Больница секретов

***

Сон не принес покоя. Лололошка метался на узкой больничной койке, как в клетке, сбивая простыню в комок у ног. Сны были обрывками, липкими и тревожными: белые стены сходились, тихий шепот доносился из вентиляции, а по потолку растекались багровые тени. Он проснулся не от будильника, а от собственного хриплого крика, сорвавшегося с губ в абсолютной тишине палаты. Он подскочил, сердце колотилось, выбивая адреналиновую дробь в висках. Холодный пот заливал спину и шею, пропитал майку. Он судорожно сглотнул ком в горле, ощупал лицо влажными ладонями, смахнул предательские слезы, выступившие от остатков кошмара. «Дыши, просто дыши, — заставил он себя. — Это просто голова. Побочка. Стресс. Все уже было». Несколько глубоких, дрожащих вдохов, и паника пошла на спад, оставив после себя лишь тяжелую, свинцовую усталость и легкую, но назойливую головную боль. Его взгляд упал на тумбочку. Там, как по расписанию, уже стоял поднос с завтраком — на этот раз это была воздушная яичница-болтунья с ломтиком слабосоленой семги, — и стаканчик с таблетками. Рутинность этого зрелища немного успокоила. Он быстро, почти не чувствуя вкуса, проглотил еду и запил таблетки. Ему нужно было движение, чтобы разогнать остатки кошмара. Он схватил первое, что попалось под руку в тумбочке, — небольшую пластмассовую расческу, — сунул ее в карман пижамных штанов и вышел в коридор, направляясь в туалет. Умывание холодной водой стало небольшим шоком, вернувшим к реальности. Он поднял голову и посмотрел в зеркало. Из отражения на него смотрел незнакомец: бледный, с запавшими глазами, обрамленными темными кругами, с влажными, спутанными каштановыми прядями, беспорядочно падавшими на лоб. Он выглядел измотанным и… пустым. Мысли словно разбежались, отказались складываться в логические цепочки. В голове стоял густой, непроглядный туман. Вернувшись в палату, он попытался заставить себя думать, анализировать, но единственным чувством было смутное, беспредметное беспокойство. Его взгляд начал нервно скользить по стенам, по полу, по потолку, выискивая что-то, какую-нибудь зацепку, кричащую о неправильности этого места. Но все было безупречно: ни трещинки, ни пятнышка, ни пылинки. Эта идеальность сводила с ума сильнее любого беспорядка. Решение пришло само собой. Ему нужно было видеть другого человека. Слышать голос. Не через экран телефона, а живого. Джона. Он не хотел нажимать на ту зловещую кнопку вызова, это было слишком похоже на капитуляцию, на признание своей беспомощности. Нет, он пойдет сам. Он дошел до кабинета №12 и, чуть задержав дыхание, постучал. Дверь открылась почти мгновенно, будто за ней ждали. Джон стоял на пороге. На его лице мелькнула легкая тень удивления, быстро сменившаяся привычной профессиональной маской спокойствия. –Лололошка? Что-то случилось? – его оранжевые глаза быстро сканировали состояние пациента. – Почему не воспользовались кнопкой? – Не хотел тревожить, – голос Ло прозвучал сипло. – Просто… не мог усидеть в палате. Можно? – Конечно, проходи, – Джон отступил, пропуская его внутрь. Его кабинет был таким же стерильным и безличным, как и все здесь. Ло зашел, неуверенно остановившись посреди комнаты. Его взгляд упал на раскладную кровать, застеленную с армейской аккуратностью. Джон заметил направление его взгляда и мягко улыбнулся: –Не выспался? Вижу. Кошмары? Лололошка лишь кивнул, не в силах вымолвить слово. Тогда взгляд Джона опустился ниже и задержался на кармане его пижамных штанов, откуда торчала зеленая пластмассовая расческа. Затем он перевел взгляд на спутанные, все еще влажные волосы Ло. –Позвольте, – неожиданно мягко сказал Джон, и в его голосе прозвучала не врачебная интонация, а какая-то иная, почти интимная. Лололошка замер, не понимая. Джон медленно, давая ему время отстраниться, протянул руку и вынул расческу из его кармана. –Волосы совсем растрепались. Давайте я помогу. Присядьте. Это было так странно, так выходило за рамки любых представлений о поведении врача, что Ло, парализованный недоумением и остатками апатии, молча опустился на стул. Он ожидал угроз, вопросов о самочувствии, новых таблеток — но не этого. Джон встал за его спиной. Его пальцы, холодные и удивительно ловкие, коснулись висков Ло, слегка откинули его голову назад. Затем он принялся расчесывать спутанные каштановые пряди. Движения его были медленными, методичными, почти гипнотическими. Каждое касание зубцов расчески к коже головы посылало по позвоночнику Ло мелкие разряды странного, противоречивого ощущения — это было и пугающе, и… приятно. Расслабляюще. Чтобы заглушить нарастающую панику и неловкость, чтобы заполнить давящую тишину, Лололошка сам не понял, как начал напевать. Сначала это был едва слышный, сдавленный шепот, но постепенно, под монотонный ритм расчесывания, голос окреп. Это была старая, забытая колыбельная, которую ему пела бабушка: Солнце, солнце... Покажи свой ты луч... Осветит всё небо он... И покажет мне путь... Солнце, солнце... Когда же будет закат?... Скоро небо покрасится в алый цвет... Настанет черёд твой... А пока что ты отдохни... Он повторял этот куплет снова и снова, убаюкивая сам себя, уходя в воспоминания, где не было белых коридоров и оранжевых глаз. Джон замер. Его дыхание стало тише. Он слушал, и Ло почувствовал, как пальцы врача в его волосах стали еще мягче, почти невесомыми. А затем, совсем тихо, в такт мелодии, Джон начал подпевать. Сначала неуверенно, подхватывая лишь отдельные слова, потом все увереннее, запоминая мотив и текст. Его низкий, бархатный голос сливался с тихим напевом Ло, создавая жутковатый, гипнотический дуэт в стерильной тишине кабинета.

***

Остаток дня прошел в попытках вернуться к подобию нормальности. Он переписывался со старой знакомой, и их общение, ставшее более доверительным, было единственным якорем в реальном мире. Он рисовал — беспорядочные, тревожные линии, которые тут же рвал. Он снова взялся за дневник, но вместо связных мыслей выводил на бумаге лишь обрывочные фразы: «Слишком тихо», «Почему он?», «Что со мной?», «Колыбельная… почему я её пел?». Вечером Джон принес ужин и таблетки. Их взгляды встретились на мгновение дольше, чем обычно, и в оранжевых глазах врача Ло почуял какую-то новую, глубокую заинтересованность, смешанную с той же странной нежностью, что была во время расчесывания. Он поспешно опустил глаза, поблагодарил и, как только доктор ушел, запер дверь на ключ. Ночь наступила, черная и непроглядная. Его снова разбудила боль — не тревога, а вполне реальная, давящая на виски головная боль. Таблетки, принятые вечером, не помогли. Она была тупой, навязчивой, сверлящей. С неохотой, проклиная всё на свете, он потянулся к кнопке вызова на стене и нажал на нее. Прошла минута. Две. Пять. Тишина. Давящая, абсолютная. Ни шагов в коридоре, ни щелчка открывающейся двери. Он нажал еще раз, уже с долей раздражения, потом еще, вдавливая кнопку до упора. Ничего. Тревога, дремавшая где-то глубоко внутри, резко воспряла, сжимая горло. Это было уже не просто нарушение распорядка, это было нарушение обещания. «Я всегда приду». Сон как рукой сняло. Он встал, дрожа от холода и непонятного страха. Ключи от палаты лежали на тумбочке. Взяв их в охапку, он бесшумно открыл дверь и высунул голову в коридор. Он был пуст и погружен в полумрак, лишь дежурные ночники отбрасывали призрачные синеватые блики на стены. Он подкрался к кабинету Джона. Под дверью светилась узкая полоска света — горела настольная лампа. Он постучал, сначала робко, потом громче. –Доктор? Джон? – его шёпот звучал грубо и громко в звенящей тишине. Ответа не последовало. Сердце упало где-то в районе желудка. Он припал глазом к щели между дверью и косяком. Часть комнаты была видна: аккуратно застеленная кровать, стол с бумагами, но самого Джона не было. Нигде. Мысли путались. Ночной обход? Но почему тогда он не ответил на вызов? Туалет? Но что-то подсказывало Ло, что дело не в этом. Он двинулся по коридору, прижимаясь к стенам. Его белые тапочки бесшумно скользили по холодному полу. Он заглядывал в оконца дверей других палат — везде весь спали, всё было тихо и спокойно. Слишком спокойно. И вот, уже почти дойдя до конца коридора, он услышал это. Приглушенный звук. Негромкий, влажный, похожий на… чавканье. И тихий, убаюкивающий шепот, который он узнал бы из тысячи. Его кровь застыла в жилах. Он медленно, боясь дышать, подкрался к двери палаты №4. Она была приоткрыта. Изнутри лился слабый свет и доносился тот самый звук. Лололошка заглянул в щель. И мир перевернулся. Джон стоял, склонившись над телом пациента, лежащего на койке. Его спина была напряжена, белый халат забрызган алыми пятнами, которые казались черными в тусклом свете. Его голова была прижата к шее больного, а плечи ритмично вздрагивали. Раздавался тот самый тихий, ужасающий звук. И сквозь него пробивался низкий, бархатный голос, который всего несколько часов назад пел колыбельную. Теперь он что-то нашептывал, убаюкивая свою жертву, слова тонули в ужасном хрипе. Ло не видел лица пациента. Он видел только руку, бессильно свесившуюся с койки, и пальцы, судорожно вцепившиеся в простыню. Ужас, ледяной и абсолютный, сковал всё его тело. Мозг отказывался верить, кричал, что это еще один кошмар, галлюцинация. Но холод ручки двери под его ладонью был реальным. Запах медной свежести, пробивавшийся через запах антисептика, был реальным. Он не стал задерживаться. Не стал всматриваться. Инстинкт самосохранения, заглушивший все остальные чувства, резко рванул его назад. Он отпрянул от двери и, не помня себя, почти бегом, стараясь не стучать каблуками, помчался обратно по коридору к своей палате. Он влетел внутрь, захлопнул дверь и, дрожащими руками, вставил ключ в замок, повернул его. Звук щелчка показался ему оглушительно громким. Он прислонился спиной к холодной деревянной поверхности, пытаясь заглушить бешеный стук сердца, от которого, казалось, дрожали все внутренности. Через несколько минут, показавшихся вечностью, снаружи послышались тихие, мерные шаги. Они приблизились к его двери и остановились. Ло замер, перестав дышать. Дверь тихо отворилась. Джон стоял на пороге. Его белый халат был безупречно чистым. На его лице не было ни кровинки. Только оранжевые глаза горели в полумраке неестественным, ярким светом, словно два уголька. Он дышал ровно, спокойно. – Вы звонили? – его голос был все тем же бархатным, заботливым. – Голова болит? Лололошка, собрав всю свою волю в кулак, сделал сонное, заспанное лицо и притворно потер виски. –Да… немного. Прошло уже, наверное. Но… таблетку бы. Джон внимательно посмотрел на него. Его взгляд, казалось, проникал сквозь притворство, сканируя каждый мускул на его лице, каждую каплю пота. Казалось, тишина растянулась навечно. – Конечно, – наконец мягко сказал он, доставая из кармана халата знакомый блистер. – Вот. Выпейте. Если будет ещё беспокоить — зовите, не стесняйтесь. Он протянул таблетку и стакан воды, который почему-то оказался у него в руках. Ло с дрожью в руках взял их, их пальцы едва коснулись. – Спокойной ночи, Лололошка, – тихо произнес Джон и вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Лололошка стоял, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем он медленно сполз по двери на пол, обхватив голову руками. Тело била мелкая дрожь. Теперь он знал. Его врач не был просто психом или маньяком. Он был чем-то другим. Чем-то гораздо, гораздо более страшным. И ему предстояло делать вид, что он ничего не видел, ничего не знает. Играть в эту смертельную игру, пока не представится шанс. Шанс на спасение.