Там, где не рождается любовь

Утро новой учебной недели отдавало гулкой головной болью. Слизеринцы на славу отгуляли в пятницу: пили, курили, орали до утра. Казалось, вся гостиная впитала в себя столько дыма и смеха, что теперь стены сами могли бы стоять и шуметь вместо студентов. Драко, едва приоткрыв глаза, понял, что вставать — это пытка. В висках бил барабан, желудок крутило, а в горле будто песок. Зелье от похмелья — единственное, что сейчас имело смысл. Надо будет заставить эльфов передать с Мэнора. На завтрак он даже не сунулся. Нахуй. Только тратить силы. Сразу направился на Трансфигурацию. Воздух был свежий, солнце пробивалось сквозь окна коридоров, и это даже чуть облегчало. Голова гудела, но хотя бы не было бесконечного потока заебавших мыслей. Похмелье, как ни странно, давало тишину. Вошёл в кабинет и плюхнулся рядом с Забини. Гриффиндорцы напротив выглядели не лучше: потасканные, сонные, у кого-то глаза красные. Да, пятница далась всем. — Это было ахуенно, — с довольной ухмылкой выдохнул Блейз, потирая виски. — Вот только сука, голова трещит до сих пор. — Нехуй было столько травы скуривать, — буркнул Драко, откинувшись на спинку скамьи. Блейз хотел что-то сказать в ответ, но в этот момент в класс влетела Макгонагалл. — Доброе утро. Все в сборе, начнём? — её голос, как всегда, звучал так, будто выбора у них никогда не существовало. — Профессор, извините, мисс Грейнджер задерживается, — буркнул Поттер. Драко не сдержался: — Такое вообще бывает? Слизеринцы дружно прыснули. Поттер поднял на него глаза — будто хотел что-то сказать, но сдержался. — Что случилось? — голос Макгонагалл стал тревожным. Салазар, будто на эту грязнокровку опять напал тролль. — Я не знаю, профессор, — с виноватой миной сказал Поттер. — Ну, что ж, если через десять минут мисс Грейнджер не появится, отправим за ней кого-то. И старуха начала свою нудную лекцию. Драко скользнул в мысли. Люциус. Опять два письма подряд. Сука, как же заебало. Чистота крови, политика, контроль… Блядь, хоть бы хоть раз написал что-то нормальное. Иногда казалось, что выходные — единственный способ выжить. Трава, выпивка, девки — и голова хотя бы молчит. Но сегодня будет квиддич. Вот это заебись. Завтра мышцы будут болеть, значит, всё сделано правильно. — Мистер Нотт, сходите к гостиной Гриффиндора и выясните, где мисс Грейнджер, — проговорила Макгонагалл. И тут понесло. — Не боишься, Нотт, найти её за углом сосущей кому-то другому? — хмыкнул Драко, раздражённый тем, сколько внимания уделяют этой выскочке. Тео поднялся со скамьи и спокойно бросил: — А мне казалось, Малфой, что девки, которых ты ебал, этим обычно и занимаются. Сосут другому, но не тебе. В классе воцарилась короткая тишина. Блейз закашлялся, сдерживая смех. Что, блядь? Он её защищает? Грязнокровку? Драко замер, прикидывая, как лучше въебать Нотту за этот наезд, но тот уже вышел. Блейз только развёл руками: мол, я тут ни при чём. Макгонагалл будто ничего не заметила, продолжая свою лекцию. Драко уже готов был уснуть, когда дверь отворилась. Нотт придерживал её, и в проём вошла Грейнджер. — Извините, профессор, — голос у неё был осевший, будто она двое суток кричала в Запретном лесу. Драко поднял глаза. Сначала — лицо. Бледная. Под глазами синяки, как у тех, кто по ночам шарахается без сна. Глаза красные, будто она только что перестала плакать. Щёки впалые. Она выглядела так, словно её выжали, как тряпку, и просто кинули в класс. «Ебанись, видок у тебя, Грейнджер. Может, ещё табличку повесь на шею: “жалеем все дружно”?» — мысленно скривился он. Но взгляд, сам того не желая, скользнул ниже. Юбка. Слишком короткая. Гораздо выше, чем обычно — белые колени, слишком открытые, будто она пришла сюда не с парой учебников, а из какого-то дешёвого журнала. Блузка. Закатанные до локтей рукава, тонкая ткань, через которую угадывались линии кожи. Галстука не было вовсе. Сверху жилетка с гербом Гриффиндора — но это не спасало. Всё выглядело слишком небрежно для её вечного стремления всё застёгивать и выравнивать. Она будто даже не собиралась сегодня нормально выглядеть. «Да блядь…» — он сжал челюсть. — «Сука, ещё скажи, что это мода такая у гриффиндорок. Вечно строит из себя идеальную, а приходит так, будто на неё похуй». Он усмехнулся криво, откинулся на спинку стула, но внутри всё ещё кипело. Голова болела после выходных, и последнее, что ему было нужно, — это видеть её вот такой. Бледной, измотанной и… слишком заметной. Он пытался снова слушать МакГонагалл, но мысли возвращались. Она сидела прямо перед ним, и взгляд то и дело сам собой цеплялся за её силуэт. «Да чтоб тебя… ещё и я на тебя таращусь, как щенок. Может, мне самому уже в башку аваду кинуть, чтоб отпустило?» Он закинул руку на спинку скамьи, лениво бросил в сторону Забини: — Слушай, если она сейчас свалится в обморок, ты её поднимать будешь. Я — хуй. — Ага, конечно, — хмыкнул Блейз. — Только ты первый на неё уставился, Малфой. Я видел. Драко резко повернул к нему голову. — Иди нахуй, Забини. — Итак, — голос МакГонагалл резанул по классу, — сегодня мы начнём практическую работу, которая займёт у вас ближайшие полтора месяца. В классе раздался лёгкий гул. Кто-то застонал, кто-то пробормотал «ну охуенно». — Работа будет парная, — продолжила она, глядя строго поверх очков. — Я сама распределю пары. Блядь, только не это. Только не сейчас, — мысленно процедил Драко, сжимая кулак на столешнице. — Мисс Браун, мистер Забини. Браун засияла, будто получила орден за заслуги, а Забини лениво вскинул брови и чуть склонил голову в её сторону, не меняя выражения лица. — Мистер Финниган, мисс Дэвис. Симус тихо выругался, а рядом Дэвис из Слизерина только презрительно фыркнула. — Мисс Паркинсон, мистер Лонгботтом. Весь класс прыснул. Пэнси театрально закатила глаза: — Убейте меня, пожалуйста, прямо сейчас. Лонгботтом, наоборот, уставился в парту, красный до корней волос, и неловко поправил книги. — Мисс Патил… мистер Нотт. Падма тихо выдохнула «чёрт», а Тео лениво скользнул по ней взглядом. Он медленно поднял голову, встретился с Падмой взглядом и чуть склонил голову на бок. — Потянешь, Патил? — в голосе его сквозил ленивый сарказм, будто ему было абсолютно всё равно. Шёпот и смешки снова разнеслись по кабинету. Старуха произнесла другие фамилии, так стоп, а где его...? МакГонагалл сделала паузу и произнесла чуть громче: — И, наконец… мисс Грейнджер. Мистер Малфой. Ну конечно. Конечно, блядь. Кто ещё? Кто, если не я? В классе на секунду воцарилась тишина. Потом Вислый взорвался: — Что?! Да это бред какой-то! — Уизли! — резко оборвала его профессор. Поттер прикусил губу, бросив быстрый взгляд на грязнокровку. — Это похоже на наказание, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы его услышали. Слизеринцы захохотали. Пэнси вскинула брови и сделала нарочито невинный жест руками: — Всё честно, правила у всех одни. Грейнджер, сидевшая прямо и напряжённо, медленно подняла голову. Щёки побледнели, челюсть была сжата так, что на виске проступила жила. Она коротко кивнула, будто принимая решение не подавать виду, но пальцы её сжали перо так, что оно едва не сломалось. Драко, откинувшись на спинку стула, скривился в холодной усмешке: — Отлично. Просто заебись. Он услышал, как Забини тихо прыснул. Старуха поставила стопку тетрадей на кафедру и окинула класс холодным взглядом: — Ваше задание будет занимать не менее полутора месяцев. Работать вы будете парами. Ваша цель — отработать сложное заклинание трансформации: превращение живого существа в магический артефакт. Это не просто формула. Вам придётся наблюдать, записывать изменения, отрабатывать ошибки и представлять отчёт в письменной форме каждую неделю. Работа требует дисциплины. Если хоть кто-то из пары халатно отнесётся к заданию, провалят оба. Класс загудел. Даже самые уверенные ученики переглядывались — слишком зайобисто это будет. — Теперь пересаживайтесь, — строго сказала старая карга. Да чтоб тебя. Он медленно повернул голову. Она уже подняла взгляд на профессора, но пальцы у неё дрожали на парте. Взгляд скользнул по нему, но сразу же отскочил, будто он был прокажённым. — Салазар, — прошипел он сквозь зубы, глядя на Блейза. — Я с этой ёбаной… — Ну, удачи, друг, — ухмыльнулся Забини, — хотя вы же оба перфекционисты. Может, убьёте друг друга, и карга будет счастлива. — Пошёл нахуй, — отрезал Драко. — Тише, мистер Малфой, — МакГонагалл повернулась к нему. — Я надеюсь, что даже вы способны работать ради оценки, а не ради… ваших вечных перепалок. Хуй там. Никаких перепалок. Я просто сдохну в процессе и отъебусь от всего этого. Грейнджер поднялась, забрала книги и пересела к нему. Её шаги отдавались по каменному полу слишком громко. Она села рядом — и будто воздух изменился. Слишком близко. Слишком ощутимо. Он откинулся назад, с презрением смерив её взглядом. — Даже не думай открывать рот, — бросил он тихо, но так, чтобы она услышала. — Полтора месяца я как-нибудь переживу. — Мне плевать, Малфой, — её голос был низкий, сиплый. Она явно ещё не восстановилась после своего «похмельного» или какого-то дерьма, что с ней было. — Я тоже не в восторге. Он хмыкнул. Не в восторге… ещё скажи, что страдаешь, бедняжка. Ещё и сидит тут в этой короткой юбке, будто так и надо. МакГонагалл тем временем начертила на доске схему заклинаний: — Ваша задача сейчас — трансфигурировать предмет в живое существо. У каждого пары будет свой объект. Малфой, Грейнджер — вы работаете с серебряной вазой. На их столе тут же материализовалась ваза. Драко посмотрел на неё и, скривив губы, пробормотал: — Может, сразу ёбнем её об пол и закончим? — Ты идиот, — отрезала она, доставая перо для заметок. Он наклонился ближе. — Слушай, Грейнджер, — прошептал он, ухмыляясь, — только не заплачь на паре. У тебя и так вид, будто тебя похоронили и откопали обратно. Она резко повернула голову, её глаза блеснули. — Лучше быть мёртвой, чем такой, как ты. У него даже уголки губ дёрнулись — то ли от злости, то ли от веселья. — Ну что, готова полтора месяца нюхать мои чернила? — прошипел он тихо, чтобы слышала только она. — Или сразу начнёшь писать отчёт за нас обоих? — Я готова сделать всё, чтобы это задание не провалилось, — холодно ответила она, аккуратно раскладывая пергаменты. — В отличие от тебя, я не собираюсь тратить время впустую. Драко ухмыльнулся, вытянул ноги вперёд и облокотился на спинку скамейки: — Конечно. Мисс «идеальная ученица» будет горбатиться, а я, как всегда, останусь виноватым. Знаешь, это даже удобно. Гермиона резко повернула голову, её глаза блеснули: — Если ты думаешь, что я собираюсь тащить тебя на своих плечах, то ошибаешься, Малфой. Я не дам тебе угробить мою работу. — Ой, страшно, — фальшиво передразнил он. — Будто я мечтаю сидеть ночами рядом с твоей занудной рожей и слушать, как ты бубнишь «правильные формулировки». — Зато у меня есть мозги, и каждый год в таблице лучших учеников, я — стою на первом месте, — отрезала она. Он ухмыльнулся шире, но глаза оставались холодными: — Посмотрим, Грейнджер. Полтора месяца — длинный срок. Не удивлюсь, если к концу ты будешь молить МакГонагалл поменять партнёра. Она глубоко вдохнула, отвернулась и начала записывать первые строки, будто хотела показать, что разговор для неё закончен. Но пальцы сжимали перо слишком сильно — чернила капнули на край страницы. «Ну охуенно. Эти полтора месяца будут цирком».

***

После Трансфигурации она буквально вылетела из класса. Деревянная дверь хлопнула позади, а по коридору ещё эхом гнались голоса друзей: — Гермиона! — звал Гарри. — Подожди! — кричал Рон. Но она уже неслась вниз, цепляясь пальцами за холодные перила, лишь бы не рухнуть прямо там, на глазах у всех. Сердце стучало в висках. Один пролет по лестнице. Два поворота налево. Чуть-чуть ещё, и… Туалет. Она влетела внутрь, толкнув дверь так, что та ударилась о стену, и захлопнулась сама за её спиной. Кабинка — первая, что попалась. Колени подогнулись, и её вырвало, резко, болезненно, только желчью. — Как же дерьмово… — прохрипела она, хватаясь за унитаз, пока спазмы снова скручивали живот. Глаза застилали слёзы, ручьями катились по щекам. Она даже не пыталась их вытирать. Не могла взять тело под контроль — оно предательски дрожало, выворачивало изнутри. И тут мысли сами нахлынули. Утро. Всё утро. Ей снились кошмары. Тяжёлые, липкие. Джинни дважды будила её, встряхивала за плечи, пока Гермиона вырывалась из сна с криком. Но как только сердце чуть успокаивалось, она снова проваливалась туда же, будто в бездну. Может, от истощения. Может, от того, что последние дни она почти не ела. Несколько сухих кусков хлеба за два дня. Может, поэтому организм просто сдавал позиции В третий раз она наложила на кровать «Оглохни», лишь бы не тревожить никого больше. Но в итоге всё равно проснулась не от чар и не от будильника, а от очередного кошмара. Там был лес. Сырой, тёмный. Ветки хлестали по лицу, в груди жгло от бега. Она слышала голоса, зовущие её по имени. Бежала, спотыкаясь, ноги сбиты в кровь, голова звенит — будто кровь капает в глаза. И вдруг — опушка. И тишина. И только тела. Родители. Гарри. Рон. Джинни. Все мёртвые, окружившие её, а она одна стояла среди них. Живая. Ненужная. И от этого кошмара её опять рвало, прямо в сон. В реальности её снова вывернуло на ковёр спальни. Джинни забежала в комнату за учебником и застыла, а потом закричала: — Гермиона! Гермиона! Что с тобой?! — её руки уже подхватывали её под локти. — Да твою мать, ты бледная как смерть, надо к Помфри, слышишь? — Джинни… душ. Только душ, — простонала она, сама не веря, что просит о таком. — Душ?! Ты с ума сошла? — Джинни дрожала от злости и страха. — Тебя выворачивает, а ты… Но Гермиона уже не слышала. Она стояла под ледяной водой, сжавшись, вцепившись пальцами в стену. Холод будто бил током, но именно это удерживало её здесь, в реальности. Хотя в голове всё равно оживал лес. Трупы. Тьма. Когда Джинни протянула одежду, Гермиона натянула её, не глядя. Это были не её вещи. Джинни никогда не рылась в чужих шкафах — просто сунула то, что первой попалось под руку. На тумбочке подруга оставила зелье, то самое, что миссис Уизли сунула в дорогу — успокоительное. Она выпила залпом. Горечь обожгла язык, но внутри сразу стало чуть тише. Когда она вышла из-за портрета, в коридоре наткнулась на Теодора. — Тебя старуха ищет, — сказал он, идя рядом. — Ты выглядишь плохо. Что с тобой? — Плохой сон. Проспала, — отчеканила она, как заранее заучила эту фразу. — Врёшь, кошка. — Он пожал плечами. — Но ладно. Она не ответила. Коридоры отражали стук каблуков. Панорамные окна пропускали яркий свет. Она заметила, как Тео идёт чуть позади, молча. И именно за это молчание она вдруг испытала благодарность. Когда МакГонагалл позже объявила их пары, и она услышала свою фамилию рядом с Малфоем, хотелось провалиться сквозь пол. Класс замер на секунду. И именно в эту тишину врезался голос Малфоя с его привычной, ядовитой усмешкой: — Отлично, просто заебись. Сил на перепалки не было. Но пришлось пересесть. Она почувствовала запах. Резкий, но дорогой — бергамот и что-то ещё, что она не могла распознать. Проклятье. Даже его запах раздражал. Она уже вышла с кабинки, и подошла к раковине. В зеркало напротив отразилась она сама. Бледная, с синяками под глазами, будто всё это написано на лице. Она забыла наложить чары гламура. На ней — рубашка Джинни, слишком тонкая, ткань выделяла ключицы. Рукава закатаны до локтей. Юбка выше колена. Галстука нет. Это был непривычный образ — небрежный, чужой. Слишком открытый для той, кто обычно застёгивалась до самого горла. И именно в этот момент вошла Паркинсон. Окинула Гермиону взглядом и улыбнулась своей мерзкой, сладкой улыбкой. — Ну и видок у тебя, Грейнджер. Гермиона повернулась. Глаза её были красные, голос хриплый, но слова прозвучали стально: — Пэнси, удивительно, что ты вообще заметила. Обычно ты видишь только собственные сиськи в зеркале. Тишина. И на секунду злость уступила место странному облегчению. Эта колкая фраза — её маленькая победа. Она вышла в коридор, закинув сумку на плечо. Ноги шатались, голова всё ещё кружилась, но хотя бы одно было ясно: силы ещё есть. Хотя бы на такие ответы. Но стоило сделать несколько шагов, как в голове снова всплыли слова Малфоя. Его ухмылка, холод в глазах: Посмотрим, Грейнджер. Полтора месяца — длинный срок. Не удивлюсь, если к концу ты будешь молить МакГонагалл поменять партнёра. И ещё одно, ещё более мерзкое: Слушай, Грейнджер, только не заплачь на паре. У тебя и так вид, будто тебя похоронили и откопали обратно. Слова впивались в сознание, как занозы. Чёрт возьми. Хотелось просто забыть, выкинуть из головы, но вместо этого они звенели, будто издевались. Похоронена и откопана обратно. Прекрасно. Да, Малфой всегда умел бить по самому больному. И хуже всего — она действительно выглядела так, как он сказал. Но чёрта с два она даст ему это удовлетворение. Ни одной слезы при нём. Ни малейшего намёка на слабость. Да хоть каждый день рядом с тобой — не заплачу, Малфой. Хоть на куски себя разорву, но не заплачу. Ты этого не дождёшься. Она сжала зубы, выпрямилась сильнее, чем могла, и шагнула быстрее по коридору, будто от этого могла стереть всё, что он сказал.

***

Гермиона зашла в Большой зал, и тишина за её спиной сменилась привычным гулом замка. Ноги подрагивали от слабости, но злость, вперемешку с горечью, держала её на плаву. И всё же взгляд Гарри, полный тревоги, и вопросы Рона не оставляли её в покое. Они не давили, не осыпали её расспросами — только наблюдали. Джинни иной раз пыталась пробить её молчание парой подколов, но, заметив, как та опускает глаза в книгу или отводит взгляд в сторону, оставляла попытки. Эта неделя скользнула будто в замедленном кадре. Солнце странным образом не покидало Хогвартс: зачарованное небо над Большим залом сияло ясным светом, даже если где-то далеко за горами клубились тучи. Тёплые лучи стекали через высокие окна библиотеки, ложились золотыми пятнами на страницы книг, на плечи студентов, на каменный пол. И Гермиона ловила себя на том, что эти простые картины кажутся ей чем-то чужим — слишком спокойным по сравнению с тем, что творилось у неё внутри. Она училась, как всегда — строчила конспекты, корпела над заданиями, отвечала профессорам без запинки. Но в паузах между словами она ловила на себе взгляды. Гарри, Рон, Джинни — каждый по-своему. Они ничего не спрашивали, и именно это было спасением. Ей казалось, что любое прямое ты в порядке? добьёт её быстрее, чем бессонные ночи. И всё же что-то изменилось. Слишком острые перепады внутри: то тревога сжимала грудь до боли, то приходило странное облегчение — когда она могла усмехнуться над случайной шуткой или колко ответить на грубость Малфоя. Но стоило остаться одной, и в голове снова звучали крики, тени кошмаров возвращались. И вот в этой череде уроков, библиотеки и тренировок Гарри и Рона время пролетело незаметно. Она даже не взглянула на календарь, не вспомнила ни о каких датах. День, который для неё всегда был особенным, подкрался тихо, без напоминаний. Утро этого дня началось необычно. Гермиона проснулась от лёгкого шума в комнате — Джинни возилась у её кровати. На тумбочке стоял небольшой свёрток, перевязанный алой лентой. Рядом — ухмылка Гарри и Рона, которые каким-то образом пробрались в женскую спальню (и явно уже получили выговор от соседок). — С днём рождения, Гермиона, — почти хором произнесли они, и в голосе Джинни прозвучало тепло, которое нельзя было подделать. Она села, не сразу понимая, какое сегодня число. Но увидев их взгляды, улыбнулась — искренне, впервые за долгое время. Поздравления посыпались одно за другим: то соседка по комнате принесёт маленькую шоколадку, то кто-то из младших студентов неловко пробормочет пожелание. Атмосфера была лёгкой, домашней. И это странно согрело. Гостинная казалась напоённой этим настроением. Красное пламя камина, золотистый свет, смех друзей — всё складывалось в ощущение, что хотя бы на этот день можно позволить себе расслабиться. Когда они все вместе спустились в Большой зал, поздравления продолжились. Несколько ребят с Когтеврана тоже улыбнулись и кивнули, кто-то даже пожал ей руку. Казалось, сам замок подыгрывал — небо над залом было ясным, безоблачным, солнце заливало длинные столы мягким сиянием.

***

Гул стоял такой, что закладывало уши. Бас будто вырывался из-под пола, проходил через грудь, и каждый удар отзывался вибрацией в висках. В воздухе висел густой запах алкоголя, дыма и чего-то сладкого, явно не табака. Выручай-комната снова не подвела — сегодня она превратилась в почти магловский клуб. Высокие своды подсвечивались зелёными и пурпурными искрами — кто-то пустил заклинания, и они рассыпались под потолком разноцветными звёздами. По центру — танцпол, где уже толпились студенты из разных факультетов. Мантии были давно забыты — девушки плясали в юбках, топах, кто-то даже в полурасстёгнутых рубашках. Алкоголь смешивал кровь факультетов сильнее, чем любые речи Дамблдора. — За нас, сука! — заорал Блейз, вскакивая на диван, и все вокруг подняли стаканы. Стаканы чокнулись, кто-то пролил полбутылки на пол, кто-то в порыве обнял соседа с враждебного факультета. Смех и крики сливались в единый шум. — Гойл, дай один, — протянул руку Драко, перехватив косяк. Глоток дыма обжёг горло, расслабил плечи, и на секунду показалось, что весь мир ебуче прост и лёгок. — Ты видел, как эта дурочка с Когтеврана пыталась станцевать на барной стойке? — наклонился к нему Блейз, почти перекрикивая музыку. — Если бы она упала, я бы даже не стал её ловить, — хмыкнул Драко. — Ты бы и трезвую не поймал, — ржал Забини. — Ты ж, блядь, вечно занят самим собой. — Лучше собой, чем какой-нибудь Пуффендуйкой, — подъебал Малфой, поднимая стакан. Они оба заржали, и Гойл чуть не опрокинулся назад от смеха. Прошло уже больше полутора часов с того момента, как всё началось. Танцы, выпивка, дым — всё смешалось в единую кашу. Драко уже танцевал с парой девок, одна из которых пыталась его целовать прямо на танцполе. Он не сопротивлялся — почему бы и нет? Сладкий вкус вина на её губах и ритм музыки делали своё дело. Потом он вернулся на диваны, рухнув рядом с Блейзом, и закурил новый косяк. — А где наш Тео? — спросил Забини, подливая себе огневиски. — Я не ебу, — отрезал Драко, глубоко затянувшись. — Может, опять курит где-то в углу и философствует о смысле жизни. — Ага, или жрёт кого-то, — фыркнул Блейз. Они снова рассмеялись. Толпа на танцполе стала гуще. Девчонки из разных факультетов двигались рядом, будто никогда не существовало этой тупой вражды. Кто-то обнимал парня из другой команды, кто-то заливался смехом, кто-то целовался в открытую. — Что на ней вообще одето? — с прищуром протянула Пэнси, кривя губы. Он не сразу понял, о ком речь, но взгляд Паркинсон был слишком прицельный, чтобы проигнорировать. Драко проследил за её глазами. И едва не поперхнулся дымом. Грейнджер. Да ну нахуй. Он её никогда такой не видел, кроме этого понедельника. Но даже понедельник не идет в сравнении с этим. Вместо вечной мантии и закатанных до ушей свитеров — короткая джинсовая юбка, открывающая больше, чем положено, и тонкая приталенная майка, которая подчёркивала и грудь, и талию. На ногах — магловские кроссовки, в которых она выглядела ещё более чужой для этого места. А волосы… Они были уложены не так, как всегда. Её привычное гнездо, теперь ложилось ровными, аккуратными линиями и спускались почти до поясницы, поблёскивая в свете чар, что вспыхивали под потолком. Драко оторвал взгляд, резко втянул дым, будто пытался вернуть себе привычное равнодушие. Но взгляд снова невольно вернулся туда. Грейнджер стояла у входа, и рядом с ней — рыжеволосая Уизли, уже во всю что-то шептавшая ей на ухо, и Тео, спокойно осматривающий толпу, будто охрана при ней. И это окончательно выбесило. Что она вообще тут делает? Её место — в библиотеке с книжками и своими ебучими пергаментами, а не среди дыма, музыки и алкоголя. Сранная грязнокровка. Драко скривился и снова сделал затяжку. Чёрт, даже сам факт, что он обратил внимание на эту юбку, на её волосы — уже раздражал. Какого хуя я вообще на неё смотрю? Он — Малфой. Наследник старой чистокровной семьи, воспитанный с детства знать свою цену и держать спину прямо. А она? Грязнокровка. Девчонка, у которой место в библиотеке под лампой, с головой в книгах, а не в этом дыму, под этой музыкой, среди алкоголя и чужих рук. Юбка. Волосы. Сука. Всё это смотрелось так, будто она вырядились специально, чтобы на неё пялились. Чтобы её обсуждали. Чтобы её сравнивали хоть с кем-то из их круга. Он скривился так, будто проглотил яд. Не забывайся, Драко. Ты — Малфой. Она — Грейнджер. Грязнокровка. Даже если оденется в золото, под ним всё равно останется той же. Обычная шлюха. Отвращение смешивалось с раздражением. Словно сам факт её присутствия здесь, в их компании, в их пространстве — был уже вызовом. Какого хуя она тут делает? Кто её звал вообще? Пиздец. Пусть только попробует встать рядом. Я покажу ей, где её место. Он резко поднялся, будто его прожгло изнутри. Взбесило даже то, что Пэнси продолжала крутить головой в сторону Грейнджер. Да какого хуя вы все вообще смотрите на неё? — Наливай, — рыкнул он Блейзу, выхватив из рук почти полный бокал. Залпом осушил половину, не чувствуя вкуса — только жгучий удар в горло. Отлично. То, что надо. Музыка будто врезалась прямо в виски, и он пошёл сквозь толпу на танцпол. Толпа гудела, кто-то уже валялся у барной стойки, но ему было похуй. Он выдернул за руку какую-то блондинку, та хихикнула, обвила его шею. Всё, нахуй. Вот его мир. Ритм бил в тело, он вжимался в девушку, руки скользили по талии, по спине, по бёдрам. Алкоголь и сладкий дым в воздухе мешались с её духами. Отличная комбинация — такая, от которой можно вырубить мозг напрочь. — Малфой, ты заебал жрать воздух, — заорал кто-то сбоку, и он в ответ только фыркнул, прижимая девушку ещё сильнее. Музыка менялась на жёсткий бит, и он двинулся в такт, будто вырываясь из собственной злости. Руки блондинки уже лезли под рубашку, он позволил — и в ответ цапнул её за бедро так, что она пискнула от неожиданности и только рассмеялась громче. — Вот так-то лучше, — процедил он, наклоняясь к её губам. Горячий поцелуй с привкусом вина и дыма. Всё правильно. Всё так, как должно быть. Он пил ещё, танцевал ещё, смех, мат, шутки друзей, блеск зелёного света — всё это перемешивалось в одну кучу, в которой наконец-то не было места для лишних мыслей. Вот и заебись. Пусть весь мир идёт нахуй.

***

Гермиона сидела на диване, окружённая Джинни, Теодором и ещё несколькими ребятами с других факультетов. Смех, громкая музыка, разноцветные огни, чарующие ритмы — всё это создавали атмосферу, в которой ей было непривычно находиться. Казалось, стены «выручай-комнаты» раздвинулись и превратились в что-то совершенно иное — смесь клуба и сказки, где магия переплеталась с шумным весельем. Она чувствовала себя неловко: то ли из-за непривычного наряда, то ли из-за того, что вокруг было слишком много людей, которые её почти не знали. Все улыбались, кричали, обнимались, пили. Казалось, будто исчезли факультеты, границы, вражда. — Эй, расслабься, — Джинни подтолкнула её в бок, наклоняясь ближе, чтобы перекричать музыку. — Сегодня твой день. Пожалуйста, не делай вид, что ты на собрании по Архаическим Рунам. Гермиона скривилась, но улыбка подруги была заразительной. — Я просто… не привыкла к такому, — призналась она, почти что теряясь в огнях. — Привыкай, — вмешался Теодор, усаживаясь рядом так, что его плечо легко коснулось её. В руках у него были два стакана. — Вот. Он протянул ей один. Напиток был ярко-янтарного цвета, пахнул сладко и обжигающе одновременно. — Что это? — подозрительно уточнила она. — То, что делает вечер лучше, — ухмыльнулся он. — Только не делай это лицо, кошка. Никто тут ещё не умер от пары глотков. Джинни прыснула со смеху: — Да ладно, Гермиона. Выпей. Мы же тебя не каждый день выволакиваем в такой бардак. Она поколебалась, но под насмешливо-тёплым взглядом Теодора сделала глоток. Горло обожгло, но через мгновение по телу разлилось тепло. — Ну? — Нотт чуть наклонился к ней, губы его тронула ленивая ухмылка. — Уже перестала думать обо всём на свете? Она, к своему удивлению, рассмеялась. Лёгкий, искренний смешок. — Может быть, — призналась она. — Вот так ты мне нравишься больше, кошка, — подколол он, чокнувшись с ней стаканом. Музыка гремела всё громче, и постепенно голоса людей рядом перестали звучать такими навязчивыми. С каждым новым глотком шум не раздражал, а будто растворял её собственные тревожные мысли. Гермиона поймала себя на том, что ей становится легче дышать. Теодор что-то рассказывал, бросал открытые комплименты — «красотка», «умная, но слишком серьёзная», «смешно щуришься, когда пьёшь». Обычно она бы закатила глаза. Но сейчас всё это не резало слух. Наоборот. Алкоголь глушит тревогу. Глушит эти ебаные мысли. Она сделала ещё глоток и позволила музыке ударить по вискам. Впервые за долгое время она почувствовала себя не загнанной, а свободной. Гермиона уже не считала, какой это бокал. Музыка словно втягивала в себя, пульсировала в груди, и она позволяла ей унести всё лишнее. Теодор наклонился ближе, сказал что-то на ухо — она не расслышала, но рассмеялась, потому что и так было легко смеяться. Рядом вернулась Джинни, вся раскрасневшаяся, с блестящими глазами. — Ну что, Грейнджер, ты ещё жива? — подмигнула она, хватая её за руку. — Пошли танцевать, хватит киснуть на диване! Нотт встал вместе с ними, протянул ей ладонь. — Пойдём, кошка. Танцпол ждёт. Она уже собиралась подняться, когда взгляд непроизвольно зацепился за знакомую фигуру у барной стойки. Он стоял в полоборота, освещённый зелёным пламенем факела, бокал в руке, волосы чуть растрёпаны. Малфой. И в тот момент он поднял глаза — ровно в её сторону. Холодные, отчуждённые, словно нож. Взгляд, который пробирал, как всегда. Опять этот Малфой. Ну и что? — подумала она, сжав пальцы в кулак. — Плевать. И вместо того чтобы задержаться, она улыбнулась Теодору и позволила ему потянуть себя за руку. Смех Джинни, громкая музыка, огни под потолком — всё перемешалось. Её ноги уже вели в центр танцпола. — Ну же, Грейнджер, не стой столбом! — Джинни тянула её за руку, громко смеясь. — Танцуй, будто завтра экзамены отменили! — Сомневаюсь, что это вообще возможно, — выкрикнула в ответ Гермиона, но смех сорвался с губ сам. Тео приблизился к ней, наклонился, почти касаясь её уха: — Расслабься. Сегодня твой день. — С чего ты взял? — улыбнулась она. — Просто вижу, — подмигнул он и, развернув её, повёл в такт музыке. Она смеялась, теряясь в толпе. Джинни рядом прыгала в ритм, волосы её горели рыжим пламенем в свете чар. Музыка была слишком громкой, но именно это было нужно — она заглушала всё, что мучило её последние недели. Кошмары, тревоги, мысли о родителях — всё растворялось в басах, в движениях, в обжигающем тепле огневиски. Она закрыла глаза, подняла руки вверх и позволила телу двигаться само. Словно исчезли стены, исчез Хогвартс, исчезла надвигающаяся война. Осталась только она и музыка. Когда они вернулись к диванам, ноги приятно ныли, дыхание сбивалось, а сердце колотилось в груди так, будто она пробежала марафон. Джинни, смеясь, обмахивалась ладонью: — Всё, я пас! Если продолжу, завтра меня найдут мёртвой. — Пять минут, и вернёмся, — сказал Тео, переглянувшись с ней. — Ага, мы скоро, — подмигнула Джинни, схватила его за рукав и куда-то потянула. Гермиона осталась сидеть одна, чувствуя, как в груди разливается лёгкость. Алкоголь приятно обволакивал, мысли стихли, и впервые за долгое время ей было по-настоящему… хорошо. Она откинулась на спинку дивана и улыбнулась. Вот оно. То самое ощущение свободы. Но едва эта мысль появилась, взгляд сам нашёл знакомую фигуру. Малфой. Он сидел в компании, бокал в руке, смех вырывался из его губ, но глаза — глаза снова встретились с её. Холодные, изучающие, будто случайный свет прожектора прорезал комнату и ударил прямо между ними. И плевать. Она резко отвела взгляд, делая глоток. Сегодня плевать. — Гермиона! Она вздрогнула — прямо перед ней стояла Джинни, а рядом выстроилась компания студентов. Рядом с ней — знакомые лица с Гриффиндора, из Когтеврана, даже несколько из Пуффендуя. И все смотрели только на неё. А затем Теодор вышел вперёд. В руках он держал торт — высокий, покрытый магически мерцающим кремом, а сверху ярко горели цифры «18». — С днём рождения, кошка! — прокричал он, и его голос потонул в общем хоре. — С днём рождения, Гермиона! — разом крикнули десятки голосов. Аплодисменты, смех, кто-то даже пустил в воздух искры заклинаний. Торт засветился ярче, магия подхватила цифры, и они на мгновение вспыхнули золотым светом, отражаясь в её глазах. Она застыла. Всё это было таким неожиданным, что на миг у неё перехватило дыхание. Но затем губы сами растянулись в улыбке, и сердце, казалось, дрогнуло от тепла. Джинни крепко обняла её со словами: — Ты заслуживаешь лучшего дня, слышишь? Сегодня ты должна быть счастлива. Гермиона кивнула, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Все эти люди, смех, светящиеся глаза друзей… пусть хоть ненадолго, но тревога отступила. Тео, держа торт в руках, вдруг вытащил палочку и одним движением усилил голос: — Внимание! — его слова раскатились по комнате, заглушая даже музыку. — Сегодня у Гермионы Грейнджер, день рождения. Так что предлагаю выпить за неё. Пусть эта ночь станет началом лучшего года её жизни! Толпа загудела. Кто-то свистнул, кто-то засмеялся, и почти все подняли свои бокалы и стаканы. — За Грейнджер! — разом крикнули десятки голосов. Алкоголь вспыхнул в чарованных бокалах разноцветными искрами, будто сам Хогвартс решил поддержать тост. Гермиона смутилась, но тепло от этой поддержки накрыло её с головой. Она подняла свой бокал и улыбнулась. Правда, далеко не все разделяли этот порыв. За одним из диванов несколько слизеринцев лишь переглянулись, кто-то демонстративно сделал глоток позже, кто-то просто закатил глаза. Но музыка снова ударила по комнате, и все неловкие паузы растворились в басах и смехе. Гермиона сделала глоток. Всё было слишком ярким, слишком шумным, но именно это ей было нужно. Она позволила себе рассмеяться — громко, искренне, впервые за долгое время. Часы в «клубе» уже перевалили за полночь, но никто об этом не думал. Музыка всё ещё гремела, а воздух был густ от дыма, вина и смеха. Стакан сменялся другим, и только то, что Теодор с Джинни были рядом, придавало хоть какое-то ощущение контроля. Она смеялась так, что щеки сводило. Смеялась над глупыми шутками, над чьими-то пьяными признаниями, над тем, как какой-то Пуффендуец упал прямо на танцпол. Всё казалось диким, непривычным, но до странного приятным. Голова кружилась, в ушах гремели басы, и ей нравилось это состояние. Будто кто-то выключил внутри неё постоянный поток тревог. Только лёгкость. Только эта музыка и люди вокруг. Когда часы пробили двенадцать, Теодор с ленивой ухмылкой наклонился к ней: — Кошка, ты уже не стоишь на ногах, — сказал он, убирая с её лица выбившийся локон. — Ещё как стою, — ответила она, но слова немного спутались. И тут же расхохоталась, прикрывая рот ладонью. Теодор фыркнул, но через пару минут, заметив Блейза и остальных у бара, махнул им рукой и отошёл. Джинни осталась рядом, как и несколько девчонок с Гриффиндора, и Гермиона даже не заметила, как он растворился в толпе. — Может, пора уже? — спросила Джинни, когда они снова оказались на диванах, сбросив туфли и вытянув ноги. — Уже заполночь, а ты в таком состоянии завтра точно не встанешь в библиотеку. — А завтра пусть идёт к чёрту, — выпалила Гермиона и сама засмеялась. Смех оказался заразительным. Их маленькая компания заразила смехом соседей, и через минуту уже полкомнаты хохотало, хотя никто не понимал над чем. В полвторого ночи они наконец поднялись. Музыка всё ещё била по стенам, но сама атмосфера уже тянула ко сну: кто-то спал прямо на диванах, кто-то, обнявшись, не мог найти выход. Девчонки подняли Гермиону под руки, и вся их компания — она, Джинни и ещё две гриффиндорки — вышли в коридор. Холодные каменные стены Хогвартса встретили их тишиной, в контраст к грохоту «клуба». Но тишина была недолгой: то тут, то там разносился их смех, когда они шли по тёмным коридорам. — Тише, — шикнула Джинни, когда за поворотом мелькнул свет фонаря. — Филч! Они спрятались за статуей, сбив дыхание от смеха, огневиски и вина. Гермиона вжалась в стену, с трудом подавляя хохот. Филч прошёл мимо, ворча что-то про «вонючих подростков и их пьянки». Когда шаги стихли, они снова прыснули, и их смех эхом отразился от сводов замка. — Если нас поймают, — сказала Браун, — я скажу, что это всё Гермиона нас затащила. — Конечно, я! — с притворной серьёзностью сказала Гермиона, но глаза её блестели от смеха Они пробирались по лестницам, которые то уезжали, то скрипели под ногами, и это только добавляло веселья. Гермиона чуть не упала, но Джинни поймала её за руку и, шепча «ну ты и пьянь», потянула дальше. Когда, наконец, они добрались до гостиной Гриффиндора, все уже задыхались от смеха. Половина из них рухнула прямо на кресла, даже не раздеваясь. Гермиона же, шатаясь, поднялась в спальню. Она даже не вспомнила, как сняла обувь. Просто рухнула на кровать, не накрывшись, с лёгкой улыбкой на губах. Последнее, что она ощутила — это тёплое жжение в груди от выпивки и странное, непривычное чувство свободы. В ту ночь она уснула без кошмаров.