Эхо воспоминаний

      Ронни обернулся всего на секунду. Девчонки из оранжевого «Шеви», времён юности его деда, задорно переглядывались и улыбались от его воздушных поцелуев, но в тот же миг - их улыбки застыли. Они первые заметили - внедорожник, что мчался рядом с ним, начал перестраиваться слишком резко.       Говорят, чем больше машина - тем меньше член. А у этого козла, похоже, и чувство юмора было размером с мизинец на ноге. Беспечная шалость на трассе дрогнула от напора чужой нетерпимости, а занудство обернулось яркой вспышкой ненависти, скрытой за стеклянной тонировкой.       Ещё одна секунда – и задний бампер «Доджа» зацепил переднее колесо Шустрика. Руль замотало из стороны в сторону, и, в конце концов, Ронни потерял контроль, с криком вылетев из седла.                    Время замедлилось.                                                                                                                            Он инстинктивно сгруппировался, зажмурившись, приготовился к удару, которого так и не последовало. Вместо этого – тёплый поток подхватил его, мягко лаская скрюченное тело; вызывая сладкое покалывание в мозгу и постепенное расслабление. Вынес его на обочину дороги прямо в колыбель заботливых рук. Но чьи же они? Шлем был таким тяжёлым, что тянул голову вниз, как булыжник, поэтому попытки выяснить это - были тщетными. Эйфория выжившего накатывала волнами, вынуждая его безвольно стекать на асфальт от ощущения болезненного счастья.       В прорезь маски, озаряемое синими и красными вспышками, заглянуло взволнованное девичье лицо, то самое, что мирно дремало в «Шеви», пока не появился он.       "Ну, здравствуй, спящая красавица! Я разбудил тебя не поцелуем, а рыком двигателя - но это ведь не проблема? Правда?"       Странно. На ней не промелькнуло и тени улыбки. Она молча избавила его от губительной тяжести, аккуратно сняв шлем.  Устроила его голову на сгибе локтя и взялась за подшлемник, медленно оголяя блаженную улыбку, расплывшуюся на его лице.       "Так легко… наконец-то!"       Её глаза расширились.       "Эй, ты чего? Мне не больно".       Глаза без дна. Сколько не ныряй – не достанешь. Но почему-то в них плескалась не радость, а мучительное замешательство. Она убрала с его лба освободившиеся пряди волос, словно они мешали ей что-то разглядеть. На губах замер вздох.       - Он мёртв, - глухо бросила она и опустила его на всё ещё теплый после жаркого дня асфальт, будто с ним действительно всё было кончено.       "В смысле - мёртв? Да я ж говорю!"       Ронни попытался шевельнуться, однако тело налилось свинцом, прогоняя остатки безмятежности.       Откуда-то слева выступила ещё одна женская фигура. Подруга той, чьи тихие омуты прикрылись веками, как бы пряча за ними молитву. О его душе. Другая же девушка не прятала взгляда - наоборот смотрела на него с жалостью и долей отвращения.       - Зато мучиться не будет, - буднично сказала она. – Вместо лица – месиво. Куда с таким жить?       "Ха-ха! А вы – те ещё приколистки! Я оценил, правда, но... может, хватит уже, а?"       Он по-прежнему не мог сдвинуть себя с места, но ведь говорил же?.. Говорил. Определённо.       Тяжёлые шаги раздались эхом по асфальту, оповестив о приближении сержанта Миллза. Он возвышался над девушками, привычно держа руки на поясе. Глаза холодно скользнули по распростёртому телу.       - А я ведь предупреждал его сегодня, что к добру такая езда не приведёт, - мрачно заключил он, склонив голову.       "Миллз, ну тебе-то точно должно быть не до приколов! Мужик, открой глаза, иначе заработаешь очередное понижение…"       Но сержант не реагировал на его слова, как и остальные. Понятно почему… Не может простить его, а должен быть благодарен, что вообще жив.  К счастью, издалека послышался знакомый звук двигателя. Олли мчался ему на помощь.       "Слава Богу! Пора заканчивать этот театр скорбных лиц".       - Ронни! – младший брат рухнул рядом на колени, как только добрался. Перепуганный, с торчащими во все стороны волосами. – Не может быть! Нет-нет-нет! НЕТ!       Он схватил его за плечи и встряхнул - раз, другой, третий. Глаза с надеждой и болью вглядывались в него, икали то, что до него искали другие и не находил. Снова тряс. Голова Ронни безвольно болталась в такт, подметая волосами дорожное покрытие.       "Да хватит, блин, трясти! Башка щас отвалится!"       - Ты обещал мне… – тихо прошептал он, губы дрожали, глаза едва сдерживали слёзы, – что всегда будешь рядом…       "Олли, успокойся…"       - Ты… обещал… - повторил он снова, прежде чем взорваться. -  Ты обещал мне!!!       Младший кричал и смотрел на него так, что Ронни невольно мысленно содрогнулся  -настолько тот был убедительным. Миллзу пришлось практически оторвать его от тела старшего брата и удерживать в крепких объятиях, чтобы Олли прекратил свои попытки привести его в чувства.       - Тише, парень… Уже ничего не сделать, - проговорил он куда-то ему в макушку. Девушки тоже прильнули друг к другу.       "Сговорились – не иначе. А главное, какая убедительная игра! Уверен, критики были бы в восторге! Забей на экономику, Олли! По тебе плачет актёрский факультет. А сержант, небось, в роли отца – ещё один, блин, непризнанный талант".       Ронни всё прекрасно понял: они пытались его припугнуть. Он раскусил всех, кроме девчонок. Как только их в это втянули?.. Однако ещё одна вещь оставалась загадкой: что, мать её, за хрень ему вкололи? И кто?  Иначе, почему он не может даже пальцем пошевелить? Хотя… если он не может пошевелить пальцем, как ему удается произносить слова? Или… это и не слова вовсе?..       Тревожное осознание слегка кольнуло: вокруг слишком тихо. Никто не проезжал мимо, не останавливался. Даже привычный запах леса куда-то испарился, будто этот участок дороги был оторван от всего мира.       К сержанту подошёл напарник, держа в руках чёрный пакет.       - Ну что, пакуем? – уточнил он и одним движением развернул полиэтиленовый саван. Характерный хлопок пронзил прерывистые всхлипывания младшего, придавая делу неожиданный, зловещий оттенок.       Миллз кивнул, крепче прижимая безутешного Олли, который снова попытался вырваться.          - Не смотри, пацан… не смотри…       Соня из «Шеви» видимо закончила отмаливать его грешную душу и выглядела так, будто там, сверху, ей ответили неутвердительно. Глаза говорили: «Я попыталась замолвить за тебя словечко, но, похоже,… без шансов». А её подруга уставилась себе под ноги, поджав губы.       Напарник Миллза незамедлительно приступил к процедуре.       "Грёбанные психи! Это уже переходит все границы! Только попробуйте меня туда засунуть! Нет,… это ж надо такое придумать! Всегда знал, что в полицию идут одни маньяки…"       Звук расстёгивающейся молнии резанул по уху.  Это неправильно. У них нет права так поступать с ним - ни в качестве урока, ни в качестве реальной ситуации.       "Эй! Да вы даже не сотрудники морга! Алё!"       Патрульный не глядел на него.  Как не кричи. Его не волновало, что он действует не правомерно. Он засунул в мешок сначала ноги Ронни, слегка поджав, а потом обошёл его и схватил снизу за плечи. Грубо - как хватают бревно, упавшее на дорогу.       "А длины мешка то хватит? А то мой рост выше среднего…       Я это так не оставлю! Слышите? Я это так не оставлю!!!"       Просвет сумеречного неба стремительно сокращался от скользящего к его лицу ползунка молнии. Скрежет металлических зубцов перерос в неожиданный вибросигнал. Больше ничего - только тьма содрогалась от настойчивого гудения. Неужели в обители кипящих котлов теперь тоже есть телефонная связь?       Мешок внутри был колючим, как диванный клетчатый плед. От него несло антисептиком и дешёвым порошком. Понадобился короткий миг, чтобы Ронни понял: это не мешок для трупов, а больничное одеяло. Только зачем-то он натянул его на голову, поэтому ступни остались открытыми и порядком замерзли. Когда к телу окончательно вернулась чувствительность, он неуверенно пошевелился, возвращая одеяло на ноги, и каждый сустав отозвался тупой болью, будто он всё ещё лежал на обочине дороги, а не на больничной койке. Опухшую нижнюю часть лица стягивали жёсткие нитки больше похожие на проволоку. Швы тянулись по губам и подбородку и наверняка делали его похожим на Франкенштейна. Одна надежда, что хирург, услуги которого не смогла покрыть страховка, постарался уменьшить нанесённый бордюром ущерб.       Кругом царили серость и полутьма общей палаты травматологического приёмного отделения «Сент Чарльз» в Бенде. Вчера его зашили и положили рядом с бомжами, стариками и пьяницами, которым, так же, как и ему посчастливилось встретиться с асфальтом. Только обстоятельства у каждого были свои.       Слева от него стоял стул, на котором висел его байкерский жилет и рюкзак Олли. Нещадное гудение шло оттуда. Сам младший куда-то испарился.       Глаза Ронни уловили движение слева: из-за ширмы высунулась долговязая фигура мужика в больничной рубашке, и потянулась своими крючковатыми пальцами к рюкзаку.       - А-а! – осадил он, с трудом размыкая опухшие губы. Язык с отвращением ощупал воспалённые десна с торчащими корнями зубов. - Ргу..ки уб..гал!       - Да больно надо мне это! – отозвался мужик. Голос был пропитый, как и лицо – Тут и так башка по швам трещит, а ещё и эта хрень не затыкается! Всё утро – жужжит и жужжит! Жужжит и жужжит! А мне покой прописали…       - Ага. Смо..тги, штоб я тебе покой… не пгописал! – прерывисто парировал Ронни, окончательно проснувшись. Он сам не понимал, зачем связался с этим алкашом. Сработал какой-то внутренний спусковой крючок. Телефон в рюкзаке Олли заглох, и конфликт погас, так и не начавшись.       Мужик же развернулся, сверкнув дырявыми трусами сквозь прорезь больничной рубахи, и скрылся за ширмой. Ронни мысленно порадовался тому, что ему выдали простые хлопковые штаны. Коротковаты, но задница всё ж прикрыта. И, справедливости ради, он тоже был склонен занашивать что-либо до плачевного состояния.       Отделение постепенно просыпалось. За дверями палаты были слышны торопливые шаги и короткие негромкие фразы - происходила переменка персонала. Внутри через окно пробивались слабые лучики солнца. Справа, за ширмой, доносилось тяжёлое, старческое сопение. Чуть дальше – чей-то храп и возня, словно кто-то пытался утроиться на узкой койке. Как будто это возможно! Ронни и сам не мог принять удобное положение: так и лежал, поджав ноги и аккуратно расположив на животе стянутые повязками руки.       Хорошо хоть больница недалеко от дома.  Он жил с братом в городке недалеко от Бенда – Редмонде - и очень надеялся сегодня туда вернуться, ибо эта койка вызывала у него крайнюю неприязнь. Дома у него была широкая кровать с резным деревянным изголовьем, приятным на ощупь. Старая, но крепкая, как монолит. Матрас он заменил на современный, чтобы спина отдыхала. Бывало, возвращаешься после шестичасовой поездки на байке, еле передвигая ногами, с одной мыслью – скорее бы упасть в её мягкие объятия. И тогда все километры дорог оставались лишь в памяти, а не в теле.       Здесь же, напротив, как будто пытались усилить страдания больных. Хотя надо признать - он сам отказался платной палаты. Казалось, зачем, если его долго держать не планируют? Сейчас он немного жалел, что скупердяйство, приправленное шоком после аварии, взяло верх над здравым смыслом. Да и услуги пластического хирурга наверняка оказались не дешёвыми. А ведь Олли просил не жмотиться…              Младший брат всё не возвращался. И где его носит?              Пололок был белым, без единого изъяна. Устав от его созерцания, Ронни покосился на рюкзак. Кто-то ведь звонил. Может, отец или кто-то из клуба? Он осторожно свесился с кровати и притянул стул с рюкзаком ближе к себе. Содранные участки кожи под повязками отозвались жжением. Но на фоне всего остального дискомфорта это было просто фактом. Гораздо больнее было во рту. Да и в целом – голове.       Внутри рюкзака оказалась сменная одежда, которую Олли привёз из его квартиры. Резинка для волос, расчёска, влажные салфетки, судоку?       "Серьёзно, Олли?! Я что, дед на пенсии?"              Бутылка с водой и… соломинки? Ах да, конечно. Губы мочить нежелательно. И как долго ему придётся цедить воду через трубочку? И как он будет есть? Ронни не мог вспомнить, объясняли ему это или нет. В животе, как назло, было пусто. Он достал бутылку и решил заглушить водой сосущее изнутри чувство голода, но рисковать не стал и всё же сунул в горлышко соломинку.       Когда-то в детстве он глотнул ирландского виски своего деда - из любопытства. Алкоголь обжог его изнутри, как пламя, и тех пор этот напиток вызывал у него опасения. Зачем мучиться, если есть пиво? Сейчас, всего один глоток воды показался пойлом самого сатаны, полностью перекрыв детские болезненные воспоминания. Ронни поморщился, забыв про швы, и ещё больше усилил свои мучения. Не уж, лучше он потерпит голод, до тех пор, пока ему не вколют обезболивающее.       Послышался двойной короткий вибросигнал. Ронни поставил воду внизу у койки, не в силах сделать ещё один глоток, и хорошенько обшарил внутренности рюкзака. Нарушитель покоя обнаружился в одном из карманов. Вот только это был чужой телефон.       Нежно-розовый чехол покрывали блестящие наклейки со звездочками. Некоторые отклеились, оставив после себя липкие следы. На защитном стекле, тянулась трещина, словно телефон недавно уронили. Навороченная модель и, что странно, без пароля.       Ронни удивлённо двинул бровью и разблокировал его большим пальцем.       На экране, под иконками, оказалось фото девушки, смотрящей в телескоп. Она стояла в профиль, но Ронни узнал эти маленькие спокойные черты и медовые волосы. Та самая соня из «Шеви». Забавно — вот так просто встречаешь в поездке незнакомую девушку, газуешь перед ней, чтобы вызвать улыбку, а потом раз – и улыбку она уже вызывает у тебя. Ты вроде и рад улыбнуться, но сделать это физически никак не можешь.       Внизу экрана было много пропущенных и одно сообщение.       16 – Жаклин (вчера)       9 – Лина (вчера).       1 – Старый Козёл (вчера)       Ронни мысленно усмехнулся. Видимо, этот Старый Козёл и правда заслуживал на то, чтобы эта спокойная девушка, записала его под таким именем. Он клацнул по номеру и, обнаружив картинку с козлом, жующим траву, даже не удивился.       4 – неизвестный номер (сегодня)       1 сообщение - с того же номера.       Он открыл его и пробежался по тексту:       [Неизвестный номер]: кто бы не читал это сообщение, свяжитесь со мной или напишите. Я пробила адрес нахождения телефона и знаю, что он в травматологическом центре «Сент Чарльз».  Похоже, вчера я потеряла его на дороге, где попал в аварию один очень настырный байкер…       Глаза Ронни мягко сощурились – сейчас это был его максимум.       …которого как раз увезли в этот самый травматологический центр. Ему точно было не до мелочей на дороге. Поэтому, скорее всего его нашёл ты, Олли. Я понимаю, что тебе сейчас не до этого, поэтому, просто позвони, как сможешь. Этот телефон очень важен для меня.       Часы показывали время 05:31. Она так беспокоилась насчет телефона, что не спала в такую рань. Значит, на нём и правда было что-то важное.       Ронни задумался на секунду и набрал ответ с девичьего номера:       [Ронни]: привет защитница!       [Ронни]: это настырный байкер! извини моя речь сейчас как у двухлетки поэтому пишу.              Телефон вздрогнул через пять минут, хотя ему показалось, что прошла целая вечность.       [Неизвестный номер]: Ронни?       Он устроился поудобнее, облокотившись о спинку кровати и ответил:       [Ронни]: он самый!       [Неизвестный номер]: Прости. Я не думала, что разбужу именно тебя… Как ты?       [Ронни]: страдаю на больничной койке надеюсь пересесть с нее сегодня в седло       [Неизвестный номер]: Тебя так быстро отпускают?       [Ронни]: думали челюсть треснула а рентген сказал она удар о бетон даже не заметила 😂       [Ронни]: а вот зубы посыпались.        [Неизвестный номер]: Ага, я помню. 😢       Ах, да! Он ведь чудил вчера после того, как врезался лицом в бордюр. Кажется Олли вселился в него со своими пикаперкими подкатами.       Пальцы пробежались по клавиатуре:              [Ронни]: извини если сильно напугал. В шоке был даже боли не чувствовал.       [Неизвестный номер]: Всё нормально. Жутковато, но для меня не в новинку.       [Ронни]: касаемо телефона. Как тебе его передать?       [Неизвестный номер]: Я бы заехала в больницу, но сейчас не могу. Буду рада, если ты скинешь мне последние два PDF файла . Это доп материалы по моей программе в университете. Они пригодятся мне сегодня на экзамене.       Он нажал вкладку "прикрепить", и нашел два файла с красными иконками. Какие-то культурные принципы…методологии…философия…  Ничего непонятно. Он просто отправил их.              [Ронни]: они?       [Неизвестный номер]: Да. Спасибо. Теперь мои шансы выше, чем 5 мин назад 😊       [Ронни]: рад был помочь! а телефон я могу себе оставить? 😁       [Неизвестный номер]: Нет уж! Там слишком много стрёмных фоток. Я могу заехать после 15:00.       [Ронни]: не к этому времени и ноги моей здесь не будет! Давай лучше мы приедем к тебе?       [Ронни]: что за универ? далеко?       [Неизвестный номер]: филиал Орегонского универа, кампус Каскейдс. Всё в Бенде.  Может, знаешь, там есть закусочная «Голодный студент»? Я освобожусь в 15:30       [Ронни]: найдем!       [Неизвестный номер]: Договорились. Тогда до встречи, Ронни.              Он спохватился: а как зовут её он не знает!       [Ронни]: до встречи...?       [Неизвестный номер]: Луиза.       [РОнни]: до встречи Луиза 😉       Теперь у сони из «Шеви» появилось имя, и в целом её образ из сна, основанный на шоковом состоянии после аварии, приобрел реальные очертания. Палец Ронни завис над галереей:       Что ж там за стрёмные фотки такие?       Любопытство тянуло его заглянуть в этот ящик Пандоры. Никто ведь не узнает. Но нарушать её границы казалось неправильным. Он застыл в попытке принять решение. Если б дверь не скрипнула, так бы и сидел - не в силах примерить любопытство с совестью.       Олли вернулся с бумажным стаканчиком кофе.       - Эй, ты… где был?  - спросил Ронни. – Тут бом..ж-ш наше ба..р-а..хло чуть не спёр-р.       - Это ты кого бомжом назвал?  - послышалось слева. – Уродец! Да я те щас!.. - мужик вскочил, но Олли резко выставил свободную руку, и тот сел обратно тихо изрыгая проклятия, словно получил невидимый удар.       Бесконтактный приём… Наш братский прикол. Когда вокруг было слишком много злости, мы шутили: проще победить её взглядом или жестом, чем кулаками. И вот сейчас Олли доказал – это и вправду работает.       - Где-где, - тихо буркнул он, плюхаясь на стул, - в сортире. Ещё в очереди за кофе стоял: у автомата вся больница собралась, и ни одной молодой медсестрички!       Младший отхлебнул из стаканчика. Было видно, что он почти всю ночь просидел на этом стуле, охраняя сон брата. Под глазами залегли тёмные круги, на подбородке пробивалась редкая щетина. Он ещё не до конца пришёл в себя после всего пережитого, но старался выглядеть собранным - на случай, если его помощь понадобится.       Запах кофе пробился через отёкший нос Ронни. Он инстинктивно приподнялся.       - А тебе нельзя! – предупредил Олли с видимым удовольствием. – Никакого кофе, пока всё не заживет.  И вообще – теперь только одно детское питание. Зубов то нет!       Вот так новость!       Ронни фыркнул, вертя в руках розовый телефончик. Олли заметил:       - Что, звонила та девчонка? Луиза?       Он кивнул.       - Нашёл вчера её телефон на дороге, - продолжил младший. - Стекло разбито, но работает. Смотрю, а на фотке – она. Видать, потеряла и не заметила. Все мы вчера от твоего вида слегка обделались, не до мелочей стало.       Насколько же всё было плохо? Сначала он почти не чувствовал боли - только шок. Помнил выбитые зубы, кровищу, тупой флирт. Глухое осознание, что он реально в беде пришло после того, как собралась кавалерия. А потом – бац: вокруг белый кафель операционной, и Олли договаривается насчёт предоплаты за пластического хирурга.       «Ты с такой рожей всех клиентов распугаешь, - говорил он. - Ну и… странно проводить инструктаж по дисциплине в колонне, со следами нарушения… этой дисциплины».       Младший брат был и прав, и не прав. Распугать клиентов он не боялся: в его деле не лицо главное, а чтобы руки были не из задницы.  А вот по поводу инструктажа… Тут и думать не чего. И дело совсем не в уродстве. Видеть, к чему может привести малейшая оплошность, – даже к лучшему. Отрезвляет. Снимает вуаль романтики с байкерской жизни, где подобное может случиться с кем угодно.       Но вот речь – это минус. Вчера члены клуба уехали на байкерский слёт в северной части Орегона. Он должен был быть среди них, чтобы сегодня днём обкатать новичков, объяснить им основы. Теперь эта ответственность перейдёт к другому, пока он нормально не начнёт говорить.  Для этой работы в клубе достаточно опытных мужиков, однако Ронни любил новичков и считал своим долгом ввести их в курс дела. У него бы определённый кодекс, который он старался вдолбить им в головы. У каждого байкера он был основан на личном опыте.  Кто знает, что именно будет важным для другого?..       Ронни с сожалением вздохнул, понимая, что вернуть упущенное доверие будет сложно: он и так обычно был не в милости у главарей. Но вот вернуть чужую вещицу он мог – хоть этим показать, что его слово не пустой звук.       - Н-надо от..дать… - протянул он, намекая на телефон.       - Без проблем, - не раздумывая сказал Олли. - Отвезу тебя домой после выписки и найду её.       - Я с то..бой.       Младший вспыхнул:       - Да что я, сам не справлюсь? – стаканчик вздрогнул, не выдержав юношеского напора, и кофе пролился на футболку. Олли зашипел, обжёгшись.       - Хочу лич..но от..дать долж-ш-ок, - пояснил Ронни.       Только Луиза и её бойкая подружка бросились к нему без включённой камеры, спорили с сержантом. Это было делом чести: вернуть телефон лично. Хоть малая часть благодарности за оперативные действия двух хрупких, но смелых девчонок.       Олли пожал плечами мол: «Ну, как знаешь…».       Ронни провёл рукой по швам на подбородке. Не хватало ощущения привычной щетины. Вместо неё - голая воспалённая кожа и тонкие стерильные полоски поверх выпирающих швов. Не скоро он теперь отрастит свою гордость обратно. Но это всё ерунда… кое-что тревожило его гораздо больше. А брат молчал, словно не хотел говорить сам. Поэтому пришлось спросить лично:       - Сколь..ко от..дал за хи..р-рур-рга?       - Столько, сколько потребовалось, - отмахнулся младший. - Давай только не будем сейчас ныть насчёт денег! Заработаем ещё.       Значит, влетели конкретно... Теперь придётся отдать бабки, чтобы получить хороший результат сразу, чем шепелявить из-за криво сросшейся губы или позже перешивать себя по второму кругу. Ему было важно вернуть свой голос, чтобы другие слышали его отчётливо.       - А м-мой м-мот?       - Ссыкун обещал вернуть его к жизни, - осторожно ответил Олли.       Ссыкун? Господи Иисусе! Да он сам себя к жизни вернуть не может, а Шустрика - и подавно…       - Ну, уж извини, - раздражённо проговорил Олли, заметив ужас в его глазах. - Только он один и был свободен! Лишь мне позволили покинуть колонну. Никто не думал, что с тобой реально что-то случилось. Остальные продолжили путь. А он… Ты же знаешь – его никуда не берут…  Вот он и пригнал наш пикап, помог загрузить…       Ронни понимающе кивнул.       Иногда помощь приходит от того, от кого меньше всего её ждёшь. Ссыкун – клубный дурачок, так и не был принят в его ряды.  Прямой как колода, ленивый и… гол как сокол.  На последние деньги купил мотоцикл - и то насколько паршивый, что тот с трудом трогался с места. Ронни оставил никем не принятого парня в своей мастерской: иначе на дороге жизни его бы просто размазало. Но и там от Ссыкуна было больше разговоров, чем дела. Хотя они были ровесниками, с ним он всё время оказывался в роли старшего – приходилось прикрывать, учить, тянуть за собой. Чего греха таить, он и сам вырос только благодаря поддержке неравнодушных. Может, потому и опекал Ссыкуна.       Ронни машинально скользнул пальцами по затылку, запутавшись в длинных прядях. Хотелось сказать всего три слова, но они предательски застряли в горле.       - А чт-то о-т-тец? – наконец выдавил он.       Младший состроил кислую мину:       - Удар хватил. От того, что мы на копов нарвались, – нехотя ответил он и сразу оживился. - Другие мужики засыпали сообщениями.  Старик Микки и Коди сильно беспокоились, хотели заехать, но я сказал, что не стоит. Всё равно скоро выписка.       Конечно, Микки и Коди. Кто же ещё? Эти двое любили заглянуть в мастерскую, потрепаться, выпить пива. Старик Микки в клубе ещё со времён жизни его деда. С него уже песок сыплется, а он ещё ездит на своём древнем «Айронхэде». Каждую неделю заезжал подкрутить гайки на этом неубиваемом ведре. Мастерская возвращала его в атмосферу молодости, когда трава была зеленее, моторы – мощнее, а мужики ценили надёжность, а не пафос.       Его внук Коди - один из новичков. Полная противоположность деду – тот самый сборник пафоса. Его набитый электроникой хромированный "Софтейл" говорил сам за себя. Вместе они были живым примером разницы поколений: дед и внук, подкалывающие друг друга на каждом шагу, но при этом неразлучные.        А отец… с ним тоже всё по-старому.  Для него сочувствие было слабостью.  Всё, что его волновало, – лишнее внимание полиции. Когда четверо из клуба сидят за решёткой, отношение стражей порядка к братству становится предвзятым. А тут ещё и Миллз на пути стал.  Дважды. Пусть сержант повержен и унижен – ощущение, что он всё ещё следит за делами клуба, не пропало.       Его челюсти непроизвольно сжались. Острая боль пронзила внутренности, от чего он резко зажмурился и мотнул головой. Нужно было меньше думать – тело реагировало на каждую вымученную мысль.       Глубокие следы мозгодрочки на лице старшего брата Олли уловил сразу. Их не могли скрыть ни раны, ни реакция на боль. Напряжённо улыбнувшись, он похлопал себя по карманам, приговаривая в попытке разрядить обстановку:       - О, кстати, я ещё и твой телефон на дороге нашёл! Но он в хлам! Его явно раздавило колёсами… да где же он?.. – он полез в карман жилета и наконец извлёк искорёженный осколок, неловко посмеиваясь. – Всё…восстановлению на подлежит.       Уже в правой части палаты послышались недовольные возгласы. Олли, покосился в ту сторону и приглушил смех. Всё-таки было шесть утра.       Ронни положил розовый телефон Луизы на тумбочку возле кровати и жестом попросил свой. Младший придвинулся ближе, безжалостно скрипя ножками стула в утренней тишине и протянул старшему то, что осталось от его устройства. Этим шумом малец точно испортил себе карму, потому что недовольное хмыканье и сопение вокруг нарастало.       Осколок когда-то неплохой модели распадался у Ронни на глазах. Трещины на экране искажали его отражение, делая лицо ещё более изуродованным. Но это были лишь шрамы — скоро его выпишут. А телефон уже не жилец. Он выглядел призраком иной судьбы, предупреждением: таким был бы и Ронни, окажись он под колёсами машины. Так же не подлежал восстановлению или ещё хуже - стал бы обузой для всех, всё ещё подавая признаки жизни. Младший потерял бы поддержку и заработок. А значит хоть какую-то независимость.       Мотоклуб был семьёй: он бы не бросил одного из своих прямых кандидатов. Братство выживало за счёт успешного баланса между светом и тьмой. Но когда равновесие нарушалось, репутация клуба окрашивалась кровью — а не моторным маслом, пивом и занятными байками об очередном выезде. Вместо единения с братьями и дорогой кто-то оказывался за решёткой, а кто-то — в могиле.       Когда ты не один – удержаться на светлой стороне проще. Все, кто не переходил черту, был слабой надеждой на то, что ещё не всё потеряно. Что ещё есть шанс вернуться к тому, с чего всё начиналось. Ронни показывал младшему брату как можно жить в братстве, не становясь его тёмной частью.       Для него самого байкерская жизнь была не про власть и давление, а про свободу, про связь с теми, кто готов делить с тобой дорогу. Про выезды, когда ливень стекает по куртке, а мотор гудит упрямее любой грозы. Про ночёвки в палатках, где тепло держится не от костра, а от плеча рядом. Это не приказ, а выбор сердца.       Однажды Олли сможет сделать этот выбор. Именно сердцем, а не слепой верой в того, кто ведёт колонну. Пусть младший ещё совсем пацан, но умный и надёжный. С возрастом окрепнет, научится замечать, когда колонна мчится прямо в пропасть и вовремя сворачивать. И то, что горит огнём в его душе сейчас станет чем-то привычным, как тупая боль в копчике после сотни километров.       Осталось недолго. Скоро Олли на время покинет клуб, попробует жизнь вне его законов. Вчера Ронни словно пожалели и дали возможность довести всё до конца. И вряд ли ему повезёт так снова.      На инструктажах он всегда повторял новичкам: лишний риск – равен смерти. Убеждал их держаться в пределах допустимого.       А сам… не раз переступал эту черту.       Когда он садился за руль своего Шустрика, то отпускал себя на волю. Не груза воспоминаний, ни боли – только ветер, пульс мотора и дорога впереди. Он любил ездить страстно, всем сердцем, и делиться своим счастьем с другими. Кто-то считал это чудачеством, кто-то - безрассудством, но Ронни не унывал. Он продолжал путь, и неравнодушные всегда встречались: те, кто заряжался от него энергией и отдавал свой заряд в ответ. Внезапный, мимолётный обмен.  Он почти никогда не встречал этих людей снова, но на душе становилось теплее. В такие минуты он чувствовал себя всемогущим: опыт, скорость реакции, намётанный глаз, баланс тела - всё работало на него.       Но сейчас, на холодной волне сомнения, приходила одна мысль: что, если он просто…  беспечный дурак? Фантазёр. Двухколёсный смертник.       – Олли, – позвал он. Хотелось сказать многое, но каждое слово резало горло, как лезвие пилы. – Т-ты это… пр-рос-сти.       Младший закатил глаза:       – Началось… – простонал он. – Как бухнёшь или треснешься, так сразу думать о вечном начинаешь! Хорошо, что рот зашит, а то уже б читал лекцию. Но ты сам забываешь свои же слова: «сел на байк – будь готов грохнуться», – он смял пустой стаканчик и бросил его в урну. – Ты просто грохнулся. Вот и всё.       Ронни не сводил с него взгляда.       Я не просто грохнулся, Олли. Я облажался…       – Господи, да когда же вы заткнётесь! – послышалось от бомжа слева. – Трепятся и трепятся… Как бабы, ей-богу!       – Сам рот закрой! – сказали справа старческим голосом. – Дай мужикам выговориться!       Олли, как назло, громко зевнул, будто кофе было выпито впустую, и закинул ноги на край койки.       – Ты бы поспал, заодно и дурь из головы выйдет, – тихо сказал он и сам опустил голову, намереваясь отдохнуть.       Малец резко повзрослел за эти часы. Да, он упивался новым чувством собственной важности, но его ещё юношеское плечо было рядом, и Ронни мог на него опереться.       Гул недовольных пациентов постепенно стихал, растворяясь в утренней возне персонала за дверью палаты. Ронни вздохнул и сполз на подушку, поджав длинные ноги. Веки, под тяжестью прожитых суток, опустились сами. В голове зазвучали слова старой песни – «Dust in the Wind». Вчера утром она играла в его мастерской. Наверное, он был слишком старомодным, но так уж вышло – с детства ошивался рядом с шестидесятилетними мужиками…       «Пыль на ветру» … Всё, что он строил, любил, к чему стремился, на что надеялся, – всё могло обратиться в прах после одного несчастного случая. Смерть и так неизбежна для каждого, а он взял и нашёл способ ускорить её приход.       Нет уж, не спеши. Я… ещё нужен.