След Взрыва

Четвёртая неделя. Двадцать восемь дней. Бесконечные шестьсот семьдесят два часа. Именно столько Ёсико провела в глубокой коме, застыв в белом, безмолвном мире, граница между которым и реальность казалась непреодолимой. Её хрупкое тело, лишённое привычной энергии, казалось куклой на больничной кровати. Только монотонный писк кардиомонитора, вырисовывающий на экране ровную линию её сердца, напоминал, что жизнь ещё теплится в ней. Для Кацуки Бакуго каждый новый день этой тишины был новым витком внутреннего ада. Ночь застигла его на пустынном тренировочном полигоне. После изнурительного дня, где каждая мышца горела огнем, а разум был измотан до предела, его ноги сами принесли его сюда, в его любимое место — заброшенный скалодром на окраине города. Здесь было тихо, высоко, и никто не мешал. Луна холодным светом озаряла грубые зацепы. Бакуго опустился на холодный бетон, прислонившись спиной к шершавой стене. Он сжал кулаки, пытаясь подавить дрожь, которая шла изнутри. Но тщетно. Сначала это было просто предательское прерывание дыхания. Потом горло сдавил железный обруч. А затем, словно прорвав плотину, по щекам покатились горячие, ядовитые слёзы. Он плакал. Тихо, беззвучно, но истерично, всё его тело сотрясали рыдания, который он так яростно подавлял все эти недели. Он плакал от бессилия, от ярости на себя, от страха, который грыз его изнутри. Четыре недели. Целый месяц она была в ловушке, а он, будущий герой номер один, тот, кто всегда побеждает, — сидел в глубокой ночи и ревел, потому что не мог её оттуда вытащить. ____________________________________________________________________________ «Взрослые» разговоры и алкоголь никогда не были его стихией, но настойчивые взгляды Киришимы и какой то особый, понимающий блеск в глазах Мидории заставили его сдаться. Вечере в квартире Киришимы начался с неловкого молчания, которое постепенно сменилось тихим разговором. После пары бокалов пива что то в Бакуго надломилось. Он сидел, уставившись в стол, и снова заплакал. Но на этот раз — без злости, без попыток сдержаться. — Я её не спас, блять, — хрипло вырвалось у него, и слова полились рекой, темные, накопленные за недели. — Я видел, как она билась в конвульсиях… и я просто стоял, как ебаное дерьмо. Я всегда всех побеждаю, всегда, чёрт возьми, сильнейший… а тут… я был слишком медленным. Слишком слабым, сука. Уже четыре недели, а она там, одна, в этой тишине, а я… я ничего не могу сделать. Ни-че-го, блять! Каждый день я прихожу, а она всё там же. И эта ебучая надежда… она сжирает меня изнутри, просто разрывает на куски. Он рассказал о своем страхе зайти в палату и снова увидеть ту же неподвижную картину. О ненависти к собственному отражению в зеркале. О том, как этот долбанный груз ответственности и ожиданий давит на него каждый день, а этот камень вины на сердце не дает дышать. Он говорил, а они слушали. Не перебивая, не давая пустых утешений. Просто слушали, позволяя ему выговорить всю свою боль и гнев. (Предлагаю включить трек Romantic Homicide тайминг 0:16) Потом он резко встал и вышел на балкон, доставая пачку сигарет. Руки дрожали. Через несколько минут дверь скрипнула, и вышел Киришима. Он не стал читать нотаций о вреде курения или о том, что героям не пристало. Он просто молча достал одну сигарету, прикурил от зажигалки Бакуго и, выпустив дым, обнял друга за плечи, крепко и по — братски. Они стояли так молча, в облаках табачного дыма, под холодными звездами, и в этом молчании была вся поддержка, на которую был способен Эйджиро. ____________________________________________________________________________ День визита в больницу начался с осады. Едва они с Изуку и Киришимой приблизились к входу, как их окружила толпа — фанаты с цветами, журналисты с микрофонами, репортёры с камерами. — Динамит! Правда, что Астра уже месяц в коме? Есть ли улучшения? — Деку, скажите, виноват ли в её состоянии Динамит? — Это правда, что она в коме из-за вашей ошибки? Она вообще очнется? Последний вопрос повис в воздухе, задев Бакуго за живое. Он сжал кулаки, но прежде чем он успел что то сказать, вперед шагнули его друзья. — Хватит! — прогремел Киришима, его обычно добродушное лицо стало суровым. — Вы понимаете, через что мы сами проходим? — Пожалуйста, проявите уважение, — добавил Мидория, и в его голосе впервые звучала сталь. — Ваши вопросы причиняют боль. Но толпа не унималась, жажда сенсации была сильнее. Все хотели знать одно: очнулась ли она? И тогда заговорил Бакуго. Он поднял голову, и в его алых глазах стояла такая неизбывная боль, что у самих назойливых репортёров отпали все вопросы. — Нет, — тихо, но чётко сказал он. Его голос был спокоен, но в нем звенела такая печаль, что воцарилась тишина. — Она ещё не проснулась. Уже четыре недели. Но она борется. Каждую секунду. Друзья оправившись от шока, что он смог сам это сказать, поддержали его. — И все ваши подарки, и письма доходят до неё, мы обязательно передаем. — добавил Изуку. — А сейчас, пожалуйста, пропустите нас. — закончил Киришима. Им удалось протиснуться внутрь. В палате их встретили не пустые кресла, а двое взрослых людей. Рядом с кроватью, не выпуска руки дочери из своих, сидела её мама, Юко Тамура. Её причуда — «Хронос». Она могла локально воздействовать на время, не глобально, а выборочно — замедляя или ускоряя его для конкретных объектов или процессов. В прошлом — элитный медик-герой, способный в полевых условиях почти останавливать кровотечение или, наоборот, ускорить регенерацию в десятки раз. Сейчас её сила была направлена на одно: она создавала вокруг дочери стабильное временное поле, практически замораживающее любые негативные процессы в её теле — распад нервных связей, атрофию мышц, развитие инфекций. Она не могла разбудить её, но всеми силами удерживала тело в идеальной «точке сохранения», не давая состоянию ухудшиться ни на секунду. У изголовья, положив мощную руку на плечо жены, стоял отец, Рюу Тамура. Его причуда — «Абсолютный Контур». Он мог создавать силовые поля невероятной плотности, непроницаемые для любой формы энергии и материи. В молодости он был живым щитом, способным остановить мегатонный взрыв или сдержать извержение вулкана. Сейчас его сила работала иначе. Вместо гигантских барьеров, он создавал микроскопические, невидимые глазу силовые мембраны вокруг каждой клетки тела дочери, ограждая их от любого внешнего воздействия — от гравитации и радиации до самых слабых электромагнитных полей. Он создавал для Ёсико идеальный кокон, абсолютно стерильную и защищенную среду внутри её собственного тела, пока её сознание было уязвимо. Их комбинированные усилия делали палату Ёсико уникальным местом — островком застывшего времени и абсолютной защиты в бушующем мире. Бакуго впервые за долгое время принёс не просто цветы, а её любимые — маленькие, нежные колокольчики. Мидория поставил на тумбочку огромную коробку с подарками от фанатов, а от себя большую плюшевую кошку со звёздами. Киришима же вытащил пачку распечатанных фотографий и принялся с помощью скотча развешивать их по стенам: их дурацкие селфи в школе, совместные тренировки, вечеринки всем классом. Он создавал для неё мир, который ждал её возвращения. Вскоре Мидория и Киришима, попрощались, потихоньку разошлись, понимая, что Бакуго нужно побыть с ней наедине. Кацуки уже собрался было остаться в своем привычном молчаливом одиночестве, когда Юко подняла на него взгляд. В её глазах не было и тени упрёка, только та же усталая боль, что была в его собственной. — Кацуки-кун, — тихо сказала она, и её пальцы слегка сжали его руку, передавая через это прикосновение волну тихого утешения. — Не вини себя. Мы знаем, какое у тебя сердце. Ёсико… она никогда не винила тебя ни в чём. Рюу тяжело вздонул и добавил, его низкий, спокойный голос был полон не отцовской строгости, а понимания. Он стоял недвижимо, как утес, и от него веяло такой силой и стабильностью, что даже воздух в палате казался плотнее. — Сынок, ты сделал всё, что мог. Ты сражался за неё. Иногда… иногда мир просто бывает несправедлив. Но её гордость за тебя — это не то, что можно сломить. Держись. Эти слова, полные не родительской жалости, а стратегической ясности и веры в его силу, обожгли Бакуго иначе. В них не было прощения, потому что не в чем было прощать — была констатация факта и постановка новой боевой задачи. (Предлагаю включить трек Say Yes To Heaven тайминг 0:43) Когда родители вышли, он опустился на стул. Он взял её ладонь в свою. Его шершавые пальцы нежно обхватили её хрупкую кисть. — Эй, соперница, — его голос сорвался на шёпот. — Хватит спать. Твои старики тут целую крепость вокруг тебя выстроили. Так что не филонить. Выбирайся оттуда. Ты… ты чертовски важна мне… скучаю. Впервые позволив себе такую уязвимость, он сидел, держа её руку, шептал в зону боевых действий, где её родители удерживали оборону, а он был единственным, кто мог провести решающую атаку. И в этой тихой палате, наполненной эхом их общего подвига, оставалась лишь надежда, что его эхо всё же донесется до неё.