Хроники грустной стервы

Нельзя сказать, что у Джим разбито сердце, потому что последние несколько месяцев она наблюдала за романом Ухуры и Спока и изо всех сил старалась не унывать. Да, парень, в которого она влюбилась, практически прямым текстом сказал ей, что женитьба на ней — это огромная ошибка, и что он не стал бы с ней встречаться, даже если бы клингон приставил бат'лет к его горлу, но она и так это знала.  Тем не менее, следующие три месяца превращаются в один сплошной пиздец. Первый день после возвращения к полноценной службе, вероятно, бьет все рекорды неловкости на мостике. Никто не смотрит ей в глаза, и Джим краснеет, вспоминая свои крики перед командой и вулканцами. Ухура то и дело бросает на нее взгляды — то сочувственные, то встревоженные, а Сулу за смену не отпускает ни одной шутки. Спок, в свою очередь, сидит на самом краешке кресла (Джим ждет, что он вот-вот грохнется на пол) и тычет в консоль с гораздо большей силой, чем необходимо. Он сбегает с мостика сразу, как только появляется бета-смена. Вот мудила.  Вечером Джим подумывает вломиться к нему и вызвать на разговор — чтобы сохранить то немногое, что осталось от их командной эффективности. После нескольких звонков, на которые никто так и не отвечает, компьютер сообщает, что в каюте его нет. Спок наверняка либо дуется в научной лаборатории, либо обивает порог Ухуры, умоляя принять его обратно. Той ночью Джим лежит без сна, уставившись в потолок, глубоко дышит и пытается убедить себя, что он все же в лаборатории.  Второй день проходит ненамного лучше. И третий тоже. На четвертый день они изучают туманность, которая, честно-честно, действительно похожа на нечто отвратительное, и Сулу выдерживает всего секунд десять, а потом спрашивает: — Что… никто так ничего и не скажет? Затем Сулу смущается, словно ждет, что кто-нибудь шлепнет его линейкой по рукам. Джим громко фыркает, не сдержавшись, и похоже, будто кто-то разрезает царившее на мостике напряжение ножом для стейка. Пока остальные смеются, Джим бросает взгляд на Ухуру, видит облегчение на ее лице и улыбается.

*

С этого момента все постепенно возвращается на круги своя — по крайней мере для всех, кроме Спока. Тот по-прежнему поспешно, будто кто-то подпалил ему задницу, покидает мостик после каждой смены. Джим лишь однажды позволяет себе посмотреть ему вслед.  Она не собиралась влюбляться в остроухого ублюдка. Блядь, да будь она в силах разлюбить его, то сделала бы это. Но, в свое время, он оказался рядом и предложил помощь в реализации ее безумного плана против Неро. На его лице тогда играла полуулыбочка, которая так и говорила: «Я бы процитировал вам положения устава Звездного флота, но вы наверняка их просто проигнорируете». А потом он стоял рядом и смотрел, как убийца ее отца падает в черную дыру. Пиздец наступил еще до того, как она это поняла.  После он заявился на ее мостик, предложил представить рекомендации и попросился в команду, и пиздец принял просто межгалактические масштабы.  Затем он — чтоб ему пусто было — изучая ее с другой стороны шахматной доски, опрокинул своего короля, пробормотал «Очаровательно» и попросил реванша. Пиздец разросся до вселенских размеров, и Джим по уши влюбилась в своего старпома: от дурацкой стрижки под горшок до блестящих сапог.  А теперь… что ж.  В целом, он и раньше вел себя, как последний засранец. Но забавно, как трое суток секса с не той женщиной могут сделать из мужчины полного мудака. Спок пообещал сохранить их профессиональные отношения, но Спок и его «Вулканцы не лгут» могут пойти в жопу, потому что по крайней мере один вулканец — лживый мудила. Он начинает вести себя еще более по-козлиному, чем обычно (пусть это и звучит невероятно). Подвергает сомнению каждый ее приказ. Все настолько плохо, что Сулу однажды даже оборачивается и бросает на старпома хмурый взгляд. Во время составления графиков Спок как можно чаще ставит себя в разные смены с Джим. Вечерние шахматы остались в прошлом, и Спок отказывается от всех предложений Джим поработать вместе над документами. На работу это не влияет, но ей чертовски одиноко.

*

Боунс считает, что блокировка связи должна причинить Споку больше неудобств, чем ей, ведь люди не обладают пси-способностями. По крайней мере Джим предполагает, что он это сказал, но не может ручаться головой, потому что в тот момент допивала четвертый стакан экстренного бурбона.  Но одно кажется ей странным: Джим не понимает, то ли дело том, что она привыкла за три дня чувствовать Спока у себя в голове, то ли у нее какие-то глюки, однако где-то в глубине ее сознания поселилась тупая непреходящая боль. Большую часть времени Джим ее почти не ощущает, но по ночам, в пустой каюте на расстоянии целой вселенной от каюты Спока, от нее некуда деться. — У меня в голове пусто, — жалуется она Боунсу во время одной из попоек в его кабинете. — В твоей голове полно всего хорошего, милая, — успокаивает ее Боунс. — Гоблин опять что-то вякнул? Клянусь, я… — Нет-нет, — Джим вяло машет рукой у себя перед лицом, — он вроде как некоторое время проторчал у меня в голове. Было приятно. А теперь он исчез. — Приятно? — Боунс, даже не пытаясь скрыть недоверие в голосе, опрокидывает в себя очередной стакан бурбона. — Приятно, когда у тебя в мозгах роется зеленокровный черт?  Джим качает головой, не представляя, как описать свои ощущения. — Я чувствовала… ну не знаю, тепло. Не жару, как на Новом Вулкане. Мне было уютно. Безопасно.  — Да как, черт возьми… — Боунс замолкает, не успев выругаться, сжимает руки в кулаки и продолжает: — Даже слушать ничего не хочу. Ни один нормальный человек не смог бы пережить то, что он с тобой сотворил, и сказать, что чувствует себя в безопасности. Он забирает у нее стакан, Джим вяло протестует, но в конце концов решает не настаивать. Она не может объяснить свои ощущения Боунсу, который уже ищет причины официально объявить Спока вредным для ее здоровья, не сказав при этом, что позволила бы Споку мучить себя еще три дня, лишь бы снова заполнить пустоту, лишь бы снова услышать, как он называет ее своей. Той ночью она опять лежит без сна, пялится в потолок и размышляет, то ли она сама где-то проебалась, то ли жизнь ее наебала. А может, и то и другое произошло одновременно.

*

Она не помнит, когда именно это произошло, но в какой-то момент тишина в каюте и в голове стала невыносимой, и Джим оказалась у двери Ухуры. Ухура восприняла это спокойно, как и подобает крутой девчонке, и они фантастически напились реплицированным галатийским вином. С тех пор посиделки вошли привычку, из-за чего отмена шахматных вечеров стала чуть менее трагичной. — Дальше так продолжаться не может, — жалуется Джим пустому бокалу в начале четвертого месяца. — Это подрывает командную эффективность и боевой дух экипажа. — С нашим боевым духом все в порядке, — успокаивает Ухура, вставая, чтобы подлить им вина. — Все понимают, что он ведет себя по-свински, в этом нет ничего нового. Джим обожает ее. Она думает о горячей цыпочке, которую пыталась подцепить в баре в Айове, и понятия не имеет, как вышло так, что та теперь сидит в ее каюте в качестве подруги, но не собирается это выяснять. Еще совсем недавно Ухура скорее засветила бы Джим каблуком в глаз, чем позволила часами сидеть и ныть у нее на диване. Ухура делает большой глоток, на несколько секунд задумывается, а потом резко продолжает: — Если ты решишь перевести его на другой корабль, я поддержу тебя.  Джим давится вином, долго откашливается и только после этого потрясенно открывает рот. — Ты пьяна или серьезно? — Может, немного и того, и другого, — фыркнув, признается Ухура и взбалтывает голубую жидкость в своем бокале. Она поднимает голову, встречаясь с Джим взглядом, и укоризненно поджимает губы.  — То, как он поступил с тобой, — слова срываются с губ так резко, будто она какое-то время их сдерживала, — и то, как он продолжает себя вести, это ужасно. Мне чертовски хочется надрать ему задницу. Осторожно, словно обезвреживая бомбу, Джим пытается объяснить: — Да, он злится, но… — Джим, мне кажется, ты не совсем понимаешь, что тогда произошло, — перебивает Ухура, и в глазах у нее мелькает нечто, отчего перед Джим вспыхивают красные флажки. — Тебе не дали шанса бросить вызов. Даже мне дали эту возможность, а тебе нет. В голове у Джим что-то щелкает — да, какой-то древний элемент брачного ритуала, который называется галифе или как-то так. При мысли о том, что Споку пришлось бы сражаться за нее до смерти, у нее вновь появляется желание выпить. — Черт, Ухура, — качает головой она, — ты же знаешь, что я изучила, как проходит пон-фарр, как только вы рассказали, в чем дело. Ты действительно думаешь, что я бы отказалась?  — Ты отказалась, — замечает Ухура. — Ты громко сказала «нет» очень-очень много раз.  Джим прикрывает глаза, чувствуя, как каюта слегка покачивается. Да, она определенно перебрала.  — Я запаниковала, потому что на моем месте должна была быть ты, — откровенно отвечает она, и Ухура слегка вздрагивает. Джим приходится напомнить себе, что ей тоже тяжело. — Но ты действительно думаешь, что я позволила бы ему умереть?  Ухура пожимает плечами, делает еще один глоток и признается: — Не знаю. Наверное, нет, потому что ты это ты, и тебе было известно о том, что ему грозит смерть. Но у тебя все равно должен был быть выбор! И ты теперь, черт возьми, замужем, Джим! — Она так сильно взмахивает рукой, что вино едва не разливается по всей каюте. — Замужем за Споком! Ты можешь трахаться с кем хочешь, можешь даже выйти замуж на Земле, но позор, который ты навлечешь на себя, может разрушить твою карьеру. И никто не дал тебе в этом вопросе права голоса. Блядь. Теперь вздрагивает уже Джим. Будучи поглощенной мыслями о Споке, она даже не представляла, что может захотеть кого-то другого, но теперь… черт, у нее никогда не будет такой возможности. Без риска потерять почти все. Поразмыслив над словами Ниоты, она, конечно, признает правоту подруги. Странно, что Т’Пау просто взяла и решила, будто существующая связь автоматически означает согласие. Но даже вспоминая катастрофу, которой оказалась ее свадьба, Джим не может представить, что бросила бы Спока на произвол судьбы. Она не знает, как сказать об этом Ухуре, попутно не признавшись, как сильно влюблена в ее бывшего, поэтому делает глоток и молчит. Вкус вина немного отдает имбирем и черникой. Наступает тяжелая тишина, а затем Ухура переключается на другую тему. — У него хватило наглости прийти и снова сделать мне предложение. — В ее голосе звучит такая ярость, что Джим задается вопросом, как скоро Спок получит пиздюлей. — Знаю, он ценный член экипажа и все такое, но если он продолжит в том же духе, то я подам на него жалобу. Честное слово. Ух ты. Нифига себе. — Нифига себе, — присвистывает Джим. — Угу, — соглашается Ухура и снова поднимает бокал. Иронично, но наносекундой позже в каюту звонят. Тяжело вздохнув, Ухура встает, и Джим понимает, кто пришел, еще до того, как дверь открывается. — Ниота.  А вот и он, мать его, в своей синенькой рубашечке, с прилизанными волосами и бровями домиком. В данную конкретную секунду Джим Спока слегка ненавидит, потому что он один из немногих может заставить ее почувствовать себя отбросом на обочине. Ну и пошел он на хер. Ухура сжимает зубы. Джим действительно ее обожает. — Нет, Спок, — мягко, но решительно протестует Ухура. Джим поднимается на ноги и встает так, чтобы ее не было видно из-за плеча Ухуры. Да, грязная уловка, но она знает, что вот-вот Спок скажет нечто такое, чего ей не следует слышать, и ее внутренняя мелочная четырнадцатилетняя девчонка наслаждается тем, как глубоко он сейчас закопается. — Если бы ты позволила мне выразить… — умоляюще начинает Спок. Джим никогда не слышала у него такого голоса. Родственные души, ха! Держи карман шире!  — Я уже в третий раз говорю тебе «нет», — перебивает Ухура. — Мой ответ не изменится. — Я… я не могу ее выносить и… — начинает Спок, а потом замечает Джим за плечом Ухуры и замирает. Он бледнеет, на лице едва не отражается потрясение, но это не имеет никакого значения, потому что Джим так больно, что она даже не может улыбнуться. Привет, обочина. Я отброс. После она не вспомнит, что сказала Ухуре (и вообще сказала ли), но каким-то образом проскальзывает мимо них обоих и выходит из каюты в ослепительно-яркий коридор. Джим точно слышит, как ее зовет Ухура, а позже ей чудится голос и Спока тоже — видимо, потому что ей нравится себя мучить. Она оказывается в конце коридора, заходит в турболифт, шагает уже по другому коридору, встает у двери, заходит в комнату, и Боунс с беспокойством вскакивает из-за стола. И вот наконец прорываются слезы, Боунс обнимает ее, пока она некрасиво рыдает, уткнувшись ему в пижаму, и на его лице отражается злость. Но он ни о чем не спрашивает, просто гладит по спине и приговаривает: «Все хорошо, детка, все в порядке», пока она не берет себя в руки. — Почему ты не мог оказаться моей родственной душой? — тоскливо спрашивает Джим его пижамную рубашку. Боунс вздыхает, а потом тихо и успокаивающе отвечает: — У нас с тобой все по-другому, Джимми, и я этому рад. Любовь все усложняет. Всегда. — Еще как усложняет, Боунс, — скулит Джим, громко шмыгая носом. Боунс несколько раз повторяет: «Я знаю», и почему-то это успокаивает.

*

Она не помнит, как заснула, но просыпается от будильника, который наверняка установил Боунс. Сам он уже ушел, но на тумбочке у кровати оставил стакан воды и падд с сообщением о том, что попросил Спока отработать за нее первые несколько часов альфа-смены. Еще на падде обнаруживается шестьдесят восемь сообщений от Ухуры. Из-за отсутствия ответов каждое последующее сообщение становится все более обеспокоенным, чем предыдущее. Еще одно приходит, когда Джим переодевается. 07.46.34 Н. Ухура Если ты, мать твою, не выйдешь из этого долбаного турболифта через пять минут, я вломлю Споку леща, и это не шутка. Джим действительно ее просто обожает. Она быстро набирает ответ, потому что знает Ухуру, и та, черт возьми, слов на ветер не бросает.  07.47.23 Дж. Кирк Спокойно, я уже на подходе. Хорошо, что в турболифте пусто, иначе вдохновляющая речь, которую она сама себе произносит, вызвала бы у нормальных людей вопросы. Перед открытием дверей Джим стискивает зубы — она, черт возьми, крутой капитан звездолета, а ее тупой муж-вулканец не сможет одновременно подгадить ей как в личной жизни, так и на работе.  — Капитан на мостике, — объявляет Чехов. Спок разворачивается — на его тупой роже застывает совершенно пустой взгляд, — кивает своей тупой башкой, после чего встает с капитанского кресла и пересаживается за свою тупую станцию.  — Всем доброе утро! — здоровается Джим и, проходя мимо, едва заметно кивает Ухуре. Ее провожают любопытные взгляды, но она садится в кресло, рявкает: «Докладывайте», — и чары рассеиваются.  Оказывается, Скотти до сих пор не сломал ее корабль (конечно, он ничего такого не сделает, просто ей нравится его дразнить), но первую половину смены Джим все равно тратит на заполнение миллиона всяких документов. Скотти хочет внедрить примерно пять тысяч улучшений, одно из которых рано или поздно уничтожит «Энтерпрайз»; новая вспышка андорианского гриппа вывела из строя треть научных работников, а на горизонте маячит потенциальный первый контакт, о котором адмирал Барнетт собирается поговорить с ней позже. Это прекрасно. Она так сосредоточена на работе, что почти забывает о сидящем за ее спиной придурке. Чехов и Сулу обсуждают математику, Ухура постукивает ногтями по консоли, и, сидя неподвижно, Джим чувствует тихий гул варп-двигателя под ногами. Приятное напоминание о том, почему она тут и что она действительно любит. — Капитан, вас вызывает адмирал Барнетт, — выводит ее размышлений голос Ухуры. Джим кивает. — Переведите звонок в мой кабинет, лейтенант, — отвечает она и встает. — Спок, за мной. — Так точно, капитан, — спокойно отвечает Спок и поднимается из-за своей станции.  Профессионалы. Они профессионалы, напоминает себе Джим. Они молча заходят в кабинет. — Капитан Кирк, — здоровается адмирал Барнетт (по классификации Джим — Морщинистый Белый Засранец № 8). Рожа у него такая кислая, будто кто-то положил кнопку ему на стул, но он слишком гордый, чтобы встать и признаться, что попался на удочку. — Адмирал Барнетт, — кивает Джим. Стоящий рядом Спок тоже, видимо, кивает, потому что Барнетт бросает на него короткий взгляд и произносит: — Капитан Кирк, коммандер Спок, я так понимаю, вас нужно поздравить? Джим замирает. Какого хера? — Мы благодарим вас за поздравления, — невозмутимо отвечает Спок, и Джим едва сдерживается, чтобы не крутануться в кресле и не уставиться на него во все глаза. Вот ведь лживый засранец.  Но Барнетт выглядит довольным, и момент проходит.  — Итак, о миссии. Около полувека назад Звездный флот провел исследовательскую миссию на планете Денгри. Полученные результаты свидетельствовали о том, что их цивилизация будет готова к первому контакту примерно в это время. Джим хочется заметить, что в последний раз, когда разведка сообщила о готовности одной из планет к первому контакту, вождь племени попытался сделать Ухуру своей восемьдесят седьмой женой, а энсина Мазерса едва не зажарили на вертеле. Однако она не перебивает адмирала и мысленно хвалит себя за профессионализм.  — Ваша задача — установить контакт и по возможности наладить коммуникацию с денгрийскими лидерами, — продолжает Морщинистый Белый Засранец № 8, — а также оценить их готовность вступить в союз с Федерацией. — Принято, адмирал, — отвечает Джим, уже представляя реакцию Боунса на новости о предстоящем первом контакте. — Отлично, — кивает Барнетт, а затем добавляет: — Капитан Кирк, успех данной миссии очень важен. Денгри располагает одним из самых многообещающих месторождений дилития в галактике. Адмиралтейство — просто кучка жадных ублюдков. Все порученные «Энтерпрайз» первые контакты были связаны с перспективами добычи полезных ископаемых либо сделками по продаже оружия, к которым прилагались приятные бонусы под соусом «Ладно, пускай вас поджарят на вертеле, если надо». Барнетт отключается, и Джим со Споком остаются наедине. Джим чувствует себя жутко неловко, атмосфера накаляется настолько, что хочется встать и поколдовать над климат-контролем. — Я так понимаю, ты заполнил бумаги, — наконец берет себя в руки она. Спок, ни на миллиметр не изменив своей позы, кивает. — Пусть и непреднамеренно, но мы установили связь, — отвечает он настолько недовольно, что у Джим встают дыбом волосы на затылке. — Логично проинформировать о данном обстоятельстве Адмиралтейство и прочие заинтересованные стороны, поскольку партнер вулканца будет считаться его ближайшим родственником в случае его смерти. — Он произносит слово «партнер» так, как Боунс мог бы произнести «обработанный сахар».  — Очень профессионально, — бормочет Джим себе под нос, а потом громче продолжает: — Хорошо. Раз с этим разобрались, давайте сосредоточимся на текущей миссии. Мистер Спок, поручите Чехову проложить курс на Денгри и рассчитать примерное время прибытия. Я дам указание всем соответствующим подразделениям подготовить краткий обзор известных о планете фактов, после чего соберемся на брифинг. — Так точно, капитан, — отвечает Спок, обращаясь к стене, и подходит, чтобы взять свой падд со стола. — И раз уж вы здесь, — добавляет Джим, пока ее не покинула смелость, — я хотела бы кое-что сказать. Казалось бы, это невозможно, но каждая мышца в теле Спока напрягается еще сильнее. Он аккуратно кладет падд на стол и поворачивается к Джим лицом, стоя по стойке «смирно» и глядя на точку чуть левее ее левого уха. — Капитан, — произносит он, стискивая зубы. Ей хочется кричать.  Хочется крикнуть: «Я, блядь, люблю тебя, а ты, мать твою, раскрошил моей сердце, как меренгу» или «Ты был на волосок от того, чтобы узнать меня по-настоящему», или «Долго ты еще будешь делать вид, будто именно я виновата в том, что ты засунул связь мне в голову, а потом трахал три дня без перерыва?»  При виде бесстрастного лица Спока в ней вспыхивает гнев. — Смирись, — огрызается Джим, прежде чем успевает прикусить язык. Спок секунду смотрит ей в глаза, а потом снова отводит взгляд. — Поясните. — Ты ведешь себя, как подросток, которого продинамили на выпускном, — обвиняюще начинает Джим. — Ты позволил личному повлиять на работу, и это неприемлемо. Уголки губ Спока слегка опускаются. — Моя эффективность не… — Я говорю не том, насколько своевременно вы оформляете отчеты, и вы это знаете, коммандер, — перебивает Джим, прежде чем он успеет сказать еще какую-нибудь чушь. — Я говорю об уважении к вашим коллегам-офицерам и ко мне, как к вашему капитану.  Спок снова открывает рот, но Джим вновь его опережает: — Вы критикуете каждое мое решение и делаете это настолько бестактно, что подрываете мой авторитет в глазах команды. Вы выплескиваете разочарование из-за личных проблем на своих подчиненных каждый раз, когда те в чем-то ошибаются. Вы неоднократно и неуместно навязывали свою компанию старшему офицеру несмотря на ее недвусмысленные просьбы воздержаться. Спок хмурится еще сильнее — то ли из-за упоминания Ухуры, то ли не ожидал услышать от нее такое взрослое слово, как «воздержаться». «Катись оно все к херам», — решает Джим и продолжает: — Вы один из самых уважаемых офицеров во флоте, если не самый уважаемый, — припечатывает она, воодушевившись тем, что ей каким-то образом удалось заставить Спока заткнуться, — но если вы продолжите в том же духе, то я добьюсь вашего перевода. Запомните мои слова.  Она не станет этого делать — вероятно, просто не смогла бы, но Спок, кажется, не собирается разоблачать ее блеф. Сейчас он выглядит так, как мог бы выглядеть после выговора от няни.  Джим сверлит его взглядом, кажется, целую вечность, пытаясь заставить посмотреть на нее в ответ, но он так и не смотрит. Наконец Спок наклоняет голову на четверть дюйма и говорит:  — Принято, капитан.  Да пошел ты, ублюдок, да пошел ты… — Прекрасно. — Джим хватает падд и протягивает его Споку, возможно, чуть более агрессивно, чем нужно. Спок вытягивает руку, на секунду их пальцы соприкасаются, и у Джим возникает ощущение, будто она засунула пальцы в розетку. Ток проносится по ладони, и на мгновение в голове вспыхивает белизна. Джим с шипением отстраняется, а Спок чуть не роняет падд. — Какого хера! — ругается Джим и трясет рукой, чтобы избавиться от фантомных мурашек. В голове словно из ниоткуда запульсировала боль. Отлично.  Спок тем временем выглядит по-настоящему потрясенным. Он не выронил падд, но смотрит на руку, которой коснулся Джим, и между его бровей пролегает тонкая морщинка. Ясно, что он тоже это почувствовал — чем бы это ни было.  — Я не уверен… — бормочет он, и его голос внезапно теряет свою резкость. — Неважно, — произносит Джим, не желая иметь дело ни с мигренью, ни со своим тупым вулканским мужем, ни с их новой миссией. — Свободны, коммандер.  Спок медлит и даже открывает рот, будто хочет сказать что-то еще. Но через миг он уходит — так же быстро, как и всегда. И это прекрасно, потому что в этот раз у Джим создается впечатление, будто он сбегает, поджав хвост.

*

18.23.08 Н. Ухура Что ты сделала со Споком?? 18.23.55 Дж. Кирк Слегонца отругала. А что, он еще больше распоясался? 18.24.45 Н. Ухура Нет, он извинился за свое поведение. Что ты ему сказала? — Ха, — фыркает Джим, прочитав последнее сообщение. Что ж, по крайней мере, хоть кому-то станет спокойнее.  До прибытия на Денгри еще три дня, и остается только ждать. У Ухуры в разгаре какие-то лингвистические исследования в одной из лабораторий, так что к ней в каюту не завалишься. После окончания смены Джим, страдая от головной боли, какое-то время бездельничает за консолью, а потом размышляет чем бы заняться — варповыми уравнениями или числами Фибоначчи, в конце концов останавливаясь на винтажном голофильме, здоровой дозе бренди и нездоровой дозе жалости к себе. Если уж ей суждено страдать из-за разбитого сердца, надо делать это как следует.  Два голофильма спустя она слышит, как Спок заходит в их общую ванную и принимает душ. Джим сидит неподвижно и слушает, как он готовится ко сну, и чувствует, как в глубине сознания пульсирует нечто тяжелое. Честно говоря, она чувствует себя немного жалкой. Спок уходит из ванной, и Джим на миг впадает в поэтическое настроение и размышляет о том, как можно быть настолько близко, но при этом таким чертовски недосягаемым. У нее нет сил смотреть четвертый фильм, она не очень устала, поэтому просто сидит, уставившись в бокал, и думает о том, как сильно мироздание ее ненавидит. В такие моменты — когда она чуть-чуть пьяна, ей слегка одиноко и очень-очень грустно — все события ее жизни выстраиваются в ряд, как русские куклы, которые так нравятся Чехову.  Отец умер через несколько минут после ее рождения. Вайнона улетела. Сэм сбежал. Фрэнк. Тарсус. Наконец-то она всплывает со дна и устраивает свою жизнь, чтобы получить хоть какой-то шанс на серьезные отношения, но и тот у нее отняли. Боже. Надо просто взять и написать автобиографию, назвать ее «Хроники грустной стервы». Даже с учетом Тарсуса эта глава пока самая худшая из всех.

*

Через два дня головная боль становится невыносимой. Сначала Джим хочет пожаловаться Боунсу, но потом передумывает  — наверняка всему виной эта ебучая ментальная связь. Спок, может, и извинился перед Ухурой, но с Джим по-прежнему общается только по рабочим вопросам, не смотрит ей в глаза, поэтому обращаться к нему за помощью бессмысленно.  Часы показывают два часа ночи, мигрень все не утихает, и Джим отправляется в спортзал, чтобы измотать себя. Если завтра ей придется спуститься на Денгри невыспавшейся и с раскалывающейся головой, то у нее появится законное право выкинуть Спока из шлюза. Мироздание точно ее ненавидит — Спок тоже оказывается в спортзале. — Капитан, — коротко кивает он, признавая ее присутствие, и это уже действительно прогресс. — Коммандер, — отвечает Джим, невольно вспоминая время, когда просила называть ее по имени. Но Джим пришла не устраивать драму — она здесь, потому что неебически устала, а еще почти на сто процентов уверена, что в ее состоянии виноват Спок. Поэтому она устанавливает на беговой дорожке максимальную скорость и изо всех сил старается не обращать на него внимания. Пять миль спустя, однако, он все еще там. — В моем понимании землянам требуется продолжительный отдых перед важными миссиями, — произносит Спок, и Джим огромным усилием воли не показывает удивления. Неужели он заговорил с ней по своей воле? — Учитывая, что до высадки на Денгри осталось четыре целых три десятых часа, я удивлен увидеть вас здесь. — Не могу заснуть, — небрежно пожимает плечами Джим и едва сдерживает ругательства — в голове возобновляется тупая пульсация.  Она берет гантели и принимается за упражнения, игнорируя старпома и чувствуя, как по спине начинает стекать пот.  К сожалению, Спок выбирает именно сегодняшний день, чтобы заговорить с ней впервые за несколько месяцев. Он неловко встает у нее за спиной и внезапно произносит: — Мне тоже… трудно… медитировать.  Джим опускает гантели, но не откладывает их. Ей бы радоваться, что Спок с ней разговаривает, но сейчас совсем не до этого. — Мне жаль, — отвечает она и начинает следующий подход.  Должно быть, Джим попадает в альтернативную вселенную, потому что Спок осторожно продолжает: — Сложившаяся ситуация меня… тревожит. Позже Джим вспомнит этот разговор и решит, что Спок, возможно, решил протянуть ей оливковую ветвь. Возможно, если бы он чуть-чуть подождал или проявил хоть каплю такта, то они продуктивно поговорили бы о том, как им дальше быть. Но в данный конкретный момент Джим вспотевшая и уставшая, пульсирующая боль в голове не утихает, и эта чертова драма ей уже встала поперек горла. Она бросает гантели на пол, поворачивается и язвительно произносит: — Могу ли я напомнить, что сложившаяся ситуация — результат твоих действий? Спок делает шаг назад — вероятно, непроизвольно. Джим понимает, что сейчас, скорей всего, выглядит довольно устрашающе — мешки под глазами, лицо красное от напряжения, пропитавшаяся потом футболка. — Мне жаль, что ситуация тебя тревожит, — Джим зло вытирает лоб футболкой, — но я лишь пыталась следовать твоим желаниям. Я смирилась, Спок, — она указывает на него пальцем, и он вскидывает бровь, — теперь твоя очередь. Джим отправляется в душ, а Спок остается стоять посреди пустого спортзала.  Она злится в ду́ше и по пути в каюту, а потом еще немного злится, лежа в постели и глядя в потолок. В какой-то момент Спок наверняка возвращается к себе, но не заходит в ванную и не просит разрешения войти.  Оставшееся до прибытия на Денгри время Джим так и не смыкает глаз.