Справедливости ради

      — Ты знала? — я набрасываюсь на Рут, стоит ей отъехать на приличное расстояние от фракции. Такое, что ближе будет отвезти меня домой, чем возвращаться.              — О чем ты?       Невинный вопрос, но факт — на меня она не смотрит. Щелкает пальцами, понимает, что между ними не хватает сигареты.       — О том, что на меня нападут бесстрашные!       — О том, что нападут, не знала, — тихо произносит она. — Сказали, когда уже невозможно было тебя предупредить.       — Черт!       Я выругиваюсь, ногой бью куда-то под переднюю панель.       — Эй, полегче, — напоминает Рут. — Казенное имущество.       — Вы чокнутые!       Рут на мой крик только цокает языком. Она недовольна.       — Что-то ты не была похожа на неженку и зануду… Мы солдаты, Лиззи. Выбираем самый простой и действенный путь.       Это бесполезно. Спорить с ней — бесполезно. Откидываюсь на сидении, отворачиваюсь на боковое стекло.       — Эрик сказал, Мэтт на меня напал. Тогда, у реки.       Рут резко оборачивается, позволив машине вильнуть на дороге.       — Ему-то откуда знать?       — Предположил. — Вздыхаю. — Или догадался.       Рут фыркает.       — Тот мальчик? С веснушками и растерянным лицом? Что побежал к тебе, когда я к вам в гости наведалась?       Чем больше она говорит, тем меньше мне во все это верится.       Или наоборот?       — Не знаю, — веду плечами, показывая, что сейчас мне некомфортно об этом говорить. Хотя мне от любой темы некомфортно сейчас. Каждая — неудобна по-своему.       — Это не твой водитель? — кивает Рут куда-то вперед, когда мы приближаемся к дому.       Черт.       — Кажется, сегодняшний день еще не закончен, — бурчу я.       Рут не сдерживает смешок.       — Стоило пообедать.       Я издевательски передразниваю ее, перед тем, как выпрыгнуть из машины. Рут успевает перегнуться через сидение и схватить меня за руку.       — Я говорила, Лиззи. У меня плохих намерений по отношению к тебе нет. — Зеленые глаза серьезно смотрят в мои, когда она почти шепотом выговаривает: — Это правда.       Я киваю, хотя уже не знаю точно, где правда, а где нет. Эрику говорить «правду» дается слишком легко, а потом так же легко он переворачивает ее в свою пользу.       — Мне нужно идти.       Между нами повисает недоверие. Но не неприязнь — и она это знает. Я хочу верить Рут, но также хочу верить и Мэтту. Кану. И даже собственной матери.       Кстати, о матери.       Водитель доставляет меня к штабу Искренности, не говоря ни слова. Я быстро догадываюсь, что мне нужно подняться на одиннадцатый этаж. Миссис Ньют попивает кофе, забившись в углу дивана, и даже не смотрит на меня, когда я вхожу.       — Ну и как вам? — выдаю я, надеясь, что она поднимет голову.       Кан замирает — до этого он мерил шагами белоснежный ковер.       — Главное, что все обошлось, — тихо произносит он.       Хмыкаю.       — Вы же догадались, да? Кто напал.       — Главное, что все обошлось, Лисбет, — повторяет Кан. На этот раз с едва различимым нажимом.       Истерика подкатывает к горлу. Они тоже все поняли. Из-за его плеча я смотрю на мать.       — А вы, миссис Ньют, что скажете?       Мама на меня по-прежнему не смотрит.       — Я согласна с мистером Каном.       Мне хочется крикнуть, чего же она теперь не называет его Джеком. Но приходится себя сдержать.       — Интересно, что бы мистер Ньют на это сказал, — бросаю я, испытующе глядя на нее.       А ее лицо не меняется. Остается таким же каменным и ледяным. И теперь я понимаю — она оградила отца от меня, для того, чтобы он ничего не испортил. Потому что отец бы не позволил выставить меня на сцену — как мишень в тире.       Мне хочется ее ударить. Но не могу даже дернуться в ее сторону, тем более, что Кан меня окликает, а через мгновение в дверь его кабинета стучат.       — Входите, — приглашает он.       К моему удивлению, в черно-белый кабинет сквозь дубовую дверь втекает ярко-синее пятно. Джанин. За ней — двое молодых эрудитов. Вроде секретарей.       — Рада видеть тебя целой и невредимой, Лисбет, — учтиво улыбается она.       Учтиво, но ненатурально. Так же ненатурально, как улыбается ей Кан. Потому что важно не дать ей ни о чем догадаться.       — Спасибо, — киваю я и в момент, когда ее синие глаза обращаются к Кану, не даю ей о себе забыть: — Я слышала, вы сегодня устраивали показ вашей новой системы голосования для Совета.       В кабинете повисает тишина. Слышно только, как мама царапает ногтем уже пустую чашку. Кан не решается сказать ни слова. Впервые на моей памяти.       Синие глаза возвращаются ко мне.       — Эрик сказал, — успеваю объяснить я.       Все и так знают, что мы общаемся, глупо это скрывать. И делать вид, что мы не обсуждаем политику, тоже глупо. Так пусть думает, что я его использую, пока не поняла, что я использую ее.       Рот Мэттьюз странно дергается, успев сжаться, растянуться в длинную линию и снова собраться в полуулыбку.       — Хочешь это обсудить?       — Ну, — хмыкаю, достаточно расслабленно, чтобы это походило на обычный разговор, — мне кажется, что остальные кандидаты тоже заслуживают убедиться в честности выборов.       — Это был показ не для кандидатов, а для действующего правительства, — в голосе Мэттьюз появляется свойственный ей нажим. Им она пытается вдавить меня в пол. Сделать ниже, хуже, слабее.       Но сейчас мне кажется, что и терять мне уже нечего. Я говорю:       — И все же.       Этого не выдерживает даже Кан, он выдыхает:       — Лисбет!..       Но Мэттьюз, напротив, вдруг резко переключается.       — А впрочем… почему бы и нет? — снова улыбается Кану. Оборачивается на своих молодых помощников, как будто они что-то решают. — Если Совет одобрит, мы можем ее показать. — Медлит. Делает тон голоса ниже. — Но не всем, конечно.       Предлагает представителям самой справедливой фракции совершить несправедливость. В тишине слышу, как Кан облизывает губы, готовясь что-то сказать. Неважно, что, потому что я успеваю ответить первой.       — Здорово.       Взгляд Джанин становится острее. Она довольна, но все еще не доверчива. Обращаясь к одному из своих секретарей, тихо командует:       — Свяжись с Маркусом, запроси разрешение. Поубедительнее.       Я чувствую, как Кан и миссис Ньют за моей спиной делают то же, что и я — делают вид, что не понимают того самого темного подтекста, который содержится в этом приказе.       Секретарь тут же выходит, и Джанин снова обращает взгляд на Кана. Я чувствую, что я здесь лишняя. Наверное, потому что слишком прямолинейная. Правда, у меня от этой прямолинейности скоро начнут трястись колени.       — Если я не нужна, то спущусь пока к ребятам, — предлагаю я Кану.       Он ведет головой в сторону — он не против.       Может, они и считают, что я иду повеселиться, пока они занимаются работой, но я знаю — между одной и другой миссией, а отправляюсь еще на одну.       Лифт везет меня на шестой этаж и издевательски выплевывает в пустой коридор, в котором я слышу смешки юных работников из-за закрытых дверей. Таких же ребят, какой была и я до презентации того дебильного законопроекта — обычной, веселой и немного ленивой. Девчонкой, которая ждала выходных, чтобы провести их дома в одиночестве, вдали от начальника и матери.       И от людей, которых я звала друзьями.       Я замираю перед дверью, не решаясь ни открыть ее, ни постучать. Не уверена, что смогу не выдать то, что знаю, или думаю, о Мэттью. Не уверена, что хочу проверять, правда ли это…       Дверь отворяется, и под ребро упирается папка бумаг. На правой ноге — килограмм девяносто веса. Ее я пытаюсь быстро одернуть, сдавленно взвыв от боли.       — Лиз! — Мэтт роняет часть бумаг, наклоняется, решает повременить, но снова собирается их поднять.       — Что? — слышится из-за его плеча голос Эндж.       — Лиз пришла, — повторяет он, пока я кручу ступней в ботинке и радуюсь, что не ношу туфли. — Прости, я не знал, что ты за дверью.       — Да ладно, — вымучиваю улыбку. — Как ты мог знать. Привет, Эндж.       Мэтт чуть отодвигается с прохода, и я вижу, как она откидывается на кресле.       Внутрь меня никто не приглашает.       — О, пришла рассказать, как на тебя снова напали? — от моей бывшей коллеги так и сквозит ехидностью.       — Она завидует просто, — хмыкает Мэтт в мою защиту.       — Да просто зашла повидаться, — пытаюсь спрятать странное чувство, сунув руки в карманы. — После всего этого, чувствую, меня вообще дома запрут. А что напали, так это… второй раз уже.       Я должна взглянуть на Мэтта, но не могу.       — Чего бояться? — Энджи крутится на стуле из стороны в сторону, то ли издевательски, то ли нервно. — Твой Эрик, похоже, в любую секунду готов тебя защитить.       — И не могу не быть ему благодарна за это.       Правду говорить всегда проще. Но неловкость не испаряется.       — А мы вот тут, — Энджи вскидывает руки и обводит взглядом кабинет. — По-прежнему тухнем.       Хотела бы я так — «по-прежнему тухнуть».       — Есть что новое?       Наивный вопрос, на который я и так знаю ответ. Поэтому и Эндж на него не отвечает. Я раздумываю, как выкрутиться, пока способ не приходит сам собой — в виде Кана, чей голос я слышу из снова отворившегося на этаже лифта.       — Лисбет! — Оборачиваюсь и вижу его в компании мамы, Джанин и ее оставшейся помощницы. — Нам пора.       Предвкушая начало третьей миссии, я хлопаю Мэтта по плечу с ощущением провала, но тут же понимаю, что этим движением выполняю вторую — Мэтт от моего легкого хлопка морщится и даже чуть пригибается в левую сторону.       Левое плечо. Я пырнула напавшего на меня в воде в левое плечо.       Я должна спросить, что с ним, но я не спрашиваю — и это хуже, чем если бы я спросила. Россыпь веснушек кажется мне пятнами гнили на его лице, вымученная улыбка — оскалом.       — Ну, я пошла, — успеваю бросить я прежде, чем быстро направиться к лифту.       Я могла бы уйти в себя, предаться раздумьям и даже, наверное, заплакать. Зарыться в жалость к себе и убиваться по предателям. Гадать, почему так произошло, или начать искать оправдания.       Но у меня нет на это ни времени, ни возможности.       С этого момента я понимаю — каждый мой вдох считывается другими людьми. За каждым моим шагом не то что наблюдают, его пытаются спланировать. И мне приходится вести какой-то отвлеченный диалог вместе со всеми, пока нас доставляют в Эрудицию.       Уже вечереет, но, кажется, нам это только на руку, не считая того, что мамино платье и мой белоснежный пиджак белеют в сумерках перед штабом Эрудиции. Я верчу головой — логично для человека, не привыкшего к стеклянным хоромам Эрудиции, — запоминая путь.       — Маркус не препятствовал? — интересуется Кан, пока нас ведут вниз, в подземные коридоры, которые с виду походят даже на помещения Бесстрашия — темные, с металлическими дверьми и снующими между ними бледными эрудитами.       — Он надеется на какое-то сотрудничество, — снисходительно отзывается Джанин.       — Здесь прохладно, — разбивает ответное молчание моя мама.       Тут же Джанин оборачивается на меня, словно и от меня ожидая чего-то. Чего-то не такого же глупого.       — Здесь ведут разработки?       Это очевидно. Скрытное место, с охраной у входа. Охрана — не бесстрашные, а эрудиты, и вооружены они не пушками, а устройствами связи.       Джанин улыбается, к моему удивлению вполне искренне.       — Верно.       — Здорово, — тяну я, оглядывая коридор. — Только, наверное, не очень полезно для здоровья сотрудников — работать под землей…       Теперь в глазах Джанин новый интерес. Она даже находит нужным объяснить:       — У каждого из них удлиненный отпуск.       Кан едва заметно кивает, когда Джанин отворачивается, а он сталкивается со мной взглядом на секунду. Мы останавливаемся возле одной из дверей — она не заперта, потому как за ней еще идет работа.       Эрудиты, увидевшие нас, коротко здороваются. Кто-то считает, что хватит и кивка.       Мы заходим внутрь, под странный гул чего-то механического.       — Сервер запускают каждый день, чтобы проверить работоспособность, — объясняет Джанин. — Чтобы точно избежать каких-либо сбоев. Хотя пока не было ни одного.       Мама подходит к столу, на котором лежат устройства — что-то среднее между планшетом и компактной рацией.       — Это передатчики голосов. Работают по беспроводной сети.       — В дальнейшем эту разработку можно использовать и в других средствах связи, — замечает Кан. — Как в давние времена.       — Разрабатывая это, — Джанин подходит к столу, берет одно из устройств, — мои ребята и изучали опыт наших предков.       — Мы могли бы узнать, что за Стеной, — тихо произносит мама.       Нам бы внутри Стены разобраться. Я вздыхаю.       — Как это работает? — наклоняюсь над столом, но прикоснуться к устройствам не решаюсь. — Кандидатов пятнадцать, а кнопок всего две.       Кан будто хочет меня предостеречь от излишнего любопытства, но Джанин включается в разговор:       — Очень просто. Одна клавиша — левая — позволяет просматривать кандидатов. — Я приглядываюсь и вижу надпись на кнопке «дальше». — Вторая — просто подтверждение выбора.       Я киваю, раздумывая, как же они планируют подтасовать результаты. И решаю спросить:       — А где гарантии, что результат будет честным?       Очевидно, что он уже не будет честным. Но у нас здесь теперь свое понятие честности. Джанин вскидывает тонкие светлые брови. Эрудиты где-то в углу затихают.       — Лисбет, — шикает мама.       Но Кан вдруг поддерживает меня и оборачивается к Мэттьюз с тем же немым вопросом в глазах.       Та приоткрывает рот, секунду раздумывает и все-таки отвечает.       — База данных одна. Здесь, — рукой указывает на большую коробку — ту самую, которая гудит. Подходит ближе к ней, увлекая нас за собой, и отодвигая эрудита — теперь мы видим экран компьютера. На нем — пятнадцать фамилий, в том числе и моя. — Голосующие жмут сюда, — Джанин тычет ногтем в клавишу на своем устройстве, — появляется голос.       В этот момент напротив «Лисбет Ньют» на экране отображается цифра один.       Кан хмурится. Он, очевидно, не решается спросить, как тогда Джанин собирается подтасовать результаты в нашу пользу. Или в свою.       Но тут она бросает тому самом эрудиту:       — Кайл, сотри.       И я вижу, когда его пальцы взлетают над пультом управления компьютером, как «Лисбет Ньют» превращается в «Лисбет Ньют [Лисбет]». Он удаляет этот тестовый голос, и я отворачиваюсь прежде, чем он поднимает голову.       — Когда голосование начнется, возможность редактировать что-либо будет полностью заблокирована, — объясняет Джанин.       Кан все-таки задает мучающий нас всех вопрос:       — А как же?..       Джанин кладет ладонь на его предплечье:       — Остальное предоставьте мне, мистер Кан.       Чтобы отвлечь нас от мыслей о разработках, Джанин устраивает нам ужин прямо в кафетерии главного здания. На наших лицах написано, что мы бы с удовольствием поужинали каждый у себя дома, но Кан соглашается, а значит, нам с мамой приходится согласится тоже.       Мама не отсвечивает весь вечер, и это меня не столько пугает, сколько радует. Она — лишь будто проводник нормальности союза между Каном и Джанин. Меня просто никто не воспринимает всерьез. Кроме, конечно, самого Кана.       Им же хуже.       Хорошо, что, оказавшись дома, несмотря на усталость, я не ложусь: когда дверь почти бесшумно открывается, и я стою у окна, уверена, это выглядит очень круто.       — Почти полночь, а малышка Лиззи не в кровати, — усмехается Эрик, быстрым точным взглядом оглядывает помещение.       — Этого ты ожидал?       Шучу, хоть мне и не до шуток.       — Ну, не сказать, что прямо ожидал, но… — Он так же тихо закрывает дверь, легкой бесшумной поступью проходит в комнату.       — У меня есть кое-что поинтереснее, чем я в кровати.       Тут-то он замечает серьезность в моем лице. Встает в позу, сложив руки на груди и расставив ноги. Будто прямо сейчас драться собрался.       — Удиви.       — Я знаю, что делать с голосованием.       Эрик хмыкает.       — Я тоже, и я тебе сказал об этом днем.       А вот теперь моя очередь хмыкать.       — Нам не придется, как ты сказал, «разносить все к чертям» или ждать, когда сойдутся звезды.       Старается не хмуриться, но у него не получается.       — С тебя охрана и оружие, с меня план и мозги, — предлагаю я.       — Я недостатком мозгов не страдаю, — недовольно напоминает Эрик.       — Однако ты не знаешь того, что знаю я.       Терпение у него не бесконечное — как я могла забыть, — и он снова пытается меня напугать, шагнув ближе. Но я не двигаюсь с места, потому что теперь чаша весов склонилась подо мной.       — Так просвети, — бросает он.       — Чтобы ты использовал мое знание против меня? — качаю головой. — Ты мое доверие потерял. Сегодня днем.       Словесная дуэль прерывается, когда Эрик решает не отвечать сразу. Прочищает горло. Коротко. Потом так же коротко спрашивает:       — Ты хочешь заявиться в Эрудицию в день голосования?       Киваю.       — Утром. Там в подвальных помещениях охрана — двое эрудитов. У них явно есть смена. Выясни, когда.       Острота его взгляда различима даже в темноте.       — Не все доверие ко мне ты потеряла, раз готова довериться мне в этой миссии.       Стараюсь, чтоб мой взгляд не соскользнул никуда от его глаз, когда говорю:       — Я использую тебя ровно настолько, насколько ты меня.       Между нами только взгляд. Злость и что-то еще, о чем никто из нас не решится сказать вслух.       — Пушку оставлю себе? — спрашиваю на всякий случай.       Он молчит, и я принимаю это за согласие. Краем сознания понимаю, что не хочу, чтобы он уходил прямо сейчас, но развить эту мысль себе не даю. Отрываюсь на последнем:       — Спокойной ночи, Эрик.       Еле сдерживаю ухмылку, когда он отстраняется. А у него сдержать свою не выходит.       — Знаешь, Лиззи, — тянет, подходя к двери. — То, что ты изобразила сейчас… и правда интереснее просто тебя в кровати.       Мне не нужно напоминать вслух, что я Лисбет. Уверена, он и так это запомнил.