Справедливости ради

      — Мистер Кан!       — Джек!       Голоса Мэттьюз и мамы мешаются в моей голове в единый панический скулеж. Гул аплодисментов. Быстрые шаги. Запах кожи и пластика в темном салоне машины. Истеричный рев мотора.       Кан что-то говорит водителю — резко и недовольно, будто это он что-то натворил там, на презентации кандидатов в Совет.       А потом он хватает меня за плечи и резко встряхивает. Неэтично, непрофессионально, не по-лидерски. Слишком все это…       Лично.       — Кто тебя надоумил, Лисбет?!       Я первый раз вижу его таким. Если там, в его квартире в Цитадели, он был… озабоченным, то теперь он выглядит безумным. Темные глаза прожигают меня так, что мне, кажется даже, физически больно.       — Лисбет!       Водитель резко сворачивает, и я заваливаюсь на спину, а Кан валится на меня. Мне кажется, что он может начать меня душить, и тут же рука инстинктивно тянется к левому боку — к кобуре.       Но Кан лишь хватает меня за воротник и снова сажает на место. По тому, как мнется мой пиджак, я понимаю — руки у него вспотели.       — Это Эрик? — произносит на выдохе.       Я быстро оглядываюсь и внезапно встречаюсь в зеркале заднего вида взглядом с водителем. Секунда инстинктивного человеческого участия — и он делает вид, что интересуется только дорогой.       — Куда мы едем?       За окнами давно не Центр. И улицы даже не близко от Цитадели.       — Лисбет! — Кан вскрикивает так, что водитель дергает рулем. — Отвечай.       Фокус внимания сужается. Слышу, как колеса мнут разбросанный гравий. Вокруг малоэтажные дома, частично заброшенные, чем-то похожие на те, что я видела в районах отреченных.       — Рут сказала, — говорю тихо, все еще всматриваясь в улицу, — что в эти выборы никто не верит.       Наконец-то тишина. Кан замолкает на несколько прекрасных секунд. Но вдруг снова оказывается слишком близко.       — Что под пиджаком, Лисбет?       Мои глаза встречаются с его. Это опять не флирт — а прямая угроза. Его руки возле груди, а я подаюсь назад и резко дергаюсь, когда он хватает меня за ворот пиджака. В этот раз увереннее и сильнее.       Водитель снова ничего не замечает. Не замечает, как его начальник лапает свою подчиненную, будто вещь. Обыскивает, будто мы уже на суде, будто я заключенная.       Бесит. Бесит. Бесит.       Один сильный рывок назад, и горячие пальцы размыкаются под аккомпанемент трещащих швов моего пиджака. Я ударяюсь головой о стекло двери — плевать — и кое-как успеваю согнуть ногу в колене, подтянуть к себе и упереть Кану в грудь.       Водитель не замечает, как Кан хватает меня за голень. Не замечает, как он давит на мою ступню, заставляя колено прижаться к ключице. Как мне становится тяжело дышать от страха, неудобства и бешенства.       Он замечает только, как я вспоминаю о ноже, который выдергиваю из ботинка и в секунду подношу к шее лидера моей фракции. И больше резко на дороге не виляет.       В салоне становится неестественно тихо.       Кажется, я впервые различаю в черных глазах Кана зрачки. Моя рука дрожит, но он не замечает — он удивлен и, главное, напуган.       — Я сказала, что никто не считает эти выборы настоящими, слышали? — силой снижаю вибрирующий от напряжения голос до шепота. — Я даю нам шанс победить.       Его дыхание становится еле слышимым, пока он осмысливает то, что я сказала. Но дергаться больше не решается и, застыв, смотрит то мне в лицо, то в сторону моей руки, которой я грожусь вспороть ему горло. Потом приоткрывает рот. Тихо выдыхает и, наконец, произносит спокойно:       — Пытаешься играть, Лисбет?       — Учусь.       Молчит. Осторожно подается назад, настолько медленно, будто спрашивает разрешения. Я позволяю, отнимая нож подальше, но все еще крепко сжимая его в руке.       — Я думал, будет проще, — шепчет Кан, пытаясь придать голосу расслабленный тон. Потом бросает через плечо: — останови.       Машина останавливается, на этот раз плавно. Кан выходит первым. Только оказавшись на воздухе, даже нагретом в лучах солнца, понимаю, как душно было в салоне.       Вокруг все те же низенькие домики. Мне кажется, в них никто не живет.       — И где мы? — я уже не скрываю свое недовольство. Странно было бы делать вид, что я чем-то довольна, после схватки со своим начальником.       — Там, где нас не услышат.       И меня тоже не услышат, в случае чего.       — Итак. — Он подходит. — Теперь давай спокойно и в подробностях.       — Спокойно? — тут же срываюсь я. — Это, вообще-то, вы на меня накинулись!       Он странно морщится на эту фразу, как будто я не права. Или как будто права слишком сильно, и ему это не нравится.       — Прошу, Лисбет…       Замечаю, как он сжимает и разжимает кулаки.       — Рут… та девушка, из Бесстрашия, сказала…       — Та, что тебя ударила? — перебивает вдруг он.       Тут врать нельзя — чревато несостыковками и неприятными последствиями.       — Да, — киваю. — Именно она.       — Так?       Порыв сухого ветра распахивает его пиджак и треплет мои волосы.       — Она ничего не знает об играх с выборами, — продолжаю я. — Но говорит, что многие сомневаются в их честности. Я подумала, что если скажу что-то… не написанное на бумажке для заучивания, что-то особенно емкое и искреннее, — делаю ударение на этом слове, — люди потянутся ко мне.       Кан долго смотрит на меня. Все, что я сказала, вполне честно.       — И кажется, ты своего добилась, — он усмехается. — Люди вскакивали с мест и аплодировали тебе. Они, кажется, даже о Маркусе забыли.       — Да… Но есть проблема, — я мнусь, переступаю с ноги на ногу.       Он тут же подхватывает:       — Эрудиты.       — Эти на слово не поверят. Вам нужно…       — Мне? — снова усмехается, но не злобно. И вообще, мне кажется, после ножа возле горла, Кан разговаривает со мной с куда большим уважением, чем раньше.       — У меня и так уже много ролей, не находите? — важно заявляю я.       Кан быстро обводит меня взглядом, задерживая его на несколько секунд на том месте, где под пиджаком меня греет кобура.       — Я ни на йоту в тебе не ошибся. Чем больше людей думают, что ты — дочь своей матери, тем сильнее ты пытаешься доказать, что это не так.       — Мне плевать, что думают люди, — я отворачиваюсь, еще раз оглядываю домики вокруг.       И правда — никого.       — Тогда для кого ты все это делаешь? Ради чего?       Оборачиваюсь и даю ему еще один шанс меня понять:       — Честность — превыше всего.       Но он им не пользуется. Люди не хотят слышать правды. Не хотят видеть то, что у них прямо под носом.       Мне же лучше.       — Я объясню Джанин, — вздыхает Кан. — Скажу, что так и было задумано.       — Она совсем не глупая, — возражаю я и тут же бью аргументом посильнее: — И с ней заодно моя мать.       — Миссис Ньют, — морщится он так, будто моя мама — неприятное и несправедливо забытое препятствие. — Другого выбора все равно нет. Не признаться же нам, что ты проявила некоторую… самодеятельность. К тому же… Не всякий воспримет как аргумент пушку, которую ты прячешь под пиджаком.       Он смотрит так, будто ждет моего удивления, смущения или страха. Или наоборот, ждет, что их не увидит. Если так, то должен остаться доволен — у меня получается твердо выдержать его взгляд.       — Следующие две недели до выборов, тебе нужно быть очень осторожной, Лисбет.       — А что с эрудитами и их голосованием?       Кажется, моя задача — напоминать Кану о плохом.       — Тут возникла проблема. Так как фактически сейчас у власти Совет, эрудиты презентуют новую систему только ему. Думаю, что после твоего выступления, Мэттьюз даже с твоей матерью подробностями делиться не будет.       Я закусываю губу, глядя куда-то под ноги. Кан принимает это за проявление совести.       — Я тебя не виню.       Мотнув головой, я быстро говорю:       — Это не проблема. Скорее даже наоборот.       — Новый план, Лисбет? — усмехается он. — Поделишься?       — Нет. — Чуть смягчаю отказ: — Не сейчас. Слишком многое может пойти не так.       — Рад, что ты это понимаешь. — Он движется к машине, медленным шагом приглашая за собой. — Мы активно займемся предвыборной кампанией в следующие две недели. Тебя будет забирать водитель.       — Он? — я киваю вперед, на того самого мужчину, которого полчаса назад не волновало мое беспомощное положение. Забавно, что Кан решил доверить ему мою жизнь.       — Доставит тебя до работы и обратно в целости и сохранности. — Открывает дверь автомобиля, как будто не пытался те же самые полчаса назад выдавить меня через стекло на ходу. — Подумывал об охране, но, думаю, твои новые друзья уже об этом позаботились.       Опустившись на сиденье, я хочу сказать, что понятия не имею, о чем он говорит, но, пока он обходит машину, решаю, что, возможно, Кан знает даже больше, чем я.       И до моего дома мы едем в полном молчании.       Я поднимаюсь в квартиру, продолжая нести спокойствие до самого порога. Но стоит его переступить — и истощенность и что-то похожее на страх тянут меня вниз, заставляя быстро прошагать до дивана и упасть в подушки лицом.       Какого хрена я наделала?       Как мне теперь все это разгребать?       Зачем? Зачем? Зачем?       А в голове стучит бесконечно и громко: «Справедливость. Объективность. Благодетель».       А потом стук раздается откуда-то снаружи. Мерно и глухо. И еще раз.       Я замираю, пытаясь услышать того, кто стоит за дверью. Может ли это вернуться Кан? А если и нет, то вряд ли он успел далеко уехать…       Черт тебя дери, Лисбет! У тебя есть пушка и нож! Ты напала на своего лидера!       Подскакиваю от внезапно нахлынувшей злости, метнувшись в прихожую, быстро проворачиваю замок и резко дергаю ручку двери.       — Эрик?       Он шагает внутрь, оттесняя меня и не ожидая приглашения, и плечом толкает дверь, захлопывая ее. Прихожая, да и вся квартирка сразу начинает казаться меньше.       — Не знаю, что мне понравилось больше: твое выступление, или то, как ты дала отпор Кану.       Меня путает его внезапное появление, то, как он беспрепятственно проходит вглубь квартиры, по-хозяйски оглядываясь, и топчет чистый пол своими ботинками. То, что он откуда-то знает про мою схватку с Каном. Но я говорю лишь:       — Меня твоя оценка не интересует.       Эрик оборачивается, крутанувшись на месте, так что рифленая подошва взвизгивает на гладком полу. Вскидывает брови, ехидно усмехнувшись.       — Это радует еще больше. — И тут же сбрасывает ухмылку и становится пугающе серьезным. — Что с эрудитами?       Подходит, слишком очевидно пытаясь задавить меня последствиями моих действий. Но, к счастью, у меня уже заготовлен план.       — Покажут новую систему голосования только Совету. Огласи нападение на меня, или инсценируй новое. Пусть Маркус поплачется, что боится за свою безопасность. Отправь с ним охрану, пусть те пошпионят.       Он недовольно морщится.       — Притянуто за уши.       — Найди повод заподозрить, что за нападение на меня ответственны эрудиты. — Скидываю пиджак, бросаю его на диван.       — Мотив?       По-солдатски закидывает руки за спину, от чего из меня рвется дурацкий смешок.       — Что с памятью, командир? Если бы не я, они бы единственные боролись с Советом за власть.       Наконец-то изволит на меня смотреть. Долго, как будто я действительно заслуживаю внимания. Потом снова обводит взглядом мою скромную конуру. Белые занавески, белое покрывало на диване. Белый стол на кухне.       — Одна живешь?       Изо рта тут же против воли рвется:       — Хочешь со мной?       Эрик фыркает.       — Скоро привыкну к твоему неумелому флирту, Лиззи. — Проходит на кухню, без спроса наливает себе воды. Пьет длинными большими глотками, а после переводит тему: — Речь на презентации. Сама решила или чей-то очередной план?       — Сама. — Чуть пожевав язык, добавляю. — Ну, точнее, Рут натолкнула на интересную мысль.       Притворно вздыхает.       — Из всех возможных подруг из Бесстрашия, ты решила выбрать себе мою бывшую.       Не знаю, что на это ответить. И стоит ли отвечать. Но, когда Эрик собирается уйти, я останавливаю его фразой:       — Вопрос за вопрос. Как ты узнал про Кана?       Он еще ничего не успевает ответить, а в моей голове уже пролетают фразы Кана про мою охрану и то, как Эрик говорил, что не бросил бы меня «на произвол судьбы».       — Ты за мной следишь?       Теперь он разглядывает потолок, по-дурацки качнувшись на месте.       — Сомневаюсь, что у меня есть столько времени.       Но меня его ответ не устраивает.       — Как ты узнал про Кана, Эрик?       Серьезность и нажим в моем голосе заставляют серые глаза резануть сталью по моим.       Эрик шагает ближе. Даже слишком. Близко. Так близко, что ему не нужно говорить громко.       — Меня начинает беспокоить, Лиззи, что ты можешь стать слишком самостоятельной.       — Как — ты узнал — про Кана? — повторяю я, глядя на него исподлобья.       — Единственное место, где я не знаю, чем ты занимаешься, — он усмехается, кивая в угол комнаты за моей спиной, — здесь.       Я жду объяснений, упрямо глядя в его лицо.       — Каждый день. — Эрик перечисляет: — Утром, днем, вечером. Даже ночью — за тобой следят. Так что, если вздумаешь вести не двойную игру, а нечто более сложное, Лиззи, я обязательно об этом узнаю.       Я, наверное, даже должна его поблагодарить. За охрану. Однако где-то внутри вертится обида за недоверие и — ответное недоверие. И вместо «спасибо» я говорю:       — И похвалишь, надеюсь?       На его лице появляется улыбка, за которой я против воли слежу. Он отвечает:       — Сперва да.       А я зачем-то вспоминаю, как он меня поцеловал. Чем от него тогда пахло — тем же, чем и сейчас: похожим на запах сырого асфальта и разлитого на нем бензина.       Что будет, если я сделаю это снова? Прямо сейчас. Он молчит. И смотрит. Ждет. Неужели знает? Он следит за моими действиями, но мысли же читать не может?       И вдруг — снова стук в дверь.       Я усилием фокусирую на ней взгляд. Потом снова на Эрике. Кто бы ни был с той стороны, он не должен знать, что Эрик здесь.       Еще раз.       — Лисбет, это мама, — раздается с той стороны.       Мама. Она миссис Ньют только когда ей это выгодно. Я шепчу Эрику:       — Она не должна тебя видеть!       Дергает бровью, недовольно, униженно, но — исчезает в ванной. Я успеваю накинуть пиджак, чтобы скрыть кобуру, прежде чем замок щелкает, а я в ужасе оборачиваюсь на вход, в котором появляется моя мать.       — У тебя есть ключ?!       Нужно сообщить об этом Кану. Срочно. Срочно!       — Я — твоя мать, — снова бьет этим нелепым аргументом, о котором вспоминает лишь в крайнем случае.       Выходит, сейчас — крайний случай.       — Это мой дом!       Мысль о том, что она могла появиться здесь в любой момент времени, едва не сбивает меня с ног.       Мама не слушает. Подскакивает и хватает меня за плечи.       — Что придумал Кан? Это его план?       Я скидываю ее ладони.       — Мне больно! Ты не имеешь права врываться в мой дом и допрашивать.       Ее взгляд замирает, а после становится цепким и острым. Оскорбилась. Она отходит.       — Ах. Ну да. Слышала, ты спуталась с бесстрашным.       — Мама!       Я чувствую, как жар приливает к лицу и груди, но не могу это остановить. Было бы не так стыдно, если бы я не знала, что этот бесстрашный, с которым я «спуталась», находится сейчас здесь и все слышит.       — Не могу тебя осуждать, впрочем, — в ее голосе плещется яд. — Эти мышцы, татуировки… Парни из Бесстрашия с нашими не сравнятся.       — Что же тогда ты папу сюда притащила? — цежу сквозь зубы я.       Она на вопрос не отвечает. Только выплевывает:       — Уже согрела лидерские простыни, пропитанные потом других девочек?       Какая же. Мать ее. Мерзость.       По шее стекает капелька пота и пробегает между лопаток. На секунду остужает взмокшую от духоты и нервов спину.       — Ты не приходила, когда на меня напали на площади. И, после того, как меня хотели убить, ты не появлялась. Но как только я сделала что-то неудобное тебе — ты сразу заявилась. И называешься моей матерью. — Хочу сказать еще, но голос срывается и начинает дрожать. Могу выдавить лишь: — Уходи.       Как будто не слышит.       — Ты так выросла Лисбет.       — Да. Именно. — Скрывать слезы в голосе не получается, и я больше не пытаюсь. — Так что убирайся, пока я не выволокла тебя отсюда силой.       Она хочет ответить что-то. Но не отвечает. Может, действительно, понимает, что мне больше не шестнадцать, и она не может мной управлять. Понимает, что я расскажу Кану. Что она больше не сможет сюда ходить.       Как и не приходила раньше.       Пока вдруг ей не понадобились ответы.       Пока она не испугалась.       Но не за меня. Не за дочь. А за себя.       — Вон.       Серые глаза бледнеют и выцветают на ее посеревшем лице. Не знаю, смогу ли я увидеть после этого отца. Но ее я точно видеть не хочу. Ни сейчас, ни завтра, ни единой секунды после.       Ключи со звоном летят мне под ноги. Вместо прощания — стук каблуков по белоснежному полу. Вместо хлопка двери — незапертый замок и дверь нараспашку.       Эрик вытекает из ванной неслышно. Или, может, я не замечаю его шагов за гулким шумом в голове. Мне стыдно, обидно и больно, и я не хочу, чтобы Эрик стал свидетелем чего либо из этого.       Но он удивительно эмпатичен — молча проверяет у окна, когда уйдет мать, и так же, не сказав ни слова больше, движется к двери. Но вдруг его шаги замирают у самого входа. Мне приходится поднять на него уже наверняка покрасневшие глаза.       — Твой отец был из Бесстрашия?       Спрашивает так, будто ничего не произошло. Будто это — самое важное, что он услышал. Будто он не успел узнать это из каких-то своих источников.       — Да. Мама уговорила его перейти.       Округляет глаза.       — Черт, надеюсь, это не станет семейной традицией.       Я перестаю шмыгать и прыскаю сквозь слезы на эту его дурацкую шутку, когда он хватается за ручку двери.       — Лисбет.       Каждый раз, когда он так меня называет, что-то приятно и странно звякает в желудке.       — Если бы тебя интересовала моя оценка, — протягивает с полуулыбкой, — за эту сцену я бы тебя похвалил.       Под звук закрывающейся двери я опускаю глаза. А потом — не могу сдержать слез. То, что секунду назад на моем лице было улыбкой, искривляет боль.       Я даю себе пару минут. Излить обиду, которой мне не с кем поделиться. Затолкать подальше злость, которую больше не на ком выместить. Смириться с тем, что вернуться некуда. И не зачем.       А потом, мутным взглядом осматриваю пол, пытаясь найти ключи, которые швырнула в меня мать.       Но их там больше нет.