Хроники грустной стервы

В последующие дни Спок так глубоко влезает в ее дела, что это немного напоминает времена пон-фарра. Он материализуется словно из ниоткуда, когда она принимает душ («Капитан, вы в порядке?» — «Господи боже, Спок, убирайся отсюда!»), когда приходит к Боунсу на осмотр («Доктор, вы уверены, что показатели действительно указывают на то, что…» — «На то, что ты можешь поцеловать меня в задницу? Стопроцентно») и когда они с Ухурой за завтраком переживают двойное похмелье («Капитан, кофеин может нанести вред вашему…» — «Спок, только попробуй отобрать у меня кофе, и, Богом клянусь, твой остроухий труп не найдет ни одна живая душа»). Джим по-прежнему плохо двигается, и ей приходится почти каждый день ходить в спортзал на лечебную гимнастику. У нее появляется смутное подозрение, что Спок перестроил свой график, чтобы ее сопровождать. Джим чаще всего покидает спортзал вспотевшей, дрожащей и злой и огрызается на него всякий раз, когда он слишком громко дышит. Спок позволяет за себя держаться по пути до каюты, а перед уходом на мостик оставляет протеиновый коктейль на тумбочке. Только через пару недель Боунс допускает ее к облегченному режиму работы, и в первый же день на мостике Спок столько раз зависает у кресла Джим, чтобы проверить, как та себя чувствует, что Ухура громко фыркает.  Однажды во время совещания в конференц-зал заходит краснорубашечник, недавно съевший сэндвич с арахисовым маслом. Когда Джим спрашивает: «Кто-то недавно ел арахисовое масло?», Боунс вскидывает голову, как гончая, но, прежде чем он успевает открыть рот, Спок достает гипоспрей, по-видимому, прямо из задницы, и плавно прижимает к шее Джим. Присутствующие смотрят на него во все глаза, но Спок спокойно бросает пустой шприц в ближайшую мусорную корзину и садится на место, будто ничего не произошло.  Так проходит еще две недели, и Джим злится, как мокрая кошка, потому что с ней нянчатся, пока команда занимается крутыми делами. Особенно она бесится из-за того, что Споку приходится спускаться на новые планеты без нее, а однажды один из безопасников оказывается в медотсеке. Она звонит Боунсу, чтобы накричать на него, потому что… будь она там, черт возьми, никто бы не пострадал! Или, по крайней мере, пострадала бы она, а не кто-то из экипажа, ведь ей единственной на этой гребаной жестянке позволено страдать, ясно? И нет, это не значит, что она хочет умереть, просто слишком беспокоится о своей команде. За отчитыванием Боунса Джим теряет счет времени. Через несколько минут она вдруг понимает, что Боунс отключился и — что еще хуже — Спок сидит за ее столом, подписывает документы и спокойно кивает в такт ее словам, будто она все это время читала лекцию по квантовой физике. — Черт возьми, сколько ты уже здесь сидишь? — растерянно спрашивает Джим.  — Я позвонил в дверь примерно двенадцать минут назад, — невозмутимо отвечает Спок. — Насколько я помню, вы крикнули нечто вроде «Входите, блядь, или валите на хер!», я выбрал первый вариант и с тех пор нахожусь в вашей каюте. — Он отрывается от отчета о последней миссии и невозмутимо — так, будто только что не изменил парадигму мира Джим, выругавшись, — кивает на тарелку с чем-то подозрительно похожим на макароны с сыром.  — Вы потратили немало сил, изливая недовольство на доктора Маккоя. В случае, если вы решите перезвонить ему, я бы рекомендовал увеличить потребление калорий.   — Я… — Джим стоит посреди каюты и глупо моргает, глядя на него и пытаясь понять, с чего начать. Наконец она решает спросить: — Ты что, позволил мне двенадцать минут орать в пустоту? — Мне показалось, что данное упражнение окажет на вас расслабляющие воздейсвие, — отвечает Спок, слегка приподнимая левую бровь, и Джим ни хрена ему не верит. Пять минут спустя, наполовину прикончив макароны, Джим наконец понимает что к чему, откладывает вилку и говорит: — Ублюдок. — Напротив, — возражает Спок, — мои родители состояли в законном браке на момент моего рождения, — и ставит галочки на своем падде.  Что-то теплое зарождается в глубине сознания. Что-то мягкое, нежное и по-настоящему чертовски странное, но в то же время приятное. Что ее убивает, так это то, что между ними все могло быть так просто. Но все не так просто. Пусть мироздание и решило плюхнуть их со Споком друг на друга, как мясо на хлеб в сэндвиче, приправленном проблемами с отцами, но факт остается фактом: Спок даже не взглянул бы на нее, если бы не обнаружилась связь и если бы они с Ухурой поженились и были бы счастливы в браке. Спок отстранился, когда она больше всего в нем нуждалась, и ни за что бы не вернулся, если бы она буквально не умерла.  Время от времени она вспоминает об этом и злится так сильно, что ей хочется засунуть бат'лет ему в задницу. Да, он чувствует себя дерьмово, Джим ощущает его вину, которая занозой сидит в глубине ее сознания — но знаете что? Джим имеет право злиться,  пусть даже Спок сейчас рядом и смотрит побитым щенком. Вот почему она не сразу отвечает, когда Спок после альфа-смены — снова! — подходит к ее креслу и говорит: «Капитан, я бы хотел пригласить вас сыграть в шахматы перед сном». Да, она чертовски соскучилась по шахматным вечерам, и да, до боли очевидно, что Спок признает ошибку и по-своему, по-споковски, пытается ее исправить. Конечно, они часто играли в шахматы в медотсеке еще до того, как ей разрешили вставать, но что-то в этом предложении кажется другим.   И да, блин, до всего этого дерьма Джим всерьез подумывала открыться перед Споком так, как открылась перед Боунсом, но потом он не только вышвырнул ее из своей жизни, как букашку, но и влез в ее голову, где все увидел и так. Поэтому она пристально смотрит в падд, отвечает: «Не сегодня, Спок», — и чувствует себя полной дурой, когда тот лишь кивает и поворачивается к двери.  «Блядь», — думает Джим, оборачивается и зовет Спока, пока он не скрылся в турболифте. Он медленно поворачивает, крепко сцепив руки за спиной, и мягко спрашивает, наклонив голову: — Капитан? — Мне… — Джим, закусив губу, барабанит пальцами по подлокотнику, — мне просто нужно немного времени. Вот и все, Спок. —  Ты более чем имеешь на это право, Джим, — отвечает он, и она чувствует себя еще большим куском дерьма. — Я буду рядом, когда ты будешь готова.

*

Однако у нее не выдалось возможности к чему-либо подготовиться — случилась заварушка с ференги. Двигатель сильно пострадал, и Джим провела кучу времени за его ремонтом под летевшими на нее искрами, пока Сулу управлял кораблем. Они выбрались на честном слове, однако большая часть офицерских кают оказывается разрушенной. С одной стороны, это хорошо, потому что все офицеры находились на своих постах и никто не пострадал, а с другой — не очень, потому что было необходимо пересмотреть условия проживания. Поскольку Джим и Спок официально женаты, компьютерная программа распределяет их в одну каюту. Так у Джим появляется сосед. Поначалу она этого даже не замечает, потому что работает в две, а то и в три смены, чтобы разобраться с бардаком в документах или инженерном отделении, а Споку приходится разбираться с хаосом в лабораториях, так что первые три дня они практически не пересекаются. Большую часть времени один из них или они оба работают в ночную смену. Раньше Джим даже не осознавала, насколько странная у них связь, а теперь, лежа без сна в своей каюте, остро чувствует его активность, сосредоточенность, удовлетворение, когда ремонт проходит успешно, и тревогу, когда что-то идет не так. Четвертой ночью они оказываются в каюте одновременно. Вместо того, чтобы повести себя как взрослые люди, они оба стоят посреди комнаты в пижамах и пялятся на кровать так, будто та кишит змеями, переминаются с ноги на ногу и избегают смотреть друг другу в глаза.  — Может, ты… — начинает Джим. — Если хотите, я… — в то же время говорит Спок, и оба замолкают на полуслове, чтобы дать друг другу договорить. Джим однажды умерла, и, честно, даже тогда ей не было так больно. Наконец Спок принимает удар на себя и вызывается спать на диване. Лежа в темноте, Джим на секунду задумывается о том, что значит для Спока уничтожение его каюты. У самой Джим нет всяких сентиментальных безделушек, но она точно знает, что у Спока оставались вещицы с Вулкана. Однажды, еще до всей этой неразберихи, он показал ей крошечный пузырек с песком, который прислала ему мать, когда он только поступил на службу в Звездный флот. Маленький кусочек дома. — Эй, Спок, — зовет Джим. — Да, капитан, — тихо раздается в ответ. — Мне очень жаль, что твоя каюта разрушена. Знаю, ты хранил там нечто важное. Следует долгая пауза, и Джим начинает беспокоиться, что перешла все границы. — Все в порядке, капитан. Там находилось только материальное. Самое важное не пострадало.  Видимо, он считает свой ответ исчерпывающим, поэтому больше ничего не добавляет и почти сразу же засыпает, а Джим следующие два часа лежит в постели, как труп, уставившись в потолок широко раскрытыми глазами, потому что — боже мой. Боже мой. Следующее утро не лучше. Джим просыпается и обнаруживает, что Спок уже не спит, но еще не одет — таким взъерошенным Джим его никогда не видела, и выглядит он, мать его, очень мило. Дальше становится только хуже — Джим откидывает одеяло, садится на край кровати и потягивается, и только тогда до нее доходит, что она, как обычно, легла спать в футболке и трусах. Она встречается взглядом со Споком в ту же секунду, как осознает это, и понимает, что тот думает о том же. — Доброе утро, — неуверенно произносит Джим, боясь пошевелиться. — Доброе утро, капитан, — невозмутимо отвечает Спок.  Джим сидит на краю кровати, болтая босыми ногами и покусывая нижнюю губу. Видно, что Спок отчаянно пытается не опускать взгляд ниже ее лица, но дело в том, что его челка растрепана, он все еще выглядит заторможенным со сна, и в голове Джим впервые за долгое время звучит тихий гул. Джим наблюдает за тем, как Спок зевает в сгиб локтя, и именно в этот момент понимает: у них будет много, о-о-очень много секса. Спок заканчивает зевать, снова встречается с Джим взглядом и в одно мгновение считывает выражение ее лица. Выглядит он при этом, как луговая собачка, только что заметившая гиену. Секунду или две никто не дышит, а затем пространство между ними исчезает прежде, чем Джим успевает даже подумать об этом. Все не должно быть так просто, этого вообще не должно происходить, но Джим все равно — она освобождает Спока от одежды, а Спок скользит руками по ее спине, ягодицам и под колени, а губы впиваются в местечко прямо под челюстью, и она стонет, когда он едва ли не сгибает ее пополам. Либо он каким-то образом читает ее мысли, не разблокировав связь, либо думал об этом какое-то время. Далее следует возня со смазкой, которую Спок, кажется, достает прямо из воздуха, а затем он одним быстрым движением входит, выбивая из груди Джим весь воздух, и они двигаются друг другу навстречу, целуются, кусаются, трахаются, черт, и — да, да, да...

*

— Джим! Не может быть! — Дважды, Ниота, дважды. — Черт бы вас побрал, — сетует Ниота, глядя на содержимое бокала и подпирая голову свободной рукой. — Вам, ребята, нужно посетить психиатра. — Я точно мечта любого психиатра, — соглашается Джим, наклоняет голову и добавляет: — Или кошмар. — Ты определенно мой кошмар, — отзывается Ниота и наливает Джим еще вина. — О чем ты только думала? Джим вздыхает и делает большой глоток, чтобы оттянуть необходимость отвечать. — Да хер знает, — через секунду произносит она гораздо несчастнее, чем ей бы хотелось. — Джим. — Ниота подается вперед и чуть сдвигается в сторону. На ее лице написано беспокойство. — Джим, вам нельзя прыгать в койку, пока вы во всем не разберетесь. — Знаю, — стонет Джим, откидывается назад и ложится на диван. Черт, как удобно. — Можно я останусь тут насовсем? — Нет, — Ниота толкает ее ногой, — у меня уже есть соседка. Она по утрам на бета-смене. — У тебя будут две соседки, — совсем не жалобно произносит Джим. — У нас будет большая девчачья вечеринка. — Или, — Ниота выхватывает из рук Джим бокал, прежде чем та успевает расплескать вино по всей палубе, — можешь по-взрослому поговорить с твоим типа мужем. — Ох, ебать! — стонет Джим. — Он уже сделал это, — замечает Ниота, — в том-то и проблема.

*

— Возможно, было бы… разумно, — осторожно говорит Спок при их следующей встрече, — воздержаться от повторения вчерашних действий. По крайней мере до… минимизации эмоциональных последствий. Джим складывает руки, сверля стол взглядом, и медленно кивает. — Это было бы разумно. — Действительно. — Спок так же пристально пялится в стену. — А я просто олицетворение разумности. — Так и есть. — И ты тоже. — Рад, что мы пришли к согласию. Джим нервно барабанит пальцами по столу. Когда она наконец решается поднять взгляд, Спок смотрит прямо на нее, секунду или две никто не дышит, и...

*

— Джим, нет! — Ниота-а-а-а-а… — Клянусь, я пожалуюсь на тебя Леонарду! Лежащая на палубе Джим перекатывается на бок и в ужасе таращится на подругу. — Ты не станешь! — Попробуй и узнаешь! — прищурившись, бросает Ниота.  Джим не хочется рисковать, поэтому она тяжело вздыхает, переворачивается на спину и, надеясь, что выглядит достаточно несчастной, чтобы Ниота сжалилась, говорит: — Ладно-ладно. Никакого вулканского члена, пока мы не поговорим о чувствах. Обещаю. <div align="center">*</div> — Капитан… — Двенадцать часов назад ты засунул язык мне в задницу, — перебивает Джим, не отрываясь от отчета. Спок задумчиво молчит целых шесть секунд, а затем произносит:  — Джим. — Уже лучше, — ухмыляется она. — Чем могу помочь, мистер Спок? Спок справляется с собой и продолжает: — Я бы хотел отметить, что наши отношения развивались, как сказали бы земляне, нетрадиционно. С вашего согласия я хотел бы предпринять некоторые шаги, чтобы заложить более прочный фундамент для нашего будущего, особенно в романтическом плане. Джим переваривает услышанное, пытаясь выглядеть не слишком глупо.  — Спок, — хмурится она, — ты хочешь встречаться? Спок с трудом держит себя в руках. — Я бы хотел… начать за вами ухаживать. Любым способом в соответствии с земными традициями, который вы сочли бы наиболее приемлемым. — Не знаю, заметил ли ты, Спок, — говорит Джим, чувствуя, как по связи прокрадывается разочарование, — но мы вроде как уже женаты. Тебе правда не нужно за мной ухаживать. — Именно это я и имел в виду, говоря, что наши отношения развивались нетрадиционно. Мы связаны, но я не приложил никаких усилий, чтобы построить отношения и наладить взаимопонимание между нами. В течение первых нескольких месяцев после заключения связи я вел себя самым постыдным образом. Я хочу вернуть вашу веру в меня как в романтического партнера, а также должным образом заслужить вашу привязанность, приложив усилия, которые должен был приложить с самого начала.  Джим прикусывает губу, глядя на палубу. Честно говоря, она даже не знает, как выглядят ухаживания. Пытается вспомнить, когда в последний раз кто-то хотел пригласить ее на настоящее свидание, с цветами, ужином и прочей романтической херней, но на ум ничего не приходит. Словно почувствовав ход ее мыслей, Спок мягко добавляет:  — Джим, ты заслуживаешь восхищения. — Он ждет, пока Джим оторвет взгляд от палубы и посмотрит ему в глаза, а затем продолжает: — Я прошу тебя оказать мне честь и позволить занять место в твоем сердце. Джим понятия не имеет, что сказать — даже не уверена, что может что-то сказать. У нее щиплет в глазах, а лицо буквально горит. Честно говоря, было бы намного проще, если бы Спок просто взял и сбежал куда-нибудь со своей связью, особенно зная, что у нее достаточно низкие стандарты, и она все равно будет любить его, несмотря на все выкрутасы. Но он все равно хочет попробовать. Он хочет встречаться. Как парочка подростков. Ну и болван.  — Ладно, — хрипло произносит она. — Ладно. Радость, торжество, восторг — все эти чувства пронизывают связь. Спок вытягивает два пальца, Джим встречает их своими, и… <div align="center">*</div> — Улет, — задыхаясь, произносит Джим и по-дурацки ухмыляется, когда Спок падает рядом с ней. Спок тут же вскидывает голову, и по связи пробегает волна беспокойства. — Если ты хочешь куда-то улететь, я… — Это сленг, Спок. Значит, мне было заебись как круто.  Спок на мгновение задумывается, а затем, кажется, соглашается. — Да, — произносит он, укладываясь обратно на спину. — Действительно улет. Джим смеется — громко, пронзительно и немного раздражающе. От связи веет ощущением торжества — можно подумать, Спок открыл какой-то новый элемент. 

*

Все начинается с мелочей, как будто Спок прощупывает почву. Утром Джим просыпается и видит на прикроватной тумбочке чашку дымящегося кофе. На следующий день все повторяется, а потом входит в привычку. Иногда рядом лежат заметки на настоящей бумаге, написанные настоящей ручкой, например: «Вы очень умны» и «Ваши глаза самого приятного оттенка синего». Спок молчит, и Джим тоже никак не комментирует происходящее, зато сохраняет все записки, потому что она маленькая стерва, влюбленная в слащавого придурка. Примерно через две недели после разговора Джим просыпается в пустой каюте и обнаруживает на столе вазу с пионами. Некоторое время она смотрит на них так, словно они вот-вот ее укусят, а когда этого не происходит — садится за стол и еще немного на них пялится. Она никому на борту не говорила, что пионы — ее любимые цветы. Об этом вскользь упоминается на пятьсот шестьдесят третьей странице ее личного дела. От этой мысли у нее возникает ощущение, будто кто-то засунул руку ей в грудную клетку и изо всех сил сдавил сердце. Становится хуже, когда она понимает, что цветы настоящие. А значит — их вырастили. С нуля. В ботанической лаборатории. Черт возьми. Позже Джим пялится в падд, не понимая ни слова в документе, который пыталась читать последние полчаса. Ее мозг остался на столе в паре сантиметров от вазы.   Через несколько минут звонит Боунс и зовет их со Споком в медотсек.  — Сегодня утром на столе были цветы, — замечает Джим, когда двери турболифта закрываются. Краем глаза она видит, как Спок несколько раз моргает, словно не зная, что ответить, а потом наконец нейтрально произносит: — Так точно, капитан. Джим медленно поворачивается, чтобы посмотреть на него, но это ошибка, потому что он уже пялится на нее, и…

*

— Где, черт возьми, вас носило? От мостика сюда идти полминуты, — возмущается Боунс, когда они наконец добираются до медотсека. — В лифте застряли, — не моргнув глазом, врет Джим. — Что случилось? — У нас… энсин! — рявкает Боунс, глядя Джим через плечо. — Не думайте, что я не заметил вашего опоздания! Молоденький энсин похож на оленя в свете фар. — Извините, сэр, лифт задержался, — блеет он и спешит на свое место. Джим прикусывает внутреннюю сторону щеки, а Спок стоит рядом и излучает полнейшую невозмутимость.

*

Они швартуются на Райзе на ремонт. Джим уверена, что почувствовала, как корабль содрогнулся, когда команда радостно запрыгала, узнав, куда они направляются и сколько времени там проведут. — Как думаешь, скольких энсинов придется вытаскивать из грязных баров или из тюрьмы под залог? — за завтраком спрашивает Джим. Спок отвечает нечто вроде: «Мне хочется надеяться, что все члены экипажа будут вести себя зрело и достойно», в то время как Боунс говорит: «Пятнадцать». (В итоге выходит одиннадцать.) На Райзе нет проблем с жильем, поэтому Джим в отеле заказывает себе и Споку отдельные номера. Она не знает, почему так поступила, это не пассивная агрессия или нечто вроде, просто Спок не по своей воле делит с ней каюту на борту «Энтерпрайз» и, несмотря на то, каким милым он был в последнее время, вряд ли захочет с ней жить на берегу. Джим не успевает распаковать вещи, как в дверь стучат. — Спок, — констатирует она, потому что это действительно он. — Все в порядке?  — Я чем-то вас обидел? — спрашивает Спок, заложив руки за спину и нахмурив брови.  — Что? — растерянно произносит Джим. — Уточню свой вопрос. Если не брать в расчет события, предшествующие вашему ранению и моей последующей просьбе за вами ухаживать, совершил ли я нечто, что могло вас обидеть? Джим уверена, что выглядит очень глупо, стоя на пороге с открытым ртом. Наконец она переваривает его вопрос и отвечает:  — Нет? — Понимаю, — сухо продолжает Спок. — Должен ли я понимать, что вы распределили нас по разным номерам по ошибке? А. — А, — говорит Джим, радуясь, что наконец-то понимает, в чем дело. — Нет, я просто… — Значит, вы не против жить вместе?  — Нет, я просто подумала, что ты… — Нет. — Спок выпрямляется и указывает на дверь, которую Джим все еще придерживает. — Если позволите. Джим опускает взгляд и наконец замечает, что Спок прихватил с собой багаж. — Что будет с твоим номером? — спрашивает Джим, когда Спок протискивается мимо нее и начинает методично распаковывать вещи. — Я предложил его энсину Чехову. Он был очень воодушевлен.

*

Он ходит за ней, как привязанный. У Джим никогда раньше не было парня, но она все равно не уверена, что происходящее нормально. К концу первой недели на Райзе она не помнит, платила ли хоть за что-то — еду, напитки или безделушки из магазинов. Кажется, увольнительная дала Споку возможность разойтись в «ухаживаниях» по полной. Он делает голографии. Это так странно. Джим любуется видом, или произведением искусства, или чем угодно, не обращая на него внимания, а потом оборачивается и видит, как он наводит на нее камеру с совершенно бесстрастным лицом, будто делает это постоянно. Она даже не знала, что у него есть камера. На вопрос «Зачем?» Спок отвечает: — Принято считать, что необходимо документировать моменты, которые хочется запечатлеть в памяти. Они часто посещают рестораны.  Джим не помнит, приглашали ли ее когда-нибудь на свидание на ужин. Они отдыхают в отеле после целого дня беготни по достопримечательностям, когда Спок говорит: — Я бы хотел пригласить вас поужинать. — Хорошо, — отвечает Джим, не особо задумываясь. После она радуется, что догадалась приодеться — они оказываются в настоящем ресторане с белыми скатертями и тому подобной фигней. Сидят они по одну сторону стола. Джим пытается сохранять спокойствие, читая меню, в котором полно незнакомых блюд, но Спок, должно быть, замечает, что ей некомфортно, и тихо предлагает: — Я не возражаю против посещения заведения, которое покажется вам более подходящим. — Какая-нибудь забегаловка? — шутит Джим, со своей лучшей улыбкой принимая у официантки бокал ярко-зеленого вина. Но Спок лишь невозмутимо кивает и отвечает: — Если таково ваше желание. Мне следовало уточнить ваши предпочтения до бронирования. Я не собирался причинять вам неудобства. — Все в порядке, — быстро успокаивает его Джим. — Нам не нужно никуда уходить. Тут прекрасно. Спок мгновение изучает ее лицо, затем кивает: — Как скажешь, т’хи’ла, — и, не дожидаясь просьбы, принимается объяснять меню, начиная от планеты происхождения блюд и заканчивая их вкусовыми характеристиками. Позже, когда перед ней ставят выбранное блюдо, Джим тихо признается:  — Иногда есть по-прежнему… трудно. Она больше ничего не говорит. Не рассказывает о Тарсусе. Кажется, в этом нет необходимости — Спок и так все понимает и сочувствует ей. Рука Спока бесшумно и осторожно скользит под скатерть и переплетается с ее пальцами. Джим смутно осознает, что по вулканским стандартам они сейчас буквально трахаются на публике, но он не отпускает ее, и в итоге они съедают свои блюда одной рукой. Еда чертовски вкусная. После этого Спок каждый вечер водит ее в новое место. Они вместе спят. Не просто трахаются — а по-настоящему, крепко обнявшись, засыпают вместе и просыпаются от утреннего дыхания друг друга. У Джим такого тоже никогда не было. Спок рядом, когда она ворочается во сне, он рядом, когда она подскакивает от кошмара с бешено колотящимся сердцем. Он быстро понимает, что лучший способ вырубить ее — это погладить по волосам, и начинает использовать свои новообретенные силы во зло. Это не значит, что они не занимаются сексом — к концу второй недели на Райзе Джим сбивается со счета, сколько раз Спок залезает к ней в душ, чтобы опуститься на колени и… «Спок, о боже, о БОЖЕ мой…» У них появляется нечто большее. Они общаются. Они обмениваются шутками. Джим улыбается ему и начинает понимать по едва заметному изгибу бровей, что Спок улыбается ей в ответ. В общем, она никогда не была еще такой загорелой, сытой и выспавшейся. «Все шло чертовски хорошо», — позже думает она. Следовало догадаться, что скоро идиллия закончится. Джим Кирк не может быть счастлива — во всяком случае, долго.

*

Все начинается с прокатившегося по связи дискомфорта — Джим ощущает его во время посиделок с Боунсом. За ужином она задает вопрос Споку, тот напрягается и отвечает: — Я разговаривал с отцом. Все в порядке. Но становится только хуже. Дискомфорт в затылке усиливается, а вместе с ним появляется незнакомое волнение и — что еще хуже — тревожное и необъяснимое чувство потери. Он не отвечает на ее вопросы, и Джим очень напрягает то, что Спок впервые за несколько месяцев от нее что-то скрывает. Он начинает все чаще созваниваться с отцом, а потом и со старейшинами. Волнение и беспокойство нарастают, а Джим не знает, что делать. В конце концов она идет по коридору к номеру Ниоты, на ходу откупоривая бутылку вина и предвкушая долгую ночь. Она уже поднимает руку, чтобы постучать в дверь, но внезапно слышит голоса и замирает. Это Ниота. И Спок. Какого хера. Сначала Джим думает об измене, но потом отмахивается от этой мысли. Не потому что уверена в вечной верности Спока, а потому что Ниота никогда бы не позволила этому случиться. Возможно, ей следовало оставить все как есть и уйти, дав возможность Споку в конце концов все объяснить, но Джим Кирк ужасно любопытная, поэтому прижимается ухом к двери и прислушивается. — ...поговорить сначала об этом с ней? — раздраженно спрашивает Ниота. — Я предпочел подготовиться заранее. — Она не хочет разрывать связь! — кричит Ниота. — С чего ты вообще решил, что она согласится… — Хотя бы один из нас должен быть способен разумно оценить ситуацию… — Ты наверняка шутишь, говоря о логичности и одновременно проворачивая такое у Джим за спиной. — Это нежеланная и непреднамеренная связь, которая была консумирована самым травмирующим для всех вовлеченных лиц образом. — Джим не слышала у Спока такого голоса с самого нападения на Денгри. Сначала она отмечает тон, а потом до нее доходит смысл сказанного, и черт, да, это больно. — И после всего, что вы сделали, — парирует Ниота, — чтобы все исправить, ты действительно думаешь, что она не сломается, когда ты возьмешь и скажешь: «Эй, кстати, я тут нашел целителя, который все исправит, только дай мне добро и…»  Джим слышит достаточно. Она стучит — ладно, со всей дури колотит — в дверь, с удовлетворением прислушиваясь к полной тишине, которая воцаряется в комнате. Возможно, она поступает опрометчиво, возможно, нелогично, но — какого хера. Они несколько месяцев пытались склеить себя по кусочкам, Спок снимал ее на голокамеру, держал за руку и творил всякую прочую романтическую херню, и если он врал ей все это время и просто ждал, пока не оформится план побега, то он, блядь, за это ответит. Дверь распахивается, и на пороге появляется Ниота. Приятно видеть на ее лице отражение собственной ярости. Спок застывает за ее спиной — он явно понял, что Джим все слышала и у него большие проблемы. Ниота на секунду задерживает взгляд на Джим, затем видит бутылку вина в ее руках, забирает ее и отступает назад, словно говоря: «Теперь твоя очередь его вразумлять». Джим бы умерла за нее. Спок молча следует за ней в их номер. Как только за ними закрывается дверь, Джим поворачивается к нему и требовательно говорит: — Скажи, что я все неправильно поняла. Скажи, что не тратил несколько месяцев на… «ухаживания», — выплевывает она и с удовлетворением замечает, как Спок вздрагивает, — приглашения на ужин, глупые комплименты, цветы и попытки забраться обратно в мою жизнь, тогда как у тебя все это время уже был наготове чертов целитель, чтобы избавиться от меня при первой же возможности. Скажи, что происходит не это. — Ты ошибаешься, — немедленно отвечает Спок. Джим вздыхает и подавляет охватившее ее облегчение. — Тогда объяснись. Быстро.  — После уничтожения Вулкана архивы, содержавшие исследования о связи между т’хи’ла, оказались потеряны, — быстро и отрывисто, будто во время доклада на мостике, произносит Спок.  — Я связался со старейшинами, чтобы узнать, можно ли что-то сделать, но на восстановление архивов требовалось время, а наша ситуация не являлась критически важной. — Они недавно с тобой связались, да? — догадывается Джим. — Ответ утвердительный, — коротко кивает Спок. — Теперь у меня есть подтверждение, что достаточно опытный целитель сможет разорвать связь с минимальными последствиями. Потрясная шутка. Какой же она была дурой. — И ты попросил целителя быть наготове. Спок колеблется, а затем кивает.  — Да, — признает он. — По моему мнению, было необходимо предпринять ряд промежуточных шагов, прежде чем привлекать твое внимание к этому вопросу. — Значит, ты с самого начала искал путь отступления. — Джим чувствует, как у нее начинает щипать в глазах, и усилием воли берет себя в руки. — Все это время ты… — У меня нет желания никуда «отступать», — возражает Спок. — И не было с самого начала. С тех пор, как ты сказала, что тебе не было даровано право кал-иф-фи. — Богом клянусь, Спок, если ты сейчас скажешь, что это ради моего же блага, я… — Ты не участвовала в создании этой связи. У тебя не было возможности отказаться при ее консумации. Логика подсказывает, что ты должна… — На хер твою логику! — кричит Джим. — Не логика заставила тебя относиться ко мне, как к прокаженной. Не логика заставила тебя решить, что, возможно, стоит дать мне шанс. Не логика заставила тебя отдать свою комнату Чехову, пригласить меня на ужин и… — Джим… — Ты прекрасно живешь, выбрасывая логику в окно, когда тебе удобно, но при этом читаешь мне лекции о том, как я должна…  — Джим, ты рассуждаешь нелогично… — Что бы ты чувствовал на моем месте? — кричит Джим, и да, черт возьми, по ее лицу текут слезы. — Я бы постарался разорвать связь с виновной стороной, — спокойно отвечает Спок.  Джим дышит так тяжело, что у нее начинает кружиться голова. — А что, если бы ты любил виновную сторону? Потрясение и боль волна за волной обрушиваются на связь. Спок делает шаг к ней, по-видимому, не осознавая этого.   — Джим. — Что ж, возможно, ты прав. — Слова срываются с губ, прежде чем она успевает заткнуться. «Не надо, — шепчет совесть, — не будь жестокой», но Джим уже не может остановиться. — Если после всех этих месяцев, после того, как ты покопался в моей голове, ты все еще этого, черт возьми, не понимаешь, значит, мы просто не созданы друг для друга. Боль становится невыносимой, и Джим едва не сгибается пополам от ее силы. «Вот каково это, когда ему больно», — понимает она. Но лицо Спока спокойно, а голос звучит невозмутимо, когда он произносит: — Я приму любое твое решение. Джим больше не может здесь находиться. Она физически не может находиться с ним в одной комнате, иначе начнет чем-нибудь швыряться. Спок не окликает ее, когда она с грохотом захлопывает за собой дверь. Ниота открывает дверь через долю секунды после того, как Джим стучит. В руках она уже предусмотрительно держит бутылку вина. — Он такой придурок, — всхлипывает Джим, вытирая глаза, как будто это что-то исправит. Ниота отходит в сторону, пропуская ее внутрь. — Хочешь верь, а хочешь — нет, — мягко говорит Ниота после того, как Джим выплакала свое разочарование и влила в себя по меньшей мере две трети бутылки вина, — но он по-своему пытается все исправить. — У него прекрасно получалось, — скулит Джим. — Зачем ему было делать все то, что он делал, только чтобы потом за моей спиной найти целителя и повесить решение на меня… — Если бы ты узнала раньше, что связь можно разорвать, ты бы сделала это? — Конечно, нет, — усмехается Джим. — А он об этом знает? Тут раздается стук в дверь. Тихий и вежливый. Джим понимает, кто это, еще до того, как Ниота встает. — Не сейчас, Спок, — говорит Ниота. Джим не понимает, почему в ее голосе сквозит такая грусть. — Она поговорит с тобой, как только будет готова. Мгновение тишины, а потом Спок произносит: — Она не ужинала. Я был бы благодарен, если бы ты смогла ей это передать. Вина, сожаление, чувство потери — все это камнем лежит на задворках ее сознания. Джим заглядывает в пакет, который перед ней ставит Ниота, и понимает, что это еда из ресторана, куда Спок привел ее в их первый вечер на Райзе, и изо всех сил старается снова не расплакаться. Джим делится едой с Ниотой, эмоциональное потрясение Спока накладывается на полное отсутствие аппетита с ее стороны. Они едят с кофейного столика, несмотря на вполне приличную обеденную зону, сидя на полу, как на палубе корабля. — Я не сомневаюсь в том, что он любил меня, — ни с того ни с сего говорит Ниота. — Но ты — весь его мир. Она делает глоток прямо из бутылки, смотрит Джим в глаза и произносит: — Ради твоего счастья он готов от всего этого отказаться. Он идиот, но он напуган. И он по-своему старается все исправить. Просто подумай об этом, ладно? Джим просыпается на диване еще до рассвета, соседка Ниоты слегка похрапывает на своей кровати в другом конце комнаты. Она как можно тише уходит и возвращается в их со Споком номер. Тот сидит в одном из плюшевых кресел у окна. Джим почти уверена, что он просидел там всю ночь. Спок резко оборачивается на звук открывающейся двери, и вот оно снова — сожаление, боль, будто он действительно ждет, что она сейчас уйдет. — Я снова чувствую необходимость перед тобой извиниться. Мне казалось, мои намерения найти целителя очевидны, но выяснилось, что это не так. Я снова причинил тебе боль. Мне жаль. — Ты давал мне шанс на отступление, — произносит Джим, Спок кивает, и выглядит все это довольно печально. — Нахера он мне нужен? — Это было бы оправданно, — объясняет Спок так, будто слова причиняют ему физическую боль. — Я обращался с тобой отвратительно. До этого момента ты действовала исходя из постоянства связи. Возможно, если бы ты знала, что ее можно разорвать, то выбрала бы другой вариант. Спок буравит стену взглядом, слегка нахмурив брови, и Джим мучительно хочется его поцеловать. «Пиздец, — думает Джим, — он еще больший идиот, чем я». Не успев понять, что творит, она пересекает комнату и забирается прямо на Спока, упираясь коленями в подлокотники его кресла, чтобы удержать его там. В этом жесте нет ничего сексуального, просто это единственный способ заставить этого невероятного придурка обратить на нее внимание. — Посмотри на меня, — требовательно говорит она. — Джим. — Спок послушно поднимает голову, чтобы встретиться с ней взглядом. — Спок, — напряженно говорит Джим, — я люблю тебя. — Не обращая внимания на резкий вдох Спока, она продолжает: — Я так сильно люблю тебя, что это даже отвратительно. Я хочу написать о тебе клингонскую оперу. Я хочу написать роман о том, какой ты милый, когда кончики твоих ушей зеленеют, и транслировать его на всю галактику. — Упомянутые уши тут же зеленеют, и Джим хочется до смерти зацеловать его. — Я хочу поместить тебя в пузырь, чтобы ничто не могло навредить тебе, а если какие-то идиоты все же попытается, то я взорву их к ебеням. Это — не изменилось. Это никогда не изменится. Я ясно выражаюсь? — Но… — Тихо. — Джим прижимает палец к губам Спока. — Не порть момент. Спок закрывает глаза, долгим выдохом выпуская наружу все свои возражения, а затем вытягивает руку, хватает ее за запястье и целует палец. Чертовски нежно и так интимно, что Джим готова расплакаться. Спок отпускает руку, и она опускает ее — и едва смеет дышать, когда он подается вперед, чтобы прижаться лбом к ее лбу. —  Т’хи’ла, — тихо, почти благоговейно, как в молитве, произносит он. Через связь Джим чувствует все его чувства — страх, сомнения, тоску, боль и смирение, но под всем этим распускается маленький сияющий росток надежды. Утренний свет проникает сквозь занавески, и они оба еще очень долго не двигаются.