я сегодня была уверена, что он придёт, что... Что он поступит как мужчина, а не вынудит меня плакать. Как в доказательство, на глаза Беверли выступили новые слёзы. Ещё учась в университете, я слышал, что травка должна веселить. Но однажды, от одной девочки, я узнал что это ложь — травка просто гиперболизирует, приумножает. Если человеку и до этого было весело, то после пары затяжек он уже будет самым счастливым человеком в мире. А Беверли сейчас была несчастна. Всё правда не так страшно. Уже утром она поймет, что никакой Рон не имеет право портить ей настроение. Я должен был оставаться спокойным. Я, привыкший копировать поведение всех рядом с собой, был слишком близок к такому же состоянию как и у Беверли. — Бев, ты увидишь, всё измениться в лучшую сторону. Ты найдешь своего человека и тогда... — В конце концов все обо мне забывают, — Беверли стирает слёзы тыльной стороной свободной ладони. Её голос звучит шатко, но уже не разбито. — И это нормально. В этом моя неудача — я не сделаю и не создам ничего важного, в отличии от других. Просто я никак к этому не привыкну. Беверли снова становится рассудительной. До этого скачущий тон и тембр вдруг приобретают один конкретный окрас. Все слова в предложениях не соперничают друг с другом, не сливаются в одну неразборчивую, но удушающе-тоскливую кучу. Целесообразность Беверли в разы печальнее. Её осмысленность пугает меня. — Бев, ты очень... Очень строга к себе, ты не представляешь, как ошибаешься... Беверли пытается улыбнуться мне. Она переплетает пальцы наших рук, и сжимает мою ладонь в ответ. — Ты очень хороший, — тише, отчаянно выдыхает она. Беверли закрывает глаза, и вдруг прижимается ко мне губами. Её поцелуй безнадёжный и на удивление требовательный. Но безответный. Вторую руку на кладет мне на шею, пытаясь удержать меня. Я чувствую на своём лице её слёзы. Несколько мгновений, будучи в абсолютном шоке, я стою на месте, прикованной к земле статуей. Моя Женщина, та к которой я вернусь, однажды поцеловала меня точно также. Стоя в парке, под палящим сухим теплом солнцем, она прижалась ко мне всем телом, безумно улыбаясь. А я, секунду простояв истуканом, улыбнулся в ответ. Наши пальцы тоже были переплетены. Вот только... Наконец я отпускаю её ладонь, и отвожу лицо в сторону. Мои щеки горят огнём, а грудная клетка быстро движется вверх и вниз. — Извини, — тут же выпаливаю я, делая шаг назад. — Извини, Беверли, это... Я не могу, понимаешь? Ты прекрасная женщина, я в этом не сомневаюсь, просто... Я сглатываю. Беверли смотрит на меня потускневшими глазами. Она закрывает руками лицо, полностью прячась за своими ладонями. Она судорожно втягивает воздух: — Я не должна была... Я провожу рукой по волосам. — Всё в порядке. Ты просто очень устала, и тебе нужно отдохнуть. Беверли кивает, так и не убрав руки. Я вдруг чувствую себя изменщиком. Это чувство несправедливое, нечестное. Я ничего не сделал. Я просто пытаться утешить Беверли, но я ни на что не намекал, я не делал никаких... Никаких особых жестов. Я так сильно хочу позвонить Моей Женщине и извиняться перед ней, будто она знает о произошедшем. Будто я сделал это нарошно. Будто этот поцелуй не был актом отчаяния со стороны Бев. — Уйди, — просит женщина. Я хочу что-то сказать, но не могу вымолвить ни слова. Я поддаюсь вперёд, пытаюсь приблизиться к Беверли. Но Беверли, точно как и я, испуганный поцелуем пару мгновений тому назад, отступает. — Уйди, — лишь повторяет она. Я разворачиваюсь, и не попрощавшись, захожу обратно в дом. Приоткрытая дверь, ведущая к заднему двору, негромко скрипит за моей спиной. Скрип не смазанных петель звучит в унисон с еле сдерживаемыми женскими всхлипами, переходящими в плач. В ушах шумит, в груди неприятно щимит. Я больше не могу это выносить на физическим уровне. Я срываюсь с места, и буквально пролетаю сквозь весь дом. Я прохожу мимо кухни, мимо сломанного замка из дешёвого конструктора, мимо обрезанных фотографий. Неважно. Это всё неважно. Я не должен был обращать на это внимание. Уже в коридоре, в мгновении от того, чтобы уйти... — Кто вы? Я резко обернулся. На лестнице стоял маленький мальчик. Он сонно потирал глаза, и оглядывался вокруг: везде горит свет, а дом пуст. — Я... Друг твоей мамы, — мой голос хриплый и сдавленный. Я нахожу в себе силы не выйти из дома в эту самую секунду, оставив весь этот вечер позади. Беверли была невероятно права, назвав сегодняшний день сумасшедшим. — Ты Бенджи, ведь так? Мальчик смотрит на меня соловьиными глазами, и медленно, немного заторможено кивает. — А где мама? — и будто показыв своё желание найти её, он сильнее выпячивает голову в сторону кухни, в попытке заглянуть туда с лестницы. — Она очень устала, — я пытаюсь говорить так, дабы не напугать ребёнка. — Она отдыхает. Думаю, тебе стоит вернуться к себе. Бенджи переводит на меня взгляд и разочаровано поджимает губы. — Но я хочу к ней. Я киваю. Я заставляю звучать себя уверенно, но вместе с тем мягко: — Твоей маме нужно побыть одной. Но обещаю — уже завтра ты с ней увидишься. А сейчас, возвращайся в постель. Ребёнок испытывает меня жалостливым взглядом, будто я лично забрал Беверли и спрятал от него. Но проходит немного времени и Бенджи, что-то пробормотав, уходит обратно по лестнице. Я дожидаюсь, когда тихие звуки шагов утихнут, и только после этого выхожу на улицу. Дверь слабо захлопывается. — Долго ты, — голос Дина вынуждает меня открыть глаза. Он сидит на ступеньке веранды, спиной ко мне, сильно ссутулившись. Я преодолеваю расстояние между нами, и опускаюсь возле него. Наши плечи соприкасаются. Я чувствую себя как никогда слабым. — Как Сара? — я не уверен в том, сказал ли я это вслух. Я не смотрю на Дина, но чувствую, как он смотрит на меня. — За ней приехал тот парень. Редж. — Я уже слышал это имя. Кажется, Сара так назвала одного из тех парней, когда они втроём задирали бездомного. Дин продолжает: — Она расстроена, но не сделает глупость. Ни одну из всех возможных. — А у тебя есть целый список этих самых "всех возможных глупостей", да? — это должна была быть шутка, но больше напоминает грубость. Дин кривится. — Да что с тобой? Ответить мне нечего. — Я скучаю по Амелии. Дин наклоняется ко мне ближе. Исходящее от него непонимание разит сильнее, чем запах травки от Бев. Мне скручивает желудок, от воспоминания сладковатого запаха её духов, пива и дыма, которые настолько свежи в моей памяти, что кажется, словно я до сих пор чувствую этот аромат. Мне нужно постирать свой тренч. Мне нужно отмыть капли крови с рукавов и отмыть прикосновения Беверли. Может, мне стоит и вовсе выкинуть его и купить новый? — Кто это? Я и забыл, что Дин здесь. Я посмотрю ему в глаза с ноткой замешательства. — Амелия. Моя невеста. Дин недоуменно хмурится. До этого я ни разу не называл её имя. Даже мысленно. А теперь, сделав это, мне становится ещё хуже. Меня ведёт, как пьяного, все мои чувства уходят из под любого, даже минимального контроля. — Ты к ней вернёшься, да? — Я постараюсь. Я... Я ужасно поступил с ней, Дин. Удивление сходит с лица Дина, и оно приобретает какие-то резкие черты. Грубые. Он чуть отстраняется от меня, словно понял, а может и всегда знал, что я сделал. Но почему же он ни слова не сказал мне? Почему же не открыл мне глаза, если всё видел? — Я её очень люблю, Дин. — Моё признание чисто и прозрачно. Я будто впервые в жизни произношу что-то настолько простое и правильное. Но чем дальше я говорю, тем сильнее это признание путается среди другой стороны состояния моей души. Среди раскаяния. — Мне кажется, она единственный человек на всём свете, который не требовал от меня ничего особенного. Мне нужно было просто быть собой, и быть рядом. Вот и всё. А я... Дин, мне так... Мне так жаль. В моих глазах стоят слёзы. Стоит мне моргнуть и они сорвутся с ресниц. Моё дыхание дрожит. Я разбит. И виноват в этом только я. — Я почему-то думал, что это очень романтичный жест, понимаешь? Что я не говорю о ней, и стараюсь даже не думать, чтобы сберечь весь трепет на наши с ней встречи. Якобы только тогда это возымеет смысл, а иначе я просто трачу свои чувства впустую, не на неё. А я не хотел этого. Я хотел отдавать всё только ей, ведь она этого заслуживает. И я не отвечал на её звонки и сообщения на голосовой почте, потому что думал, что это разрушит некое таинство, что ли? Я... Я поступал с Амелией также, как Рон поступал с Беверли. И Рон, наверное, даже не задумывался о своих действиях. Даже не думал о чувствах Беверли, даже не представлял, сколько переживаний она носит в своем сердце. Держа Беверли за руку, чувствую дрожь во всём её теле, я был близок к ненависти к мужчине, которого ни разу не встречал. В то время как я делал тоже самое. Я уехал, не сказал Амелии ни слова. Я не позвонил ей, я не ответил на её сообщения, на её просьбы перезвонить и просто сказать, что я в порядке, и что у нас с ней всё хорошо. Я просто исчез. А потом решил, что вернусь, и всё будет отлично. И что она будет счастлива этому. Нет, не будет. Я просто сделаю ей больно. Я просто толкну её на мысль про то, что она удобная для меня а не любима мной. Я закрываю ладонью глаза. Я не хочу ни видеть ничего, ни слышать. Я всегда и во всех отраслях был средненьким. Не преуспевал, чтобы выделиться, но и не проваливал. Не доставлял проблем или неудобств. Не высовывался. И чувствовал я себя всегда "средним" во всём, за чтобы не брался. Даже книг, о Господи, особенно книга была самой показательной вещью из всей жизни. Ни испытав ни войны, ни депрессии, я делал вид будто могу об этом писать. А вот любовь я ощутил, почувствовал её на своих пальцах, но это чувство было настолько ярким и пылким, что я струсил. Я слышу, как Дин поднимается с места, где он сидел. Я больше не чувствую тепло, исходящее от чужого тела, и поворачиваю голову. Отведя руку от лица, я вижу, как Дин встал на ноги. Он смотрит на меня жёстким, холодным взглядом сверху вниз. Мне становится не по себе. — Да как ты можешь это говорить? — едко шипит Дин. Я это заслужил. Дин прав, я не смею давить на жалость. Я не смею претендовать на поддержку любого рода. Но отстраненность Дина самобытная. Слишком резкая. — "Единственная на всём свете", да? — говорит он с издёвкой, тут же поморщившись. — Будто... А как же... Он ощетинился, так и не вымолвил предложение до конца. Я не понимаю его раздражение в полной мере. — Дин? — Знаешь, — перебивает Дин, не давая и слова вставить. Я замечаю, как сжимаются его руки, и как их берёт мелкий тремор настоящей злости. — Перед тем, как говорить о вечной любви, советую сначала стереть помаду другой женщины со своего лица. Дин отводит взгляд. Его губы плотно сжаты, будто он сдерживается, чтобы не сказать что-то ещё. Я снова поднимаю руку к своему лицу и касаюсь своих губ. На пальцах остаётся слабый пигмент помады Беверли. Пигмент яркой помады для вечернего макияжа. — Это получилось случайно, — выпаливаю я, тут же пытаясь стереть остатки косметики тыльной стороной ладони. — Я бы никогда не... — Мне плевать. Не оправдывайся. Дин засовывает руки в карманы, и пожимает плечами. Он отходит от веранды дома на несколько шагов. Все его движения резкие, механические. Дин, словно передумав останавливаться, начинает уходить. Я поднимаюсь следом, смотрю на его удаляющуюся спину. — Дин! — мой крик срывается, голос ломается как у подростка. Дин не обратил внимание. Не повёл плечом, даже не дернулся на оклик. Он ушел быстро, мгновенно скрылся за поворотами и зданиями, словно от этого зависела его жить. А я остался стоять. Одиночество настало меньше чем за секунду, меньше чем любая единица времени. На пустынной улице больше никого и ничего нет. Рассеянный фонарный свет проходит сквозь меня, когда я поднимаю голову вверх. Слабость в моём теле растёт, но к ней добавляется ещё и головокружение. Горло жжёт невыплаканными слезами, сердце стучит где-то в трахее а не в груди. Я совершенно один. **** Я не помню, сколько прошло времени, когда я начал идти. Я знаю лишь то, что мысль замереть на месте кажется рационально невыносимой. Словно сделай я это, и пропадёт то единственное, за что я могу сейчас уцепиться. А что меня держит? Последние точки опоры, которые я обрёл в Мистик, перестали держать меня на плаву, и наоборот, стали топить в глубоких водах. Я не отдавал себе отчёт, куда я иду. Дома, сувенирные лавки, клумбы и любые отличительные знаки улиц сливаются воедино. Мои ноги тяжёлые, как и всё туловище. Не набиты ватой, скорее залиты свинцом. Ночью каждая минута тянется по полгода, и это нормально, я с этим готов мириться. Ненормально, что в этих столетиях ночи есть только я. Я чуть прихожу в себя, когда очередной порыв ветра приносит с собой запах моря. Сфокусировав взгляд, я замечаю, что иду по пляжу. По мелкой гальке, которая врезается в подошву моей обуви, и я чувствую каждый камешек пальцами ног. Вода кажется чёрной. Манящей. Она выглядит как портал и моя кожа чешется изнутри от того, как сильно я хочу туда зайти. Просто чтобы пропасть. Я подхожу ближе к линии моря. Мне больно и стыдно. И совестно. Вина грызёт моё сердце. А из-за кого? Из-за Беверли? Из-за Амелии? Из-за Дина? Я думаю о них троих в одну и ту же секунду. Ночь. И вот я, на берегу, также как почти двадцать лет назад. Ветер разгоняют морской бриз. Вокруг пахнет водорослями и солью. Я поступил очень и очень плохо. Я бросил свою девушку, я вселил надежду и тут же отобрал её у своей знакомой, я обидел своего друга. «... все обо мне забывают». Беверли очень старалась, чтобы этого не произошло. А я не старался. Но испытывал искренне удивление когда это происходило. Хотя это и был единственный возможный исход. Я не замечаю, когда моих щек касаются первые слёзы. Почти двадцать лет назад, я провёл лучшие дни в своей жизни на берегу моря. Каждый день мы с отцом ходили на пляж, ели апельсины, которые он чистил ножом, и слушали крики чаек. Я ловил медуз, не выходя из воды часами, а он всё сидел на раскладном стуле, уткнувшись в очередной блокнот. Или смотрел в даль. Я сажусь на колени, не заботясь о том, намокнут ли мои брюки. Я опускаю ладони в ледяную воду и держу их там. Я зарываю их в камни и ракушки, острые края которых слабо царапают мою кожу. И тогда, почувствовав недостаточную боль на физическом уровне, я сжимаю руки, вонзив их. Я резко выдыхаю. Я понятию не имею, откуда он взял деньги на такое путешествие. Путь был неблизкий. Дорогостоящий. Каждый раз, ловя его взгляды на себе, я замечал как он улыбается губами, но не глазами. Глаза у него оставались грустными. Полные сожаление и какой-то тоски. Прямо как тогда, когда он сидел ночью на кухне, разложив счёта и чеки перед собой. О чём думал древний человек, который первым понял что по вкусу море и слёзы одинаковы? Смотря на отливы и заливы, замечал ли он сходства с собственной апатией, сменяющийся грустью? Наблюдая за беспокойной водой, за грозами, за качающимися волнами, мог ли он, хоть на миг, откинуть идею, что все штормы и бури океана имеют такую же печаль, как и он? Потому что я об этом не думать не мог. Я знал, когда наше путешествие подойдёт к концу. Отец не скрывал даты. В тот день, в последний, мы были на пляже не долго, всего час. А потом, он сказал что я должен собрать вещи. Что я должен собрать свои вещи. Он зачем-то купил мне личный чемодан — небольшой, не лучшего качества. Но он принадлежал мне. Машина отца была пуста, когда мы в неё сели. Там не было второго чемодана. Я плачу. Мои слёзы бескрайние. Бесконечные. Я сжимаю острые ракушки, ища в них утешение. Но оно не приходит. Только новая боль. Когда мы остановились у небольшого здания, напоминающего церковную семинарию, я уже знал, что произойдет. Я это чувствовал. Я видел, как фальшиво но широко улыбается мой отец. Отец представил мне настоятельницу, и она поприветствовала меня, потрепав по голове, как треплят хорошенького, но не слишком милого щенка. После отец положил обе руки мне на плечи. И взглянул в глаза, выглядя серьёзно как никогда прежде. Амелия ненавидит меня, и имеет на это право. Дин презирает, и я не могу его за это винить. Беверли решила, что я над ней насмехался. «Всегда наступает момент, когда быть отцом уже не означает быть вечно рядом, это значит давать волю. Я должен уйти, и позволить тебе искать свой путь. Ты должен повзрослеть, ладно?». Я тогда кивнул и отец улыбнулся шире. Он быстро ушел, и сел обратно в свою машину, помахав мне рукой, словно издёвка. Я смотрел на то, как мой родной отец уезжает, покинув меня в приюте Святой Марии. Плача не было. Лишь пустота. Мои всхлипы меня душили. Зайдясь истерикой, я больше не мог успокоиться. Не мог взять себя в руки. Я пытался вздохнуть — медленно, глубоко, но каждый раз срывался на судорожные маленькие глотки воздуха. А холодный воздух на побережье обжигал мои горящие лёгкие изнутри. Становилось настолько больно, что желание не дышать больше никогда не казалось абсурдным. Абсурд? Абсурд это то, что я всю жизнь только и делал, что оправдывал своего отца. Дин Винчестер смог честно и открыто признать, кем является его отец, а кем является он сам. А кто мой отец? Мужчина, оставивший своего сына в приюте, перед этим подарив ему незабываемые воспоминания. Будто специально, чтобы сделать расставание ещё больнее. Ещё более ранящим. А я? А я слабак. Я верил в Бога, в отца, в справедливость и доброту. В любовь и верность. Вот только я не исповедовал и половины из этих заповедей. Меня трясёт от холода. Мои брюки мокрые от морской воды, а руки сводит спазмом. Глаза жжёт. Горло сжимается. Заложенным носом я всё же могу через раз вдыхать. Мне нужно успокоиться и прийти в дом Тима. Мне нужно позвонить Амелии. Но для начала следует подняться с колен. Я поднимаю голову, сажусь прямо. Мой затуманенный слезами взгляд едва ли может уловить хоть что-то. Но мне нужно посмотреть на то единственное, что так упорядочило и успокоило меня за эти двадцать лет. Вдруг станет легче? Я надеюсь получить хотя бы немного сил, хотя бы немного стойкости, что даст мне холодная вода и морозящая ночь. Может ли мне это дать Господь? Господи, я не прошу много. Господи, я прошу у тебя лишь крупицу самообладания, чтобы я не разбился о скалы и не растворился в собственной печали и никчёмности. Я не прошу много. Я не прошу материального. Я... Посмотреть за горизонт, лишиться тела буквально, оставив лишь сознание где-то далеко, за пределами сковывающего, саморазрушительного тела. Ужасный гул настигает меня как всегда внезапно, но на этот раз он кажется даже сильнее, даже громче. Голову вдруг сжимают невозможные тиски, уши закладывает от перемены давления, как при посадке самолёта, и я со стоном сгибаюсь пополам. Я так и не взглянул вперёд, не нашёл покоя или сил. Но даже если бы я поднял взгляд, то всё равно ничего бы не увидел. На затянутом тучами ночном небе, нет ни звёзд, ни луны. И горизонта тоже нет. **** 31 октября, 2003 год. Время далеко за полночь. По обочине дороги, в сторону Монток, идёт темнокожая женщина. На ней домашние спортивные штаны и кофта, видавшая лучшие времена. На плече висит женская черная сумка, среднего размера. Её пористые волосы, за которыми ей всегда было так сложно следить, находятся в лёгком беспорядке от непрекращающегося ветра. На улице шесть градусов по Цельсию. Она не ежится, не обнимает себя руками, не пытается спрятать задубевшие ладони в карманы спортивных штанов. Она идёт уверенно, но не торопясь. Ещё несколько часов назад, она безутешно ревела, но теперь этого не осталось. Теперь в ней не осталось вообще ничего. Когда-то, эту женщину звали Беверли Сайренс. Но не теперь. Впервые за весь пройденный путь, а это почти десять километров, мимо женщины проезжает автомобиль. Машина притормаживает около неё. Окно со стороны водителя опускается. Мужчина, чуть старше пятидесяти, окидывает её взглядом: — Эй, вам помочь? Женщина тоже замедляется. Она смотрит на мужчину и её губы разъезжаются в медленной, приветливой улыбке. — О, я была бы очень благодарна, — она кивает. Её голос мягкий, тихий. — Мне нужно кое-куда попасть... Тут недалеко, думаю, вам как раз по пути. Мужчина мгновение недоверчиво смотрит на неё а потом пожимает плечами. — Валяй. Женщина садится в салон автомобиля, возле водителя. Она ставит сумку себе на колени. Мужчина начинает ехать, но продолжает украдкой поглядывает на свою спутницу. На её лице вызывающий, яркий макияж, хотя разрисованные тенями глаза и кажутся немного смазанными. Всё это слабо сочетается с её одеждой. В машине, по сравнению с улицей, жарко. Даже душно. На полу валяются упаковки из под разных снеков. От самого водителя воняет кислым кофе и потом. Но женщина не подаёт виду. — Не холодно тебе, золотце? — спрашивает он, и уже кладёт руку на обдув, чтобы включить теплый воздух, когда женщина вдруг кладет свою ладонь поверх его. — Что вы, — всё также отвечает женщина. Водитель сглатывает, убирает руку обратно на руль. Несколько секунд они едут в тишине, прежде чем мужчина вновь не начинает говорить первым: — Ты так и не сказала, куда тебе. — Прямо. Я скажу когда остановиться. Мужчина хмыкает, на его лице расползается усмешка. Он качает головой, словно слова женщины его повеселили, и делает так, как она сказала. Лишь по прошествии нескольких километрах, когда до Монтока остаётся всего немного, а лес справа, возле которого шла загадочная женщина должен вот-вот оторваться, она подаёт голос: — Здесь. Мужчина хмурится, взглянув на женщину так, будто ожидая, что она рассмеется. Она не смеется. Он останавливает машину, съехав на обочину. — Вы мне очень помогли, — радушно вдыхает женщина, суетливо копошась в своей сумке. Мужчина на мгновение подумал что она, должно быть, ищет деньги. Он вскидывает руку, призывая её остановиться. — Золотце, я не приму ни цента! Мы проехали всего ничего, — обрывает водитель свою спутницу. Женщина перестает рыскать по сумке. Она смотрит на водителя и закусывает губу. Хитро суживает глаза. — Тогда я просто обязана вас поцеловать. Мужчина не верит свои ушам. Он ошарашенно смотрит на женщину а потом вдруг снова улыбается. Он поддается лицом ближе к ней, и она делает тоже самое. Между их губами едва ли остаётся несколько миллиметров. Мужчина чувствует её дыхание на своём лице, он закрывает глаза. А глаза женщины становятся чёрными. Одной рукой женщина выуживает клинок из своей сумки. Её губы касаются чужих, и в эту же секунду острый клинок рассекает шею мужчины с такой же лёгкостью, будь это масло. Мужчина мгновенно пытается отстраниться. Он тянет свои руки к огромной ране, из которой начинает хлестать кровь. Если бы не повреждённые клинком голосовые связки, он бы орал, но не может издать и звука. Женщина, оставив клинок в стороне, врезается в затылок мужчины крепкой хваткой, не давая ему ни единого шанса уйти. Второй рукой она достает золотую, тяжелую чашу из всё той же сумки. Она подставляет сосуд под шею мужчины. Заполнив чашу кровью всего за несколько секунд, женщина отводит больше не сопротивляющуюся голову водителя в сторону, и отпускает. Мертвое тело мужчины продолжает истекать кровью, как свинья, подвешенная за ноги с отрубленной головой. Тело откидывается на водительское сидение. Женщина держит чашу около своего лица. Она шепчет слова, воспроизвести которые не смог бы никто другой. Её отражение в крови сменяется отражением другого существа. — Дин Винчестер остаётся в городе. Но не станет просить помощь у него Тот, кому она так предано служит, недоволен. — У нас больше нет времени. Ты должна сделать что-нибудь. — Я могу убить ту девку! Так, чтобы он понял, кто за этим стоит. Она умрёт также, как его мать. — Ты сама знаешь, что это пока слишком рискованно! — рявкает он, и женщина замирает на месте. Она сильнее сжимает чашу. — С ней я разберусь сам. А его нужно отвлечь. Схвати Дина Винчестера, но так, чтобы он об этом узнал. Женщина кивает. — Конечно, Азазель. Его отражение в крови рассеивается и пропадает. Женщина перетягивает мертвую тушу мужчины на заднее сидение, а сама садится за руль. Она ведёт машину в лес, по одной из маленьких тропинок. А дальше тащит тело вглубь. Посреди леса, между деревьями, выкопана яма. Могила. Она скидывает в неё тело неизвестного, и оно падает прямо на труп второго человека. Второй мужчина лежит там уже несколько часов, по его открытым глазным яблокам ползают личинки. На нём униформа и бейдж с именем: «Рон Галлагер». Женщина смотрит на два трупа и хмыкает. На её руках всё ещё не высохшая кровь. Заметив это, она поднимает руку, облизнув кончик одного из пальца. — Превосходно, — говорит она сама себе. Женщина выходит из леса, а единственное, что крутиться в её голове, это прямой приказ: «Схватить Дина Винчестера».