Справедливости ради

      Если бы месяц назад мне сказали, что я буду вышагивать по Бесстрашию вслед за их лидером с пушкой подмышкой, я бы сказала, что этот кретин рехнулся. И вот я — вышагиваю по Бесстрашию следом за Эриком и с пушкой подмышкой.       Ладно, не вышагиваю, а почти плетусь. И при этом думаю только о том, что у меня начинается какой-то бредовый жар, и о желании съесть чего-нибудь горячего, вроде тарелки овощного супа. Ну, или хотя бы выпить несладкого чая.       — Об эрудитах. — Эрик понижает голос так, что даже я с трудом его слышу. — Нам нужна вся возможная информация.       — Я думала, это твоя забота, — бурчу я, глядя под ноги, пока мы идем по серым коридорам, маневрируя между бесстрашными.       — Это, скорее, забота Кана, — ухмыляется Эрик, зачем-то тоже поглядывая в мои ноги. — Раз уж он посвящен во все эрудитские подробности, пусть тоже примет участие.       Я только киваю, мол, я поняла. Эрик осторожен в словах, но общую суть я улавливаю… в общем, подумаю об этом потом.       Мы как раз входим в огромную светлую столовую, которая, похоже, когда-то представляла собой склад, и я тут же натыкаюсь взглядом на Рут.       — Не трепись, — бросает напоследок Эрик, перед тем как указать рукой в сторону большой очереди. Очевидно, это очередь на выдачу обеда.       — Эй! — Рядом оказывается солдат, который недоуменно оборачивается, слыша, как я обращаюсь к его лидеру. — Учитывая наше партнерство, мне разве не положены какие-нибудь привилегии?       Я начинаю думать, что мне нравится, как Эрик на меня смотрит. Так смотрят на людей, когда знают, что могут враз свернуть им шею, но пока этого не делают из каких-то побуждений. Забавляется, что ли.       Нравится. Или мне срочно нужен обед и десятичасовой сон.       Эрик ничего не говорит, пока мимо нас проходят голодные бесстрашные. Только в какой-то момент оборачивается к проходящему солдату, и тот как по команде останавливается.       — Проведи ее без очереди. — Посылает мне последний взгляд, протянув: — Не то она от голода на кого-то здесь набросится.       Интересно, слово «голод» или слово «набросится» заставляет меня облизнуть губы? Или мысль о том, что я все-таки наконец-то поем?       Бесстрашный, хитро усмехнувшись, все же выполняет приказ — мы движемся к эпицентру еды, и через пару минут я уже почти счастливая стараюсь донести поднос с едой до того места, где видела Рут. Надеюсь, она еще не ушла.       — Малышка, садись с нами. — Голос откуда-то слева чуть заставляет меня чуть запнуться, и немного супа все-таки выплескивается на поднос.       А уже через секунду я внутренне съеживаюсь от какого-то непонятного чувства. Я ничего не сделала, но ощущаю что-то очень похожее на стыд. И страх. В Искренности не один парень не позволит себе вести себя так. Ну, по крайней мере в главном штабе.       — Даже не мечтай, Дэниел. — Это Рут. — Жри свое дерьмо и не выделывайся.       Я осторожно улыбаюсь, быстро оглядывая сидящих с ней рядом — бесстрашные за столом смотрят на меня с нескрываемым любопытством. Но когда Рут плюхается обратно на свое место, усадив меня напротив, все продолжают интересоваться только своими мисками.       — Хорошо еще, что ты не потерялась и не забрела, куда не надо, — с облегчением и задором одновременно бурчит Рут.       Я уже держу наготове ложку, но решаю, что все-таки стоит оправдать лидера.       — Эрик меня проводил.       — О. — Ее брови взлетают вверх, хотя удивленной она не выглядит. — Не знала, что в нем столько благородства. Комнату хоть тебе выделил или отправил вчера спать на крыше?       Я только киваю, чуть не пустив суп через нос. Тут же шмыгаю, ищу салфетки — какие уж тут салфетки! — и вытираю лицо тыльной стороной ладони.       — Так и что вчера произошло? — Рут опирается локтями на стол, не прерываясь, глядя на то, как я пытаюсь не приправить обед содержимым своего носа. — Ты с завидной частотой попадаешь в неприятности, Лиззи.       Качаю головой.       — Я не знаю. Кто-то пытался утопить меня в реке. Эрик сказал, его не нашли.       Рут цокает языком.       — Как эти кретины работают?.. — Молчит несколько мгновений, за которое я успеваю еще дважды хлебнуть из тарелки. — Это ведь связано с тем новым законопроектом, о котором все только и трещат?       Я впервые за весь разговор поднимаю на нее глаза. И снова киваю. Она подается вперед.       — А ты причем?       — Рут, я… — Мне не хочется оказываться в этой ситуации. Но я оказываюсь. — Я думаю, что пока не могу сказать. Не должна. Эрик сказал… не трепаться.       Зажевываю неприятное чувство куском хлеба. Рут хмыкает, отводя взгляд и, не задерживая его ни на ком определенном, оглядывает столовую.       — Вы с ним вроде как занимаетесь одной миссией?       Не могу представить, что Рут действительно встречалась с Эриком. Хотя… Почему бы и нет? Она сильная, симпатичная, волевая и уверенная в себе. Эрик, на сколько я успела о нем узнать, такой же. Интересно, почему они все-таки расстались? Может, Рут его била? В такое я бы поверила.       — Ты… — Крошки застревают в горле, и мне приходится откашляться, прежде чем я все-таки выдавливаю: — Нравишься мне. Правда.       Глаза цвета хаки тут же обращаются ко мне. Рут смотрит серьезно и даже почти сурово, пока я размышляю, зачем вообще это сказала. Но это правда. Мы знакомы каких-то пару несчастных дней, но почему-то я чувствую, что она может стать мне ближе, чем Энджи и даже Мэтт.       Будто мы уже были когда-то знакомы — играли вместе в детстве, а потом взрослые нас разлучили. Я не знаю.       Рут резко выбрасывает перед собой руку, и я вжимаю голову в плечи. Но она всего лишь касается холодной ладонью моего лба.       — Дерьмо. Ты горишь. — Я зачем-то тоже трогаю свой лоб, как будто для того, чтобы проверить ее слова. — Доедай и пошли в твою комнату. Тебе нужно отдохнуть. А завтра я отвезу тебя домой.       Мою комнату. Точнее, комнату Эрика.       — М… честно говоря, я не запомнила дороги, — мямлю я. — Я рассчитывала, что просто… вернусь сегодня.       Рут снова внимательно смотрит на меня и фыркает:       — Ну и дурочка же ты, Лиззи. Ладно, жуй быстрее и пошли ко мне.       Стараюсь скрыть облегченный вздох в чашке остывшего чая. Я не виновата в том, что ночевала в комнате Эрика (они ведь даже уже не встречаются!), но все равно пытаюсь скрыть подступающее к голу чувство стыда и неловкости.       Нечто похожее на котлету в меня лезет уже с трудом, но я усилием запихиваю в себя хотя бы половину — лучше, если мне не придется возвращаться сюда до завтрашнего отъезда. Рут поднимается, шлепает какого-то парня рядом по плечу:       — Прикрой меня, ладно?       Опять тащит меня куда-то на верхние этажи, но мы задерживаемся ненадолго возле ржавых перил, за которыми я вижу не просто помещение — а глубокую пещеру, отвесное широкое ущелье, по бокам которого удобно встроили двери, которые явно куда-то ведут.       — Это Яма, — поясняет весело Рут. — Вся жизнь кипит тут, пока неофитики тусуются в своих подвалах. А там, — она кивает за плечо, — живут наши уважаемые лидеры. Но нам не туда.       Мы двигаемся дальше и поднимаемся еще выше.       — У солдат верхние спальни, у меня даже есть солнечный свет.       Она смотрит на мою реакцию, и я вдруг выпаливаю:       — Там, где я спала, тоже было окно.       Кретинка.       Рут посмеивается, когда мы входим в одну из комнат в огромном коридоре. В отличие от нижних этажей, тут сухо и пахнет не плесенью, а пылью.       После еды мне будто становится только хуже. Я чувствую, как потеет затылок и лицо.       — Ну, раздевайся, — бросает Рут. — Не в куртке же валяться будешь.       Я молчу. Оглядываю комнату — она мало чем отличается от комнаты Эрика, только ванной нет.       — Туалет в конце коридора, — отвечает на мои мысли Рут, а потом подходит и резко дергает меня за рукава куртки. — Ну, давай, чего ты…       Мы замираем одновременно. Она — от шока, я — от страха. Нет, пожалуй, Рут лишь немного удивлена — ее взгляд быстро прыгает от кобуры возле моей груди к моему лицу.       Кажется, проходит несколько минут, прежде чем она разлепляет губы и сухо произносит:       — Что вы задумали?       Я вдыхаю и на слабом выдохе, будто боюсь ее спугнуть, тихо произношу:       — Я же сказала, что произошло вчера.       Рут шагает назад, словно ожидает, что я прямо сейчас воспользуюсь оружием.       — Сказала. — Вот и все, что она говорит.       Мне не хочется объяснять. Я знаю, что не смогу объяснить всего прямо сейчас. Но еще мне хочется доверять Рут. Она помогла мне, не раз и не два. И хочется, чтобы она мне тоже доверяла.       — Рут, кажется, я в гребаном дерьме.       Говорю это — и только сейчас понимаю, насколько это правда. Меня пытались убить. Меня. Пытались. Убить. А мне, чтобы вызвать у кого-то такое желание, не пришлось даже стараться.       В ее лице сталь. То самое железо, с которым она возится каждый день.       — Ты не солдат. Ты не сможешь научиться стрелять за один день. Не сможешь защититься.       Я только открываю рот, но она отрезает:       — Он использует тебя.       Бросает куртку на спинку стула. Такого же, как в комнате Эрика.       — И я говорю это не потому, что он… боже… — Она вздыхает и зачесывает волосы назад от лица. — Брось это. Просто брось это.       — Я не могу.       И это вполне честный ответ.       — Я не дура, Лиззи, — голос Рут срывается на рык. — Если ты таскаешься сюда одна, значит, идешь против Кана.       Смотрит так проникновенно, будто душу пытается взглядом достать. Мое молчание ее не устраивает, и Рут продолжает давить.       — Я не знаю всего, но точно знаю, что Эрик тебя бросит, когда ему станет неудобно прикрывать тебя. Когда ему станет все равно. А ты будешь винить во всем себя.       Мне чудится, будто она рукой сжимает мне горло. Иначе не объяснить, почему я чувствую непонятный спазм в глотке, от которого получается не то сказать, не то булькнуть:       — Рут. Спасибо. — Громко шмыгаю. — Но дело не в Эрике. Дело в том, что мне… не все равно.       Она как сканер — в который раз проходит несколько молчаливых секунд, за которые зеленые глаза неотрывно наблюдают за моим лицом.       — Весь город знает, что эти выборы созданы для того, чтобы кто-то снова подмял под себя кого-то, — снова пытается урезонить меня Рут.       Потом она опускает веки и вздыхает.       — Мне знакомство с тобой досталось за какой-то грех.       Прыскает тихо и сильными руками обвивает мою шею. Я снова чувствую запах сигарет и чего-то орехового. Но не успеваю проникнуться объятиями — Рут резво щелкает ремнем на моей груди и снимает кобуру.       — Положи рядом с собой, — сует мне мой пистолет. — Спи. Не то выглядишь, как птичье дерьмо. Мне надо вернуться к работе.       Я послушно стаскиваю с себя ботинки, заметив, как она только сейчас оглядывает мою одежду каким-то новым взглядом. Но ничего не говорит.       — Вечером принесу воды, — бросает Рут, выходя. И посылает последнюю ухмылочку: — Но если что, в туалете есть кран.       И я снова остаюсь одна. В чужой комнате. В чужой фракции. И с температурой, которая долбит по вискам.       Я просыпаюсь за ночь лишь единожды — когда в уже темную комнату возвращается Рут, плюхается рядом со мной, от чего я обливаю себя водой из принесенной ей бутылки, пытаясь попить.       А потом она вытаскивает меня из постели уже утром. Зовет перед отъездом на завтрак, но я отказываюсь — не хочу снова спускаться в это царство жестяных мисок и принимать пищу под запах пота и сигарет. Так что пока жду Рут, умываюсь и прихожу в себя — после долгого сна самочувствие намного лучше.       Вернувшись, она не заводит снова тему об Искренности, Эрике и нашей миссии и болтает на отвлеченные темы, когда мы идем на улицу, а я рассматриваю Бесстрашие в рассветных лучах солнца. Оно такое же бодрое, как и в любое другое время дня: повсюду солдаты и просто слоняющиеся без дела бесстрашные. Успеваю зацепить взглядом шеренгу неофитов — они без оружия, нестройным рядом двигаются куда-то за своим главным.       Мы готовимся уезжать, и я вдруг испытываю странное чувство, обернувшись на здание Бесстрашия. В сердце впивается тоска, хотя, чем больше времени я провожу здесь, тем больше уверяюсь, что мне повезло сюда не попасть. Столько лет жалеть об упущенной возможности и внезапно разочароваться в своей мечте. Но не из-за фракции. А из-за самой себя.       Рут подгоняет облегченный внедорожник — седаны, похоже, у бесстрашных не в ходу, — а потом вдруг выскакивает с водительского сидения и устремляется куда-то мимо меня.       — Ты оставил ей оружие. — Оборачиваюсь и вижу, как она шипит на невесть откуда и когда появившегося здесь Эрика.       Тот посылает ей кривую улыбочку.       — А она оставила мне запах тухлятины. — Обращается взглядом ко мне. — Забери потом как-нибудь свои вещи, пришлось сдать их в чистку вместе с подушкой. Хотя, может, стоило их просто сжечь.       Рут на меня не смотрит. Эрик дергает бровью — я понимаю, что меня еще ждет разговор на счет того, как много уже знает Рут, — и снова оборачивается к ней.       — Если кто узнает? — сквозь зубы проталкивает она.       — Не твое дело. — С его лица исчезает усмешка. — Ты механик.       Я словно котенок между двумя скалящимися друг на друга псами. Мысленно хочется даже присвистнуть. Еще хочется спрятаться в машине, но я не решаюсь двинуться.       Помолчав, Эрик тихо добавляет:       — Как и просила.       Замерший как хищник несколько секунд назад, он собирается уйти и бросает мне:       — Не забудь про Кана, Лиззи.       Это было вместо «пока». Мы с Рут еще пару мгновений смотрим в его удаляющуюся спину, а потом она, не сказав ни слова, возвращается к машине.       Я даже не знаю, стоит ли мне к ней присоединяться.       Все-таки пересилив себя и забравшись на сидение, я захлопываю дверь и очень заинтересовываюсь своими коленями. Молчание давит, выставляя меня полной дурой.       — Он позвал меня на разговор, и я просто вырубилась… — Язык кое-как пытается сложить слоги в слова. Спасибо, что хотя бы пытается. — Вышло так по-тупому, поэтому я не хотела говорить…       — А вот это уже точно не мое дело, — резко обрывает меня Рут. Трогает машину с места, и дальше тон ее становится спокойнее. — Начинаю жалеть, что тебе о нас рассказала.       Вздыхает.       — Возьми все, что ты насчет нас надумала — и забудь. Я советую тебе его остерегаться не из ревности или чего-то там еще.       — Все равно это как-то странно… — бурчу я, упираясь лбом в стекло.       Идея заведомо плохая — на первой же кочке я чуть не набиваю себе шишку.       — Странно — это заставлять девчонку из Искренности щеголять увешанной оружием.       У меня с трудом получается вникнуть в ее дальнейшие причитания, потому что, разглядев свой дом, я замечаю рядом с ним две машины Искренности.       Это либо моя мать, либо Кан.       — Останови тут, — быстро говорю я, надеясь, что нас еще не заметили.       — В чем дело?       Рут тревожно оборачивается, но послушно сбрасывает газ.       — Не хочу, чтобы они тебя видели. — Я продолжаю напряженно смотреть на машины, будто прямо сейчас оттуда выскочат охранники и схватят Рут. Перевожу на нее взгляд. — Особенно после того, как ты вдарила мне по лицу перед штабом.       Громкий смешок разряжает обстановку.       — Почти зажило уже кстати.       — Не знаю, должна ли сказать «спасибо» за разбитое лицо, — хмыкаю, ухватившись за ручку двери, и соскальзываю с кресла прямо на асфальт. — Но спасибо.       Пока я вываливаюсь из машины, Рут успевает глянуть вперед.       — Береги себя, Лиззи. — Она улыбается, но глаза ее серьезны. — Не то вдарю тебе еще раз.       Моя улыбка остается с ней, когда я направляюсь к дому. Я не слышу, как она отъезжает — наверное, хочет убедиться, что все будет нормально, — но не оборачиваюсь, чтобы не привлекать внимания.       Возле черных блестящих в утреннем солнце машин никого не видно, но я уверена, что это за мной. Чем ближе я подхожу, тем сильнее звенит тревога в коленках, потому что я не знаю точно, кого из гостей мне следует ожидать.       Так что я чувствую почти облегчение, когда на заднем сидении одной из машин вижу Кана. К политическим играм с мамой постоянно примешиваются еще и семейные — а это получается двойная нагрузка.       Кан приглашает меня внутрь, а водитель наоборот — покидает салон, оставляя нас вдвоем.       Черные глаза быстро пробегаются по всему: моему лицу, новой куртке и длинным широким штанам. Меня даже удивляет, когда Кан сначала спрашивает:       — Макс сообщил вчера, что в пятницу вечером тебя обнаружил патруль. — Ждет от меня реакции, но пока не получает. — На тебя напали.       Опускаю взгляд, не выдержав этой темноты.       — Да. Я не знаю кто.       Кан вдруг передает мне что-то. Планшет.       — Здесь твоя речь и некоторые инструкции, — поясняет он. — До среды из дома не выходи. После официального объявления кандидатов нападение на тебя будет серьезным политическим нарушением.       Я ошарашенно смотрю на его ладонь, которой он все еще протягивает мне устройство.       — Когда будешь выходить, запомни лицо водителя — он и только он заберет тебя утром в среду. В ином случае…       В ином случае у меня есть пистолет.       Я забираю планшет и киваю. Опускаю пальцы на ручку двери, собираясь уйти, но Кан перегибается через меня и захлопывает дверцу обратно.       — Еще есть, что обсудить, Лисбет. Эрудиты.       Точно. Эрик напомнил, а я уже забыла.       — Я рассказала об их системе. Они согласны попытаться вывести ее из строя, но им нужно больше информации.       Кан недоволен.       — Информации какого рода? Разве у бесстрашных нет технологий разведки или способов самим добыть эту информацию? Сеть охраны, например?       — Не знаю. — Меня бесит один только его первый вопрос. — Почему бы вам с ними не связаться и не обсудить это?       Пока Кан приходит в себя от моего неожиданного выпада, я поднимаю взгляд и смело бросаю:       — А, наверное потому что себя выдать вы опасаетесь. А я — расходный материал.       Лицо Кана кривится. Обычно он не позволяет себе такого явного проявления эмоций.       — Я не собирался бросать тебя на произвол судьбы.       Ха. Нечто похожее я уже слышала. От Эрика. Знал бы это Кан, понял бы, почему его слова, призванные меня успокоить, приводят меня в еще большее бешенство.       Я снова берусь за ручку двери и быстро, пока он не успел меня остановить, бросаю:       — Информация, мистер Кан.       Выбираюсь наружу, все-таки оборачиваюсь на водителя — он будто специально подставляет свое лицо, — и быстро иду в дом.       До этой встречи с Каном я не размышляла особенно о своих недругах, но факт того, что он приказал мне оставаться дома, заставляет меня запереть дверь на оба замка, с параноидальным беспокойством обойти все комнаты и даже проверить шкафчики на кухне.       Меня волнует не столько возможность очередного нападения, сколько неизвестность. Мысль о том, кто это мог быть.       На ее фоне стараюсь не думать о том, что мама до сих пор не объявилась.       Известно ли ей, что произошло? Наверняка станет известно, когда завтра меня не окажется на работе.       Выглянув в окно и увидев, что Кан со своей свитой уехали, я только теперь скидываю куртку и отстегиваю кобуру — запомнить бы на будущее, как она крепится. Скидываю все вещи бесстрашных, бросаю на диван и, отойдя к шкафу, долго смотрю на них с расстояния. Оружие, армейские штаны и мужской джемпер — выглядят в моей бесцветной комнате необычно, но… не чужеродно.       Опускаюсь на диван, собираясь включить планшет и изучить речь, но почему-то не могу этого сделать. В голове крутятся события — одно за другим, по очереди до конца и снова сначала.       До смешного заботливый Мэтт. Безразличная мать. Энджи — непривычно подозрительная. Простая Рут. Непонятный Эрик. Непонятный Кан.       Каждый из них чего-то от меня ждет. Требует. Хочет.       С каждым из них у меня не получается быть искренней.       Весь день я кручу эту мысль в голове, пытаясь вникнуть в речь.       Весь понедельник трачу на ее подготовку. Учу слова про честность и справедливость. Про равенство и объективность. Благоразумие и благодетель.       Кан даже не удосужился объяснить, как будет проходить презентация кандидатов. Почему? Потому что это не моя забота. Думать — не моя забота. Мое дело — исполнять то, что мне приказали делать.       Во вторник я отмокаю в душе, а потом привожу в порядок парадную одежду. Белый пиджак и белые брюки. Черные ботинки.       Утром среды я подскакиваю рано. Повторяю речь, пока крашусь. Пока пью кофе и вспоминаю, как затянуть кобуру. Я ни секунды не размышляю, стоит ли мне ее надевать.       Выглядываю в окно — водитель приехал. Забываю проверить, тот ли это водитель, что нужен, и выглядываю в окно еще раз.       Тревога бьет под коленки на каждом шагу, пока я спускаюсь к машине. Чтобы не нервничать зазря, я продолжаю крутить в голове речь: «справедливость, равенство, благодетель».       Мы подъезжаем к самому центру — зданию, где проходит распределение будущих неофитов. Туда уже стекаются зрители со всех фракций, но меня ведут через другой ход. Широким шагом я спешу за водителем, раз чуть не выронив планшет из дрожащей руки.       Кан снова заставляет меня испытать облегчение, когда я вижу всех собравшихся. Мама тут же оказывается возле меня.       — Лисбет! Я слышала, что произошло. Как ты?       Первые пару секунд меня трогает тревога в ее глазах. Но тут же я заставляю себя думать головой. Моя мама даже тревогу может вывернуть в свою пользу.       — Мне рекомендовали не выходить, но навещать меня было не запрещено.       До нее быстро доходит, но она не успевает ничего ответить — мимо расслабленно и довольно проплывает в синем платье Джанин.       — Пора начинать.       Нас привели на сцену, где я стояла лишь однажды — когда сделала выбор своей фракции. Тогда я была уверена, что поступила глупо. Что струсила, а мой выбор был другим. Теперь я стою здесь опять — и мне кажется, один этот факт говорит о том, что я струсила снова.       Места в зале разделены на сектора по фракциям. Сотни людей заняли места, многим не хватило сидений — Центр вряд ли рассчитан на то, чтобы вместить большую часть города.       Мы стоим полукругом, напротив своих же фракций, и я оглядываю всех кандидатов. От каждой фракции выступает минимум действующий лидер. Отречение выбрало тех, кто уже был в Совете. Джанин — двух юных эрудитов, парня и девушку. Рейес, наоборот, поставила рядом с собой двух зрелых мужчин примерно одного с ней возраста. Из бесстрашных — Макс, вторая лидерша Аш и еще один лидер, имени которого я не могу вспомнить.       Оглядываю маму и Кана. Они оба выглядят расслабленными, в отличие, наверное, от меня.       Речь начинает Джанин — она часто выступает с объявлениями, будто специально забывая, что Совет пока еще существует без ее участия.       — Сегодня каждая фракция презентует своих кандидатов, из которых вам предстоит собрать новый, беспристрастный и справедливый Совет, — громко вещает Мэттьюз. — Мы объявим представителей, они сделают небольшие и емкие предвыборные заявления. Для больших кампаний, — она как бы невзначай оборачивается на Маркуса — лидера существующего Совета, — оставим последующие две недели перед выборами.       Аплодисменты окончательно решают — Совет действительно будет переизбран. Я быстро обвожу глазами зал — людей так много, что я даже не рассчитываю разглядеть среди них никого знакомого.       Первым начинает Отречение. Имя. Фамилия. Должность. Щепотка целей, мешок обещаний. Аплодисменты. Следующий.       Справедливость. Объективность. Благодетель.       Аплодисменты.       Следующий.       Я просто стою на подиуме вместе со всеми, дожидаясь своей очереди. Каждый из них выглядит так, будто эти речи для них — обычное дело, а я чувствую себя как рыба на суше. Как игрушка с уценкой в груде полноценных экземпляров.       Меня душит присутствие огромного количества людей за сценой, будто все они могут отобрать мой воздух. Постоянные аплодисменты раздражают так, что я задумываюсь о том, чтобы швырнуть в особенно активного парня в первом ряду нож из ботинка. Или сам ботинок.       Из головы не идут слова Рут: «Эрик тебя бросит, когда ему станет неудобно». Вспоминаю сцену в квартире у Кана, когда он, казалось, готов был убить меня, лишь бы достать из меня правду. Когда я поняла, что он готов уничтожить меня, если я сделаю что-то не так, как хотелось бы ему.       «Бросит, когда ему станет неудобно прикрывать тебя», — повторяет Рут.       Я мысленно повторяю речь, но буквы в моем воспоминании насмешливо прыгают в разные стороны. Я учила ее наизусть, но теперь не знаю, чем все мои слова отличаются от того, что я слышу от остальных кандидатов.       Справедливость. Объективность. Благодетель.       «Весь город знает, что эти выборы созданы для того, чтобы кто-то снова подмял под себя кого-то».       Слово передают мне. Лисбет Ньют — специалист отдела разработки законопроектов.       Справедливость. Объективность. Благодетель.       Это я должна сказать?       У меня есть всего несколько секунд тишины, чтобы принять решение, потому что толпа ждет от меня хотя бы попытки. Жалкого оправдания своему месту на сцене.       — Я могу гарантировать, — слезящимися от обильного света глазами обвожу взглядом людей в цветных одеждах, заодно вдыхая побольше воздуха. — Что…       Запинаюсь.       Справедливость. Объективность. Благодетель.       — … что никому не подчинюсь.       Секунда тишины. Две. Три.       Обязательность последствий обрушивается на меня таким же громким гулом, как аплодисменты. Я за это отвечу.       Но в голове вдруг проносится знакомое:       «Бесстрашная Лиззи».