Эхо воспоминаний

      Не каждая заблудшая душа находит свой приют.       Одни из них, выброшенные на обочину жизни, вынуждены блуждать до скончания времён. Они одиноки, не приняты на том свете и не находят себе места на этом.       Другие же сбиваются в стаи.       У мотоклуба «Призраки дорог» был свой приют для таких душ. Он объединял и защищал всех, кто был невидимым для этого мира. Клуб ставил их на путь исцеления, давал шанс исправить ошибки и начать всё заново.       Но многие из них так и остались неприкаянными — просто постарели. С годами они превратились в отцов, чьи закостенелые разумы взрастили себе на замену сломанное поколение сынов.       Тех, кто застал рассвет «Призраков», почти не осталось. Их мудрость погребена под двухметровым слоем земли, а идея Утопии превратилась в наследие, до которого нынешним главарям нет дела.       Они разгоняли колесо, в которое были втянуты все. Катилось оно прямиком в ад, и если бы никто не пытался его тормозить, цель была бы давно достигнута.       Ронни был одним из тех, кто всё ещё давил на тормоз.       Олли заглушил двигатель аккурат у входа в клубное здание, рядом со стройной колонной других мотоциклов, остывших и пыльных, стоящих на подножках под небольшим углом. Ронни перекинул ногу через седло и тяжесть ботинок, коснувшихся щербатого асфальта, вернула его в липкую реальность.       «Приют Призраков» — неприглядная мастерская, зажатая в промзоне Редмонда между заборами с колючей проволокой и серыми стенами соседних ангаров. На кирпичной стене висела маленькая вывеска из прошлого с надписью «Основано в 1970-х». Выше красовалась огромная неоновая конструкция с названием клубного дома, но её холодный свет ещё не был зажжён.       У открытых ворот стояло трое: худощавый и длинный Эш, неряшливый Стикс и вечно угрюмый Рэйндж. На них были кожаные жилеты с таким же черепом, что скалился на вывеске. Стикс и Эш нервно курили и, осматривая очередное граффити, гадали, чей отпрыск завтра не сможет сидеть. Они были заметно уставшие и слегка раздражённые, но, завидев Ронни, быстро оживились.       Бритоголовый Рэйндж молча сканировал периметр. Он был самым зрелым из всей троицы — бывший спецназовец. В прошлом году в баре отмечали его пятидесятилетие, и тогда половина публики выла от скуки.       — Гляньте-ка! И кто это у нас с того света припёрся? — воскликнул Стикс. Его чёрная засаленная бандана съехала набекрень.       Рэйндж холодно ощупывал взглядом снуд, как будто под ним скрывалось не лицо, а секретное оружие.       — У них б-был в-выходной, — в тон ответил Ронни.— К-как слёт прош-шёл?       Все трое замерли, вслушиваясь в его ответ. Улыбки Стикса и Эша немного померкли, а Рэйндж никогда не улыбался.       — Нормально, — ответил, наконец, Эш, выдыхая густой дым. — Но могло быть и лучше.       — Да, — подтвердил Стикс. — Обстановка накалилась, презы не могли прийти к соглашению по территории.       — Ну, всё как всегда! — вклинился Олли, пожимая по очереди сухие мозолистые руки.       Ронни с благодарностью окинул его взглядом. К концу дня слова давались ему особенно нелегко, и Малец выручал его как мог. Олли пока остался рядом со Стиксом и Эшем — на собрание кандидаты не допускались.       Ронни вошёл вглубь ремонтного цеха, обходя по центру гидравлический подъёмник с голым скелетом мотоцикла. Рэйндж шёл следом неотвратимой тенью. Как сержант по оружию, он всегда присутствовал на собраниях. Сам Ронни не был офицером и бывал на них нечасто, в основном по финансовым вопросам и для обсуждения внешней повестки. Но сегодня он нутром чуял: его ждёт показательная порка.       Вся ремзона выглядела как среднего размера ангар с въедливой вонью отработанного масла, бензина и растворителя. Но для Ронни здесь всё было наглухо пропитано запахом гари, человеческой плоти, крови и страха. Он прошёл мимо верстака, стараясь не смотреть в дальний угол, где под тусклой лампой стоял старый табурет с приваренными к ножкам стальными скобами. Алтарь, на котором многие были принесены в жертву, включая его собственное детство.       Сейчас кто-то оставил на нём кружку с кофе и пепельницу, словно это был не памятник власти, а всего лишь мебель. Желудок Ронни скрутило узлом. Он сглотнул и нырнул в узкий длинный коридор.       Дверь в качалку была открыта. Кто-то пыхтел внутри, тарахтя железом. Скорее всего, Рейвен — спорт стал его новой одержимостью, наравне с дорогой. Ронни цепанул краем глаза чёрные крылья на жилистых плечах. Да, это был он.       Несло крепким мужским потом и куревом. Дым стоял таким плотным, что слезились глаза. Двое курили прямо в коридоре, рядом с раздевалкой, не удосужившись выйти на улицу. Рэйндж не отставал.       «Ведёт меня, как тюремщик заключённого, ей-богу!»— подумал Ронни.       Впереди открылась дверь. Из комнаты с мерным жужжанием серверов вышел клубный хакер Коди — молодой ухоженный парень нордической внешности. Под жилетом он носил чёрную толстовку, а на ногах — штаны с объёмными карманами, заправленные в берцы.       — А вот и системные баги! — как всегда вкрадчиво сказал он, обращаясь к курильщикам. — На улицу не судьба выйти? Или хотя бы форточку открыть?       — Тебе надо — ты и открывай! — буркнул один из них.       Коди сложил на груди забитые «микросхемами» руки и склонил голову. Татуировки покрывали кисти рук, выбритые виски и частично лицо. Он был из молодого поколения, а расписан больше всех.       — Я так же вам отвечу, когда вирусов с порнушных сайтов нахватаетесь и придёте ко мне со слезами: «Помоги, Коди, а то жена увидит — убьёт!» — Он нарочно сменил вкрадчивый тон на плаксивый и тут увидел Ронни. В хитрых голубых глазах засияла радость.       — Рад, что ты жив, брат! — Он крепко пожал ему руку. Ронни в благодарность положил свою ему на плечо, и они пошли вместе.       — Не знаешь, чего твоему старику неймётся на ночь глядя? — бегло спросил Коди. — Мы всего пару часов как вернулись. Умаялись, как бродячие псы…       Отец не имел привычки перед ним отчитываться. Ронни сделал вид, что не догадывается, и пожал плечами, меняя тему разговора.       — Как М-Мик-ки?       Коди почти не отреагировал на его запинки.       — Еле протянул. Думаю, пора ему заканчивать с ездой, — в голосе прозвучала обречённость. — Но, сам знаешь, он упрямый чёрт, ему не писаны ни правила, ни законы, да и… здравый смысл уже периодически покидает. Баги в мозгу только множатся.       Старик Микки дружил с дедом Ронни и в своё время проводил того в последний путь. Сейчас он был остатком старой гвардии — старейшиной клуба, к которому уже давно никто не прислушивался. В жилах Коди текла кровь единственного сына Микки, который так и не успел состариться.       — А ты вроде, — начал Коди, присматриваясь, — бодро выглядишь! Олли знатно нагнал паники своими сообщениями. Цитирую: «Поцеловал асфальт так, что рожа раскололась надвое», «зубы оставил там же»…       Ронни беззвучно хохотнул. Вместо смеха выскочил неопределённый хрип.       — А ещё: «Миллза в оборот взяли какие-то девчонки», — не унимался Коди. — Неужели наш непоколебимый сержант теряет хватку?       — П-поз-же п-перетрём, — пообещал Ронни и толкнул дверь зала собраний. Отца ещё не было, но грудную клетку всё равно сковало тяжестью. Привычный временный симптом.        В центре зала на стене красовалось огромное белое граффити с призрачным черепом. Оно было старым; Ронни просто иногда обновлял рисунок свежей краской. Перед стеной стоял большой дубовый стол с двумя пепельницами. На нём расположился с картами и маршрутами Преподобный Джек — дорожный капитан или просто Кэп. Он сидел прямо под большой жёлтой лампой, медленно качающейся на цепи.       Старик Микки — мужчина преклонного возраста в красной бандане — развалился с бутылкой холодного пива на диване в углу. Под джинсовым жилетом краснела яркая клетчатая рубашка. Было видно, что он совсем без сил.       Рэйндж всё так же молча занял своё место слева от кресла президента. Коди, присев на край стола, подшучивал над крепким седым короткостриженым мужчиной в чёрной водолазке и джинсовом жилете. На груди у того висел массивный деревянный крест.       — Мир изменился, Преподобный! Даже Библия стала приложением на смартфоне, а ты всё маршруты на картах чертишь. Есть же навигаторы!       Преподобный ответил, не отрываясь от дела:       — Ваши навигаторы в прошлый раз завезли нас туда, куда рука Господа не дотягивается. И только с помощью моих карт мы оттуда ноги унесли.       Коди рассмеялся, обошёл стол, открыл форточку в окне, чтобы не задохнуться от дыма и сел напротив. Ронни встал перед Преподобным. Тот поднял голову, оценил его взглядом и выпрямился.       — С возвращением, сын мой! — радушно пророкотал он, крепко обнимая. На его полном лице было заметно облегчение. Всегда аккуратно подстриженная седая борода добавляла ему добродушия.       Ронни с трудом выдавил, освобождаясь от объятий:       — Я п-подв-фёл теб-бя…       Преподобный понимающе кивнул.       — Ничего, сынок! Мы справились. Ты выжил и никому не навредил — это главное. А насчёт инструктажа не переживай: такой бардак был, что никто не присоединился.       «Вот как? Бардак на слёте — обычное дело, но чтоб ни одного новичка… Неужели у отца и правда есть реальная причина всех собрать?»       Зал постепенно заполнялся уставшими мужиками в коже. Настроение у всех было скверное. У некоторых виднелись свежие ссадины и синяки — значит, без потасовок не обошлось. Каждый занимал своё место, точно пешка на шахматной доске.       Рейвен сел напротив, рядом со Стиксом и Эшем. Длинные чёрные волосы, хищный взгляд из-под широких бровей, расходящихся в стороны, словно стрелы. Его кожаный жилет был отделан бахромой, а под растянутой сетчатой майкой анатомически проглядывали высушенные грудные мышцы.  Он мог показаться позёром, но изношенность экипировки выдавала в нём истинного «Призрака дорог».       Ронни сел как обычно — справа, не слишком близко и не слишком далеко от кресла во главе стола. Многие с любопытством посматривали на его скрытое маской лицо. Преподобный, точно буфер, сел перед ним. Недоставало только двоих.       Вскоре дверь громко хлопнула, и в зал вошёл президент мотоклуба — Рональд Холт по кличке Жнец. Его повидавший жизнь жилет был из выцветшей джинсовой ткани, а под закатанными рукавами чёрной рубашки зеленели старые татуировки. Полностью седые волосы до плеч развевались на ходу; они казались всё ещё густыми. Это была отличительная черта всех Холтов по мужской линии. Рост и низкие веки тоже выдавали породу, но взгляд под ними был недобрым и тяжёлым, как у матёрого волка перед оскалом. Впрочем, даже этим взглядом он не удостоил никого, пока не сел в кресло.       Справа от него уселся вице-президент — такой же высокий и внушительный, только седина покрывала лишь виски и корни его волос, стянутых в короткий хвост. Гул мужских голосов постепенно стих. Дюжина пар глаз обратилась на троицу главарей.       Холт медленно выудил из нагрудного кармана смятую пачку сигарет и щёлкнул зажигалкой — крошечный огонёк вспыхнул и тут же потух. Президент затянулся и выдохнул дым, опустив веки. Рука с тлеющей сигаретой застыла чуть в стороне от лица.       Пауза затянулась. В гнетущей тишине стало слышно хриплое дыхание старика Микки — он так и остался сидеть на диване. Ронни нашёл на гладкой поверхности стола прожжённый след: кто-то давно затушил сигарету не в пепельницу, а прямо о дерево. Холт поднял, наконец, взгляд, устремив его на разложенные карты Джека.       — Слёт закончился провалом, — произнёс он. — В двух клубах сменилась власть. Щенки, которые теперь там за главных, не знают слова «союз». Это прямая угроза для нашего порядка и для наших территорий.       Собрание началось. Мужики как по команде загудели низкими, хриплыми голосами. Каждый горел желанием оставить свой комментарий, раздувая из парочки новых президентов проблему мирового масштаба. Эти «политические интриги» забавляли Ронни похлеще любого реалити-шоу. На деле троица консерваторов во главе стола столкнулась с тем, что их устав и порядок не вечны, и раздула из этого кризис. Точнее, двое из них.       Рэйндж по своему обыкновению выглядел так, будто его мало заботило, кто и где занял должность. Человека с его военным опытом наверняка забавлял весь этот фарс. Ронни встретился глазами с хитрым прищуром Коди — на лице того читались те же чувства.             Преподобный Джек хмурился и делал замечания тем, у кого изо рта вылетали хлёсткие словечки. Духовная привычка: сквернословие напрягало его сильнее, чем собственный пистолет в кобуре на боку. Рейвен следил за всеми из-под бровей. Его голубые глаза на загорелом обветренном лице казались почти мистическими.       — А как же «Бешеные псы»? — спросил Стикс.       На слёте добрая часть «Призраков» осталась за дверями всеобщего собрания.       — «Бешеные псы» остались в стороне, как обычно, — ответил Виц. — У них сейчас другая проблема: их силовик подался в номады.       — И что? Кому какая разница? — не унимался Стикс. — Если союзы трещат по швам…       — Это Дикон, — сообщил Виц. — Самоуверенный ублюдок, но профи!       — Да ладно, — удивился Эш. — Быть такого не может!       — Говорят, из-за бабы…       Добрая половина байкеров зашумела от негодования. Послышалось: «Баба — это не причина», «Видать, накосячил»...       Ронни держал руки на столе. Пальцы бессознательно пересчитывали рёбра на коричневой резинке, туго стягивающей правое запястье. Потерянная вещица той самой девчонки — Луизы, Сони из «Шеви».  В этой обители потных и разгорячённых мужчин разных возрастов его тело тянулось к маленькому свидетельству чужой жизни, которая ненадолго пересеклась с его, оставив на коже глубокий красный след.       В кармане дважды прогудел новый телефон. Ронни вытащил его и через секунду мысленно улыбнулся. Это был Олли. Малец писал на рабочий номер, так как сам Ронни ещё не успел восстановить личный.              [Малец]: Скучно? Лови видос!       [Малец]: Снял ваш заезд. Не благодари…              Под сообщением было вложение: короткий тридцатисекундный клип, снятый через залапанное окно студенческой закусочной.       «Вот же мелкий шпик!» — подумал Ронни и нажал на треугольник в центре, приглушив звук. Глаза сосредоточились на видео.       Очень серьёзная и напряжённая Луиза садится сзади него на мотоцикл и крепко обхватывает руками. Избитые асфальтом рёбра заныли, когда он вспомнил её «мёртвую хватку». Будь он здоров — и не заметил бы. А вот и ошибка всех новичков: девушка сыграла в «дятла» и стукнулась своим шлемом о его. А вот они, наконец, тронулись с места… и на это короткое время она словно стала его идеальным продолжением. Знать бы, что она чувствовала, потому что страх её улетучился довольно быстро.       Олли продолжал веселиться:       [Малец]: Надеюсь, завтра новый сотряс не светит. А то прикинь, как ты будешь объяснять доку, что тебя девчонка шлемом забодала?       Ронни ответил, чувствуя лёгкое раздражение:       [Гараж O&R]: вот же хренов папарацы       [Малец]: ПАПАРАЦЦИ!😂😂😂       [Гараж O&R]: хватит умничать       [Гараж O&R]: не смей слать это всем! Это личное!       [Малец]: Полегче, братишка! Я ж для тебя старался!       [Малец]: Вдруг у вас чё срастётся? 😍       [Гараж O&R]: ещё и сваха!       [Малец]: Кто, если не я?       [Малец]: Что, кста, у вас за базар? На улицу слышно!       [Гараж O&R]: не стой под окнами       Ронни устало потёр переносицу.       «Срастётся, конечно…» — ворчал он про себя.               Единственное, что могло у него срастись — это рваные края раны на роже, и то не скоро. С таким раздутым таблом он не смог бы привлечь даже табуретку, не то что девушку. Хотя Луиза проявила завидную стойкость и вчера, и сегодня. Но… разве это повод примазываться к ней только потому, что она не упала в обморок от его вида?       Пальцы нашли её контакт и открыли чат, в котором он предлагал ей украсить этот неудачный день. Он кое-что забыл сказать в суматохе.       [Гараж O&R]: спасибо твоей подружке!       [Гараж O&R]: вы обе спасли наши задницы       Мессенджер показал, что Луиза набирает ответ.       [Луиза]: Я ей передам. Её видеорегистратор записал, как тебя подрезали. Она предоставила карту памяти для доказательства твоей невиновности.       [Гараж O&R]: передай ей я простил её за то что она назвала моё лицо месивом😅       [Луиза]: Ок.😉       [Луиза]: Скажи, что ты пишешь из безопасного места. Лёжа на диване.       Ронни хмыкнул и ответил:       [Гараж O&R]: одной ногой уже на нём.       [Луиза]: Ясно. Значит — нет. 😔       [Гараж O&R]: не волнуйся скоро буду!       Ронни нажал на «скрепку» — палец завис над видео, которое прислал брат. Почему бы и нет? Возможно, ей будет интересно. Вложение отправилось.       [Гараж O&R]: теперь ты точно не забудешь этот день🤩       Появились две галочки. Значит, смотрит. Ронни замер в ожидании ответа. Его не было. Обиделась, что ли?       Прошло пять минут. Он на мгновение вернул своё внимание к собранию — ничего не изменилось. Стикс смачно высморкался в платок, а потом достал и внутреннего кармана спрей для носа и прыснул им в каждую ноздрю, старательно втягивая лекарство внутрь.       Телефон вздрогнул. Там было сухое:              [Луиза]: Олли снимал?       [Гараж O&R]: да. Я не знал. Малец будет месяц гулять без телефона.       [Гараж O&R]: но я решил что ты захочешь это увидеть.       [Луиза]: Спасибо, Ронни, это очень мило. Не наказывай брата.       [Луиза]: Я себя такой никогда не видела…       Ронни задумался: кажется, назревала откровенная беседа. Он хотел было уже написать: «Какой?», но тут заметил, что от его имени пришёл новый ответ.       [Гараж O&R]: Хочешь, повторим через недельку?       [Гараж O&R]: Я умею раскрывать скрытые потенциалы! 😉       [Луиза]: Прости, что?       И тут Ронни накрыло. Он совсем забыл, что у брата есть прямой доступ к рабочему номеру. Вся переписка была у него как на ладони. Мелкий паразит решил ему «помочь».       «Ох, Олли, — подумал он, поспешно набирая ответ, чтобы избежать путаницы, — ну подожди, я до тебя доберусь!»       [Гараж O&R]: это был мой брат-приколист. Извини у нас этот номер общий. Сейчас это Ронни.       Олли среагировал незамедлительно.       [Гараж O&R]: А сейчас — Олли! Тот, кто знает, где ставить запятые и как       кадрить девчонок. Потому что кое-кто — тормоз!       [Гараж O&R]: я может и тормоз но телефон отберу.       [Луиза]: Мальчики, не ссорьтесь! Всё нормально! 🙂       [Луиза]: Вижу, чувство юмора у вас тоже одно на двоих. Ладно, «двое из ларца» мне пора. Было приятно пообщаться… с вами обоими.       Ронни быстро пробежался своими большими пальцами по мелким буковкам, пока Олли не опередил его с очередной порцией кринжа.       [Гараж O&R]: взаимно 🙂       [Гараж O&R]: пиши если нужна помощь или скучно. Что угодно…       Олли не отставал.       [Гараж O&R]: Если что можем снова втянуть в неприятности! Это у нас семейное!       [Луиза]: Буду иметь в виду все варианты 😆       Уголок зашитых губ Ронни дёрнулся вверх. Увлечённый перепиской, он потерялся в хаосе зала. Совсем забыл, что он сегодня гвоздь программы, а не зритель.       Холт резко поднял согнутую в локте руку, сжав пальцы в кулак, — мужики постепенно притихли. Кто-то громко прочистил горло.       — Именно поэтому, — начал отец, — когда рушатся прежние союзы, каждый наш человек должен оставаться в строю. А тот, кто из него выходит, создаёт брешь в броне клуба.       Его голос звучал в тишине как гром, а глаза из-под нахмуренных бровей оглядывали поочерёдно каждого. И тот, на ком они задерживались, заметно напрягался, вспоминая все свои грешки за последний месяц.       — Вчера наш строй держался благодаря «голове», — Холт остановил взгляд на Преподобном. — А вот его «позвоночник» остался без защиты. Держать строй — это ведь именно то, что должен делать начальник линии, верно, Фантом?       Ронни оторвался от телефона не сразу. Обычно все звали его по имени, а погоняло было просто данью культуре и совсем не прижилось. Но сейчас оно прозвучало как выстрел. Отец выжидающе смотрел прямо на него.       Грудь сковало ещё сильнее. Каждый вдох был дозированным, словно из зала выкачали половину воздуха.       — Наши байки остались без обслуживания, — продолжил отец, — потому что кто-то наплевал на дисциплину, техподдержку и отстал от колонны в то время, когда должен был прикрывать тылы!       Ронни обвёл взглядом байкеров. Двенадцать пар глаз ждали ответа, сосредоточившись на нём. Не кивка головой, не жеста, а прямого ответа словом. Какую бы игру ни вёл отец, его обвинения имели вес, и братство заслуживало честности.       — С-случились неп-пред-в-виденные об-бс-стоятельс-ств-ва, — сказал он наконец, медленно выводя слоги. Большая часть слов утонула в ткани, мышцы лица едва слушались. Мужики подались вперёд, пытаясь разобрать речь. Многие выглядели обеспокоенными.       Отец лишь скривился.       — Так и будешь за тряпкой прятаться или ответишь как мужчина?       Жнец резанул прямо по живому. Ронни поднял на него глаза, пытаясь уловить хоть каплю отцовского сочувствия, но в ответном взгляде не было ничего, кроме извращённого предвкушения казни.       Горечь вины, разбавленная тихой яростью, прожигала его тело до кончиков пальцев — он снова переоценил себя, как вчера на дороге, только уже на собрании. Отца интересовал не честный разбор, а публичное унижение. Ронни не ждал от него снисхождения, но такая откровенная подлость выбивала почву из-под ног.       Одно он понял точно: лучшее оружие против Жнеца — сделать то, что он хочет. Но на своих основаниях.       «Ты не укрепишь свой авторитет, отец. Не за мой счёт. Не выйдет».       Он медленно поднял налитые свинцом руки и поддел пальцами ткань. Краем глаза он увидел, как Преподобный отрицательно качнул головой. Это значило: «Не поддавайся». Но Ронни и не поддавался. Он оголял своё опухшее, стянутое жёсткими нитками лицо не ради отцовского триумфа, а для приговора. И с каждым дюймом в нём умирали остатки надежды на признание того, что он - живой. Что его боль имеет значение.       Заслужить уважение Жнеца можно было, только став его прямым продолжением. И никак иначе. Зато другие могли увидеть в его поступке мужество.       Рэйндж заметно напрягся. Он неотрывно следил за Ронни, пока снуд не оказался у того на шее.       Воцарилась гробовая тишина. Ни смешка, ни ухмылки. Коди не смог этого вынести и опустил взгляд на свои татуированные руки. Многие, как и он, отвели глаза. Лицо отца потемнело, но выражение не изменилось. Всё та же непроницаемая маска. Он оценивал ущерб, словно его сын был просто повреждённой шестерёнкой в механизме клуба. И теперь нужно было решить: починить её или заменить?       Ронни стёр тыльной стороной ладони предательски просочившуюся струйку слюны с подбородка, залепленного пластырем Луизы.       — Я сп-плохов-вал. Дов-волен-н? — бросил он, обращаясь к отцу, а потом повернулся к братству: — Ув-влёкся. П-полож-шился на св-вой оп-пыт и п-прогорел.       Он не юлил, отвечал как было, без присущего ему сарказма. Клуб должен был знать, что произошло.       — Один п-придурок п-подрез-сал м-меня. Нам-меренно.       — Я буду доволен, когда дела клуба перестанут страдать от твоей… сентиментальной клоунады на дороге, — Холт говорил негромко, но так, что слышали все. Хрип разочарования из груди сына его не тронул. — А ты чего ждал? Что мы тут слезу пустим?       Холт взглянул на Рэйнджа, ожидая поддержки, но тот демонстративно смотрел в сторону. Виц тоже не спешил вставать на его сторону. Похоже, подобного выпада не ожидали даже его приближённые.       Не получив поддержи, отец продолжил:       — Жалость не научит тебя держаться в седле, Ронни, обходить копов стороной и платить по счетам в срок!       Ронни молча опустил глаза. Справедливый суд — это не жалость. Тот, кто должен был быть на его стороне хотя бы на миллиметр, закатывал его в асфальт, не моргнув глазом.       Преподобный не выдержал:       — Остынь, Холт. Парень чуть не встретился с апостолом Петром, а ты печёшься о счетах. Он накосячил, но посмотри на его лицо — он и так заплатил сполна.       Холт медленно затянулся и выпустил дым, усмехнувшись.       — Всё ещё веришь в спасение наших душ? — спросил он, переключаясь на Преподобного. — Мы все прокляты, старик, и в рай нам вход закрыт. Даже тем, кто считает себя «чистеньким».       Преподобный ответил с присущим ему достоинством:       — Все заслуживают спасения, если покаются. А кому хода в рай нет — решится на суде Божьем, а не здесь.       В зале медленно, но верно поднялась волна одобрения. Авторитет отца, как пласт льда в океане, дал трещину и сдвинулся. Его лицо нервно дёрнулось.       Ронни воспылал гордостью за ребят. В момент его публичной уязвимости братство ожило и стало его голосом. Отец всегда недооценивал человеческий фактор. Для него люди были лишь функциональными болванками, и он напрочь забывал, что под их потёртыми кожаными жилетами была не глухая сталь, а живые сердца. Даже у тех, кто сидел рядом с ним.       Холт снова поднял руку.       — Мы можем надеяться на Бога, но пока мы живы, исключений не будет ни для кого. Даже для тех, кто несёт в себе мою кровь. — Он потушил сигарету о пепельницу и тяжело откинулся на спинку кресла. — Я считаю, Фантом не достоин звания начальника линии. И вот почему…       И снова удар. Отец перечислял его промахи так, словно давно всё для себя решил и теперь лишь собирал подтверждения своей правоты.       Кровь застучала в висках, заглушая звуки. Ронни показалось, что его вновь вырвало из седла, как в тот миг на дороге, только на этот раз всё было иначе. Время замедлилось — почти как в том сне под утро. Но тогда между ним и асфальтом возникли заботливые руки, а сейчас он падал на раскалённую, щербатую поверхность без надежды на спасение, пусть даже иллюзорное.       Он с трудом тряхнул головой, чтобы избавиться от навязчивой пульсации. Никак не мог поверить, что это происходит наяву. Пару минут назад эти парни поднялись на его защиту, а сейчас были вынуждены решать его судьбу. Многие выглядели растерянными перед нелёгким выбором: поддержать президента или его опального сына.       Холт продолжал:       — …мы не можем ждать, пока оклемается тот, кто поставил свою глупость выше безопасности братьев. Мы не можем положиться на того, кто пялился в телефон, когда решались дела клуба. Я долго закрывал глаза, Ронни, но сегодня я их открою. — Он сделал паузу и обвёл взглядом присутствующих. — Я жду ваши «за» и «против».       «Сладкая парочка» Стикс и Эш попали под вопрошающий взгляд Холта первыми. Они переглянулись и ответили единогласно:       — Мы «против», През! Прости, но тут у каждого рыльце в пушку! — Стикс хохотнул. — Если покопаться, то с половины нашивки сорвать можно!       Они не были близкими друзьями Ронни, но всегда отличались лёгким нравом. А вот Рейвен был не согласен:       — Когда я накосячил, — сказал он, задумчиво перебирая пальцами потрёпанную бахрому на жилете, — двенадцать раз кулаком под дых получил. От каждого из вас. И никто со мной не нянчился, хотя я чуть не сдох. Поэтому я — «за». Отвечать — так отвечать! Мне жаль, брат, но ты сам признал вину. Оставить всё как есть — значит плюнуть в душу тем, кто проходил похожий путь.       Ещё пара человек проголосовали «за», хотя их взгляды были прикованы к столу. Коди молча покачал головой, что значило: «против». Его хитрый прищур сканировал тех, кто выбрал сторону Жнеца, словно он помечал их невидимым маркером.       Мнения «присяжных» делились почти пополам. Обычно добродушный Преподобный Джек стал темнее ночи:       — Против! — громко отрезал он. — Отстранить до выздоровления — этого достаточно. Кто-то другой может временно исполнять его обязанности.       — Поддерживаю Преподобного, — неожиданно заявил Рэйндж. Это была единственная фраза, которую он произнёс за всё собрание. Ронни бросил на него короткий настороженный взгляд. Напряжение не отпускало, челюсти сжимались так, что оставшиеся зубы ныли. Во рту возник противный солоноватый привкус.       Холт нахмурился: если вице-президент и старейшина будут против, его решение потеряет вес.       — Что скажет старейшина? — спросил он, обращаясь к Микки, который оторвался от спинки дивана и взволнованно наблюдал за происходящим. Байкеры повернули головы в его сторону, ожидая ответа. Старик думал долго — так долго, что у многих затекли шеи.       — Мои братья по дороге, вы знаете, — его голос дрогнул, — что однажды я потерял сына… Ему не повезло, он не отделался парой шрамов. Но я был бы счастлив, если бы это было так. Всё бы за это отдал…       Коди загрустил: он не любил, когда дед вспоминал тот страшный день.       — Я «против». И не потому, что этот парень стал мне как второй внук, а потому, что в такие моменты мы должны вспомнить, ради чего был создан наш клуб. Это право на второй шанс, — он сделал паузу, — и на семью!       Речь Микки заставила многих задуматься. Под глазами мужчин залегли тени. Ронни искренне сожалел, что старику из-за него пришлось ворошить свою утрату.       — Семья для многих из нас — главное в жизни, — слова Вица прозвучали как продолжение идеи Микки. — И внутри клуба, и вне его. Все мы — результат смены поколений, и это повод для гордости.       Внезапно его голос стал менее праздным.       — Этого не было бы, если бы безопасность стояла на десятом месте. Ни для кого не секрет, что мы давно выживаем благодаря балансу света и тьмы. Пока часть из нас без страха спускается в бездну, те, что на стороне света, становятся нашим прикрытием. Они несут знамя клуба в массы и достойны почестей. Ронни — отличный парень, которого иногда заносит на поворотах. Кто из нас не был таким в его возрасте? И кто из нас мог починить байк у чёрта на куличках с помощью изоленты и пробки из мыла в пробитом бензобаке?       Виц говорил долго, слишком долго, чтобы понять – он пытался смягчить свой приговор.       — Но сейчас он сам нуждается в помощи, — он опустил глаза, словно на столе был нацарапан готовый текст. — Поэтому я голосую... «за». Не потому, что Ронни больше не нужен клубу, а потому, что он нужен ему окрепшим, с чистыми мыслями и способным часами держаться в седле. Это не навсегда, парень.       Вот и всё. Всего несколько минут лишили его права быть одним из тех, кому доверена колонна, обкатка новичков и сотни разных мелочей, которые лежали на его плечах. Однако лёгкости Ронни не почувствовал.       — Решение принято, — сказал Холт и встал. — Рональд Холт-младший, ты недостоин своего звания и присутствия на собраниях. С этой минуты ты должен срезать патч и удалиться. — Он выносил приговор точно, ёмко, без эмоций. — За тобой по-прежнему остаётся право на мастерскую и поддержку клуба. Если ты начнёшь думать головой, а не тем, что между ног и под грудиной, ты сможешь вернуть звание обратно. Иными словами...— Он вытащил из кармана складной нож-флиппер. Короткий щелчок — и лезвие обнажилось. — Всё в твоих руках, сынок.       Одно точное движение — и нож скользнул по полированной поверхности стола, остановившись прямо напротив Ронни. Он уставился на него как на лезвие гильотины. Голова лихорадочно пыталась осмыслить всё сказанное в его адрес.       Да, сердце сыграло с ним злую шутку, но тем, что ниже, он не думал никогда. Отец, как обычно, опошлял то, что для него самого было недоступно.       Ронни поднялся. Руки были ватными, когда он потянулся за ножом. На блестящей стали выделялась гравировка — какая-то пафосная фраза.       На правой стороне жилета он носил три нашивки: группа крови (чтобы в случае беды медики видели — она у него редкая), клубное имя и звание. Он сунул лезвие под нижний патч и резко дёрнул в сторону — нитки с треском разорвались под напором стали. В полной тишине этот звук въедался в мозг как сигнал о провале.       Когда всё было сделано, он молча положил на середину стола кусочек пожелтевшей от поездок ткани с вышитым чёрными нитками званием. Рядом аккуратно пристроил нож. Начальник линии — помощник дорожного капитана. В его руках не было власти, как у офицеров, но были навыки, скрепляющие клуб, как клей. Он был полезным. Теперь же он просто рядовой «Призрак», запертый в мастерской, которая всё ещё оставалась за ним, но и не была его в полной мере.       Что ж, отличный повод туда свалить.       — Кстати говоря, — Холт нарушил тишину, — аренда помещения сама себя не оплатит. Или мне стоит сделать скидку, учитывая твою временную… недееспособность?       Ронни обернулся уже на выходе.       — Что ты, п-пап-па, никаких с-сем-мейных с-скидок. Б-бизнес в-важнее кров-ви, — протянул он и вышел вон.       На душе было мерзко, во рту — противно. Яд отца обжигал сердце и отравлял кровь. Вчерашний промах не стоил нашивки. Жнец лишил его места в строю за то, что он взбаламутил его людей. Ронни смог призвать их к сочувствию, но проиграл системе…       Система была нерушима и бесчувственна. Как всегда.

***

      Уже смеркалось, когда Ронни выбрался из клубного здания. За его спиной резко вспыхнула белым неоном вывеска «Приют Призраков». Она излучала холодный свет и низкочастотный гул, который растворялся в прерывистом ветре. Не в силах больше терпеть солёный привкус, Ронни неуклюже сплюнул алым на асфальт.       «Чёрт, кровь!» — подумал он, чувствуя неприязнь, и резко отвёл глаза от красного пятна. Губы свело после плевка. Действие обезболивающего слабело.       Он аккуратно проверил узкие повязки и пластырь, и, наконец, вдохнул свежий вечерний воздух, изгоняя из лёгких горечь дыма и отцовской желчи. Порыв ветра взлохматил его волосы, вобравшие в себя запах аварии, антисептика и сигаретного смога из клубного дома. Ронни, недолго думая, снял с запястья девичью резинку  и стянул их в хвост, чтобы не мешали. Хотелось только одного — взглянуть одним глазом на своего Шустрика, а потом рухнуть в кровать, отключить телефон и забыться. Просто забыться.       Олли наблюдал за ним возле мотоциклов, скрестив руки и насупив лицо. Ронни обречённо вздохнул — Малец, похоже, подслушивал. Это плохо.       — Я всё слышал! — бросил он, подтверждая его догадки. — Знал бы, что он хочет сделать, не повёз бы тебя в этот… гадюшник!       На последней фразе голос младшего брата дрогнул. Ронни успокаивающе положил ему руку на плечо, когда подошёл ближе.       — Не тв-воя в-вина. Я знал… но не дум-мал, ч-что…       Он указал на пустое место на груди и замолчал, не в силах закончить. Олли выпрямился, их глаза оказались на одном уровне.       — Почему мне не сказал? Я бы тебя отмазал, сказал бы, что ты в отключке…       Ронни покачал головой. Малец ошибался.       — В-врать — не в-вых-од, — выдавил он, превозмогая дискомфорт.       — Тогда где он? — выпалил Олли, сбрасывая его руку. Голос отчаянно подскочил вверх. — Дать себя уничтожить — это, по-твоему, выход?       — Это ещ-щё не кон-нец для м-меня. И для нас-с.       Ронни чувствовал, как кровь медленно сочится из дёсен, но старался звучать настолько уверенно, насколько мог. Малой нуждался в опоре.        Олли шагнул в сторону и судорожно вздохнул, маскируя почти беззвучный всхлип. Он не плакал, но был подавлен. Его плечи поникли.       — Я не понимаю, — тихо проговорил он, глядя в сторону угасающего заката. — За что он так с тобой? Я думал, он поддержать тебя хотел, а он в грязь втоптал и… и… кайфовал.       — Ол, — Ронни сделал шаг навстречу. Все перипетии дня в момент потеряли важность, потому что видеть брата таким стало для него самым ужасным ударом. Раны получил он, но Мальца тоже крепко задело, и от этого не мог спасти ни хирург, ни лекарство.       Парень снова втянул воздух и повернулся к брату. Ветер сдул со лба тёмные пряди, открыв взгляд, полный глубокого презрения.       — Он не видел, — глухо произнёс Олли, — что с тобой было там, на дороге. Он не ждал под дверью операционной… Это чудо, что ты жив. Не попал под колёса, не сломал шею… А он… какой отец на такое способен?       Ронни молчал. Не знал, что ответить, и был ли вообще ответ. Малец ещё не видел Жнеца. А Рональд Холт был неприступной горой, до вершины которой невозможно было докричаться. Сегодня он понял, что там никого нет — только ледник. А когда ледник сходит, он сметает всё на своём пути. Ронни ограждал брата как мог, но то, что произошло несколько минут назад, было неизбежным.       — Т-тот, кто не з-знает, ч-что значит б-быть им-м, — ответил, наконец, он и подошёл вплотную, накрыв тяжёлой ладонью затылок брата. — В т-том з-зале не было отц-ца. Там-м б-был Ж-шнец.       Олли шмыгнул носом, не отрывая взгляда от родного лица.       — Если бы я был старше, — еле слышно прошептал он, — одним из «Призраков», мой голос мог бы спасти тебя.       В груди у Ронни защемило от его наивной веры в «правильный» порядок вещей.       — Не ищи там сп-прав-ведлив-вости, М-малец, лучше п-послушай: я з-здесь, я ж-живой. И я не слом-мался. П-понял?       Олли разочарованно кивнул. Ронни взъерошил его шевелюру, чувствуя угрызения совести за то, что лишил брата этой веры. Но так было надо.       — Я в-всегда б-буду рядо-м-м. Но с одни-м-м услов-вие-м-м.       — Каким? — безрадостно спросил Олли.       Ронни сглотнул солёную слюну и, превозмогая отвращение, сказал:       — Ты з-заб-будешь п-про св-вои п-пикап-перские п-подкаты.       Олли грустно усмехнулся, опустив глаза.       — С-серьёсно, они не раб-ботают.       — Не знаю, из нас двоих выбирают всегда меня, — Малец поднял взгляд и сощурился. — Так, может, всё-таки они работают?       Ронни упрямо тряхнул головой.       — Нет. Те-б-бя п-просто ж-жалеют.       Олли чуть посветлел.       — Ладно, давай отвезу тебя домой, советчик по отношениям.       Малец держал лицо, но когда они сели на байк, напряжение стало явным. Заднее колесо «Триумфа» шлифануло асфальт от резкого старта, прежде чем он сорвался вперёд. Ронни ощутимо дёрнуло назад.       — Прости! — приглушённо бросил Олли через плечо, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели.       Ронни промолчал. Не хотел давить на брата замечаниями. Не сейчас. Просто крепче ухватился за скобы по бокам сиденья и приготовился к поездке с ветерком.       Подумаешь, сожжёт резину… Её можно заменить, а вот ссадины от лезвия Жнеца останутся на чистом сердце брата навсегда.

***

      Мастерская Ронни занимала старый склад Холта на углу перекрестка в промышленной части Рэдмонда. Это за неё он платил отцу аренду каждый месяц. Кто бы что ни думал, ему ничего не давалось бесплатно, просто потому что он был старшим сынком президента. Исключением был лишь тяжёлый хромированный «Брейкаут», подаренный по случаю принятия в клуб.       Олли притормозил у подъемных ворот на фасаде, не глуша двигатель. Ронни встал, тяжело перекинув ногу через седло, и оглянулся на брата.       — Я – спать, — коротко бросил Малец и погнал свой «Триумф» к боковой части здания. За ними скрывался небольшой гараж с подержанным пикапом.       Ронни устало поковылял в свою ремзону. Он просто хотел взглянуть на Шустрика, перед тем как вырубиться. Ворота были опущены. Жёлтая ретро-вывеска над ними трещала и заметно подмигивала каллиграфической надписью «Гараж O&R».       «Надо будет проверить блок питания», — на автомате подумал он и открыл ключом дверь с табличкой «Закрыто». Сквозь застеклённое окошко пробивался свет.       Компактный ремонтный зал встретил его тихим звучанием любимой ретро-частоты и уютным полумраком. Промышленные световые панели вечерами отключались для экономии, и свет давали только дежурные светильники. Он любил это время дня: работа закончена, пол вымыт, в руках холодная банка пива, а перед глазами — потёртый кожаный диван. Но не сегодня. Внутри тяжелела пустота, и воспоминания о ламповых вечерах её не заполняли.       В центре зала, беспомощно зажатый в тисках стапеля, стоял скелет "Шустрика". Колеса были сняты и откачены в сторону, обнажая погнутую ось и нарушенную геометрию рамы. Снятый бак лежал на верстаке, подставляя свету стертую об асфальт левую сторону. Ронни подошёл ближе и провёл пальцами по смазанному на ней кельтскому узлу. Такие же хитрые сплетения линий были спрятаны под бинтами на его руках. Наверное, они тоже потеряли свою чёткость.       Детали была очищены и вымыты до блеска. От этого старичок 1980 года выглядел ещё более жалким. Рядом стоял пластиковый ящик с остатками зеркал и деталей, не подлежащих ремонту. Ссыкун неожиданно поработал на славу. Начать ремонт можно хоть сейчас, но вот незадача — с его травмой риск инфекции был слишком велик. Ронни тяжело вздохнул, не убирая руки с «раны» на баке. План работы в голове не клеился. Его «больничный» всё жутко усложнял и ставил мастерскую на «паузу» именно тогда, когда она нуждалась в прибыли.       Справа послышались тяжелые шаги и грохот. Из хозблока, гремя ведром, выбрался худощавый, сутулый паренёк с засаленными светлыми волосами. Швабру он нёс как флаг, неуклюже цепляясь ею за стены.       — Ронни! — вода расплескалась, когда он бухнул ведро на пол. — Ты… ты вернулся! Ты как?       Ронни неопределённо развёл руками, всё ещё стоя возле мотоцикла.       — В-вроде ж-жив-вее Ш-шустрика… М-могу х-ходить.       Челюсть парня отвисла, когда он услышал эту речь. А когда его взгляд скользнул по пустому месту на жилете, где раньше были нашивки, он совсем растерялся, но быстро собрался и затараторил, чтобы скрыть смущение:       — Я тут это… — он подскочил к Шустрику. — Всё подготовил, чтобы тебе было удобно работать. Очистил и разобрал всё, а что на соплях висело, в ящик сложил. Можешь проверить…       Ронни жестом остановил его.       — В-всё норм-м! Ты м-моло-д-ец! Иди отдых-хай.       — А как же полы? — удивлённо спросил он.       — З-зав-втра.       Ссыкун недоверчиво взглянул на ведро. Он привык, что начальник сурово относился к чистоте. Ронни мягко кивнул, давая понять, что не шутит. В такой тяжёлый день все заслуживали отдыха. Парень пожал плечами, прислонил швабру к стене и скрылся в коридоре, ведущем к лестнице наверх.       Ронни выдохнул. Ему нужно было пару минут побыть одному. Опустевшее помещение наполнилось мелодичными звуками «BrokenWings». Старый приемник взывал к нему чистым воодушевлённым тенором: «So take these broken wings and learn to fly again…»       Это была баллада о надежде. О том, что надо взять свои сломанные крылья и научиться летать заново. Ронни с грустью взглянул на Шустрика, на его жалкие остатки в ящике.       «Я знаю, приятель, — подумал он, бережно проводя пальцами по раме. — Летать нам пока не светит».       Он развернулся, щёлкнул кнопкой радио, переводя её в положение «Off», и вышел в коридор.       Шустрик проследил за ним осколком зеркала, лежащим в ящике. Когда Ронни скрылся за углом, в мутном стекле на секунду отразился нетронутый дорожной пылью, безупречный Harley-DavidsonBreakout. А потом в коридоре щёлкнули тумблером, и свет в ремзоне погас окончательно.

***

      Собрание было окончено. Офицеры разошлись, и только Холт всё ещё сидел в своём кресле, задумчиво наблюдая, как сизый дым от плохо затушенной сигареты поднимается к потолку. Два мальчишки-кандидата наводили порядок. Один из них, крупный и неуклюжий взял пепельницу и высыпал ее содержимое в мусор, рассыпав пепел на пол. Вёл себя прямо как Ссыкун, которого Рональд выкинул несколько месяцев назад. Второй, более расторопный, черноволосый паренёк, протирал полированную поверхность стола, возвращая ей тот же хирургический блеск, что был до собрания.       Ветер хлопнул форточкой и Холт отметил, что она открыта. Плохо. Он хотел было приказать её закрыть, но было уже поздно. Всё, что могло выйти за пределы зала, скорее всего, вышло ещё тогда, когда бы поднят ажиотаж.       Черноволосый замедлил движение на середине стола. Там, где лежал обнажённый клинок и срезанная нашивка. Он невольно пробежал глазами по буквам — быстро, почти украдкой.       — Чего застыл? — голос Холта прозвучал негромко, но парень вздрогнул, словно его поймали с поличным. Незаметно переведя дух, он продолжил работу.       — Кто-нибудь ещё остался? — спросил он, когда черноволосый приблизился к нему с тряпкой и убрал руки с поверхности.       — Рэйндж, — тихо ответил паренёк, протирая стол прямо перед ним. — Он в подвале.       Рэйндж…  Внутри Рональда забурлило хорошо скрытое недовольство. Этот старый вояка был предан, но считал своим долгом критиковать его решения, как будто был бессмертным. Холт ценил сержанта, за преданность, однако терпеть не мог его офицерское мышление. Опасался, что он может превратиться в кого-то вроде Преподобного.  А потом понял, что может использовать оба эти качества себе во благо.       Холт выдвинул скрытый ящик стола, обитый внутри мягкой кожей. Там лежала бутылка крепкого выдержанного виски и три тяжелых бокала. Нередко он, Виц и Рэйнж «обмывали» здесь успешные операции. Холт перевёл тяжёлый взгляд на смятую нашивку сына. Он сделал то, что должен был. Своего рода — тоже успешная операция.       Рональд взял два бокала, бутылку и, оперевшись о подлокотник, тяжело поднялся. Правое колено болезненно щелкнуло - он стиснул зубы и перетерпел вспышку боли. Как там говорил клубный лекарь? Артроз? Езда и возраст брали свое, напоминая, что он всего лишь мешок с мясом и костями.       Стареющий мешок…       Подойдя к средине стола, он взял и свой нож. На холодном лезвии блеснула гравировка: «ExcisingWeakness» — «Отсекающий слабость». Он выкроил себя этим клинком и кроил свой клуб, отрезая всё лишнее, даже если это была его собственная кровь, бурлящая в жилах старшего сына.       Он сложил нож и убрал его в карман. Нашивку Ронни он сунул во внутренний карман жилета, ближе к сердцу — не из сентиментальности, а чтобы не забывать о цене дисциплины. В голове мелькнула мысль отдать её Рейвену. В своё время этого парня не сломали даже двенадцать кулаков. В тот день сопляк выбрал путь мужчины и вернул себя потом и кровью, а не иглой медика.       Одна проблема: в отличие от Ронни, Рейвен был слишком холоден и отстранён для такой должности.       Но решение зрело. И чтобы оно затвердело окончательно, Холту нужно было увидеть своё отражение. Он шёл к своему зеркалу — к Рэйнжу.

***

      Дверь в подвал была одна из самых мощных в клубном доме. Она охраняла небольшую клубную оружейную — абсолютно легальную с точки зрения закона. Каждая единица имела лицензию, боеприпасы хранились в соответствии с нормами, а Рэйндж лично вёл журнал учёта. Эта безупречная отчётность была их главной бронёй. Случись налёт, «Призраки» ответили бы свинцом, оставаясь в глазах системы не бандой, а добропорядочными гражданами, защищающими свой дом. ​      Холт тронул тяжёлый механический замок — код был введён, дверь открыта. Он толкнул её и вошёл, поморщившись от яркого света. Рэйндж работал у стойки для чистки оружия, разбирал свой пистолет на узлы. Услышав шаги, он коротко обернулся, отметив Холта взглядом. Руки его в это время не прекращали разборку. ​      — Порядок в оружии — порядок в голове, верно? — спросил Рональд. Стаканы глухо стукнули о поверхность невысокого шкафчика, стоящего рядом со стойкой. Следом за ними Холт извлёк из бутылки пробку, и подвал наполнился густым запахом торфа и древесины.       ​Рэйндж утвердительно кивнул. ​      — От этого зависит наша безопасность. ​      Рональд наполнил стаканы янтарной жидкостью с медным отливом на два пальца высотой. Один стакан он поставил на стойку для сержанта. ​      — За безопасность! — сказал он и сделал глоток. Напиток обжёг внутренности, временно заглушая ноющую боль в стареющем теле. — Надеюсь, на следующем собрании можно не бояться, что лишнее слово проскочит через открытое окно? ​      Рэйндж отложил ствол и потянулся за стаканом. ​      — Для этого стоит поменьше дымить, - непринуждённо ответил он и тоже выпил. Крепкий напиток и ему обжог горло. Рэйндж закашлялся, вытирая рот. ​      Холт обошёл стойку и тяжело опустился в кресло напротив.  Какое-то время он просто молчал, борясь с затаённым раздражением. Сержант вёл себя так, как будто не он накануне встал на сторону «чистюль». Рональд переводил взгляд с одного шкафчика на другой в надежде найти хоть малейший изъян, чтобы выплеснуть свою желчь, но не находил. У Рэйнджа было всё в идеальном порядке.       Тогда он просто констатировал факт. ​      — Ты не поддержал меня на голосовании, - сухо сказал Холт. Его взгляд - тот самый, от которого у многих подгибались колени – впился в сержанта, как будто он был зелёным проспектом, а не ближайшим по рангу.       Рэйндж медленно отставил стакан и упёрся руками в стойку, не отводя глаз. Возраст не убил в его теле былую мощь, да и прямой взгляд лишь приумножал, невидимый ореол силы.       — Травля — не мой профиль, — спокойно сказал он. — Ты перегнул сегодня, Рональд. Сколько ещё ты будешь его наказывать за то, что он не стал твоей копией? ​      Сержант терпеть не мог игру слов. Для него она была лишним шумом, отдаляющим разговор от сути. Он всегда ставил вопрос ребром, в ожидании получить простой ответ. Но Холт был из другого теста и в отличие от Рэйнджа он был отцом и президентом, а эти позиции не предполагали простых ответов и простых решений.       ​— Наказывать? — переспросил он, бессознательно сжав стакан. — Нет… Я пытаюсь вытрясти из него эту сопливую блажь.       Рональд перевёл дух, уж слишком много отчаяния выдавал его тон. Он заглушил его ещё одним глотком виски и плотно сжал губы, как можно дольше удерживая внутри бушующие чувства.       — Ронни должен был стать моим преемником… А вместо этого — на побегушках у Преподобного и копается в этих своих… — он брезгливо повёл рукой, — допотопных ржавых вёдрах, купаясь в мечтах о «чистом бизнесе».       Рэйндж молча слушал. Между его руками, широко упёртыми в край стойки, лежал разобранный и готовый к чистке пистолет. Детали простого механизма. А перед глазами — президент, начальник и по совместительству старый друг, старательно скрывающий страх старости за громогласными оправданиями.       Рэйндж не умел говорить по душам. Но за годы своей жизни он научился безошибочно различать оправданную жестокость от кувалды, занесённой над невинной головой. В слепом упорстве друг пытался сделать из круглой формы квадратную вместо того, чтобы выжать максимум из того, что дано природой. И Рэйндж не мог ничего с этим поделать.       Руки отпустили стойку и занялись делом. Он обмакнул тонкий длинный ёршик в растворитель и старательно прочистил ствол. Если бы так же легко можно было очистить мысли друга…       — Лучше быть хорошим на побегушках у Кэпа, чем плохим лидером в кресле президента, — тихо произнёс он то, что, по его мнению, было правильным.       Холт поморщился от резкого запаха растворителя, перекрывшего аромат благородного напитка. Рэйндж в чём-то был прав, но боль внутри от этого только росла.       — Зачем тогда я дал ему своё имя, силу, чёртов новый «Брейкаут», на котором не стыдно въехать в ад? Чтобы он обложился старьём и делал вид, что он не мой сын?.. Я отсёк его сегодня как слабое звено. Но он отсёк себя сам гораздо раньше.       Его рот наполнился горечью, и выпивка была здесь ни при чём — как и едкий растворитель. Её распространяло глубокое разочарование и злость на самого себя. Он держал в узде общество мужчин, разобщённых разными целями и идеями, но собственные дети оказались ему не по зубам.       Сержант взглянул на него с укором.       — В тот день, — начал Рэйндж, — когда мы изгоняли Роджера, пацаньё было лишним. С того момента всё пошло наперекосяк… Твой — спрятался за ржавым железом, Воронёнок рвёт жилы в качалке и ест при этом как птенец. А Коди… поверь моему чутью, этот парень имеет двойное дно.       В глазах Рональда промелькнул опасный огонёк. Тот день он прекрасно помнил. И свой позор как лидера, который не смог воспитать стойкость в собственном сыне. Вся его мимолётная открытость мгновенно испарилась. Президент заговорил обрывками, но твёрдо:       — Я учил их жизни… нашей правде…       Он сжал челюсти до боли и процедил:       — Понятия о чести и верности должны закладываться с детства. Стальной рукой старших. Это — залог нашего выживания.       Слова, которые Холт долгое время произносил для себя как мантру, превратились в единый закон для всех. Рэйндж слышал их сотню раз, и вот опять. Он тяжело вздохнул — у него кончались приемлемые для президента аргументы, — взялся за ветошь и начал смазывать механизмы маслом. Заговорил он только тогда, когда закончил.       — Выживает не только тот, кто держит удар, но и тот, кто может сплотить людей, не боясь показаться… настоящим.       Холт, созерцавший отражение лампы на дне стакана, криво усмехнулся. Рэйндж увидел это краем взгляда, но всё же продолжил:       — Твой сын сегодня это отлично продемонстрировал.       Он взял затвор и вставил в него ствол, прижав возвратную пружину; она встала на место с тихим щелчком.       — Я не поддержал тебя именно поэтому. Ты нарушил баланс. Страх старости застилает тебе глаза, и ты не видишь, что теряешь авторитет.       Совместив затвор с рукояткой, Рэйндж загнал его назад одним точным движением. Металл отозвался скрежетом в унисон с его собственным голосом:       — Унизил у всех на глазах собственного сына, заставил сорвать эту… формальную нашивку… Это ведь даже не официальное звание! — Сержант понимал, что переходит все границы как подчинённый, но как друг считал своим долгом сказать всё. — Ты потерял очки влияния, а твой парень свои только преумножил. Все в зале были на его стороне. Все, даже Виц. Вопрос: как быстро увеличится количество людей, которые перестанут быть на ТВОЕЙ стороне?       Лицо Холта сковала нерушимая тёмная маска.       — Ты хочешь сказать, — с трудом выдавил он, — что мой сын — не утерянное наследие, а моя угроза?       — Не он. А то, что люди в нём видят. Своего парня. Брата. Сына, который просто оступился. Когда над таким заносят кувалду — каждый примеряет удар на себя. А это уже не дисциплина, Холт, — сержант резко передёрнул затвор, проверяя работоспособность оружия. — Это раскол.       Рональд медленно поднял стакан и одним глотком выжег всё своё нутро. Лицо не выдало не единой живой эмоции. ​​      — Раскола не будет, — отрезал он и поднялся, за его плечами возникла огромная тень. — Потому что я не позволю этому случиться. Если люди видят в Ронни «своего парня», значит, они забыли, кто даёт им право вообще называться «людьми».       Боли внутри больше не было, ни в колене, ни в груди.  В этот момент он снова стал тем самым человеком, который когда-то взял власть кровью.         Он больше не сказал ни слова, просто вышел за дверь, оставив Рэйджа одного с недопитым виски.