Справедливости ради

      Неделя бежит издевательски быстро. Я даже не успеваю подумать о Мэтте — стоит мне на минуту предаться тоскливым мыслям о предательстве, появляется Кан и заставляет меня заняться очередным делом.       Составить новую речь. Примерить костюм. Отправиться в Дружелюбие с новым выступлением. Поулыбаться Маркусу Итону.       И параллельно разрабатывать план проникновения в Эрудицию.       От Эрика никаких вестей. Я вижу его пару раз, мельком, но подойти не решаюсь. К тому же этот его взгляд, типа «я знаю о тебе все, а ты обо мне — ничего», доверия, как всегда не внушает.       Но последнее мое выступление проходит в Бесстрашии.       — Мама не начнет что-то подозревать? — Я оборачиваюсь на машину, следующую за нашей.       Кан смотрит на свои ногти, как на что-то достойное большего внимания, чем я.       — Я сказал, что мне нужно провести с тобой воспитательную беседу.       — Чего? — со смешком переспрашиваю я.       Черные глаза находят мои.       — Ну, Лисбет. Подумай. Мы едем в Бесстрашие — фракцию твоего дружка. Мало ли, чего ты там можешь выкинуть.       — Мы вроде сошлись на том, что мой дружок — Мэттью, — бросаю я, не подумав, и тут же осекаюсь. — Мистер Кан…       — Джек, — вдруг говорит он, проверяя, что водитель к нам не прислушивается. — Наедине можно просто Джек.       Я морщусь. Как-то это совсем… не к месту.       — Хорошо. — Имени его не повторяю. — У меня есть кое-какое подозрение. Мне кажется, тогда, у реки, на меня напал Мэтт.       Кан резко оборачивается и теперь впивается в мое лицо взглядом. Его реакция не то чтобы удивленная. Он реагирует как человек, которому поставили подножку.       — Миллер? С чего ты взяла?       — Он ранен. Я ударила напавшего в то же место.       Говорю это так, будто это ничего не значит. Будто это сводка какого-то происшествия в районе бесфракционников. Но это действительно произошло со мной.       — Хочешь, чтобы я… — вкрадчиво начинает Кан, но я тут же начинаю мотать головой.       — Нет. Я хочу узнать, на что способен тот человек, который на самом деле за этим стоит.       Я смотрю на Кана. Кан смотрит на меня. И мы оба думаем об одном и том же человеке. О человеке, рядом с которым часто бывает Мэтт. О человеке, который может на него давить и влиять.       О моей матери.       В Бесстрашии я говорю знакомую заезженную речь, вместе с этим обводя глазами толпу собравшихся людей. Нахожу взглядом Макса, но его лицо ничего не выражает. Даже не уверена, что он что-то знает о нашей с Эриком планируемой миссии.       Еще я вижу Рут — она стоит немного с краю, скрестив руки на груди. Ее ухмылку я вижу издалека и немного сбиваюсь, запнувшись на длинном слове.       Кан после выступления пытается тянуть время. Он заговаривает с Максом, и они оба продолжают делать вид, что им действительно есть о чем поговорить. Рядом мельтешит мама, так что я нахожу единственный предлог уйти.       — Простите, мистер Кан, — осторожно касаюсь его рукава и оборачиваюсь к Максу: — Не скажете, где можно найти туалет?       Тот, будто ожившая игрушка, резко возвращает лицу эмоции. Машет рукой в сторону:       — Вон, Рут тебе покажет!       И тогда моя мама, как ястреб, оборачивается в ту же сторону. Рут же меня ударила. По легенде — приревновала к Эрику. Так что мы не должны выглядеть как подруги. С другой стороны, миссис Ньют дала понять, что ей известно, что я, как она выразилась «спуталась с бесстрашным»…       — Привет, Лиззи, — со странной улыбкой выговаривает Рут, сунув руки в карманы. Потом оглядывает Кана и мою мать и выдавливает вальяжное: — Здрас-сте.       Сама на себя не похожа, честное слово.       — Идем, покажу, где можно привести себя в порядок. Хотя, — она оглядывает меня с головы до ног, — это будет сложно.       Только мы двигаемся вперед, как я выдаю тихое:       — У тебя неплохо получается играть суку. Где училась?       — У лучших, — хмыкает Рут.       Мы быстро пересекаем двор перед штабом, сегодня необыкновенно полный людей, которые, как по какой-то общей команде, беспорядочно бродят туда-сюда. Потом — внутрь и ныряем по лестнице вниз, в сеть холодных подземных коридоров.       Я ничего не спрашиваю. Не потому что неинтересно, а потому что… потому что это Рут. Я чувствую, что она не причинит вреда.       — Блин, а ты правда в туалет не хотела? — вдруг она резко останавливается. — А то я подумала…       — Ты правильно подумала, — киваю я. — Веди дальше.       — Ну тогда… — Она пинает одну из дверей. Я еще не успеваю ничего увидеть, как она кричит внутрь: — Ваше сокровище доставлено!       Я ожидаю, что она тоже войдет, но она остается на пороге.       — Иди, — шепчет. — Увидимся.       Внутри что-то замирает, когда я поворачиваюсь к дверному проему всем телом. Я вижу Эрика, которого искала наверху — он смотрит на меня не то чтобы совсем неприветливо, но так испытующе, будто я уже ему что-то должна.       С ним в помещении несколько солдат, но их рассмотреть я не успеваю, потому как им Эрик сразу приказывает выйти. Парни, выходя, на меня даже не смотрят. Как будто им нельзя смотреть.       Я дожидаюсь, когда дверь за моей спиной закрывается. Но не дожидаюсь никакого приветствия.       Первой здороваться не собираюсь.       Эрик короткой улыбкой показывает, что его мое поведение не то чтобы раздражает…       — Поговорим серьезно, Лисбет, — выдыхает он.       Я не противлюсь.       — Давай.       Под рукой у Эрика, которой он опирается о стол, экран, вделанный прямо в столешницу. За то время, что он продумывает, с чего начать, я успеваю оглядеться: на стенах схемы, чертежи, впопыхах начирканные записи.       Это типа центр принятия решений.       — Охрана или, можно сказать, смотрители у центра разработки систем голосования меняются в четыре утра и в четыре часа вечера, — ровным голосом выговаривает Эрик, не поднимая от экрана глаз. — Внутри всегда есть минимум один сотрудник.       Тут он замолкает и поднимает на меня глаза. Я непроизвольно дергаю подбородком:       — И?       Хмыкает. В каждом его микродвижении можно уловить что-то истеричное.       — Не прикидывайся глупой, Лисбет. Они со своего творчества глаз не сводят. Я уж молчу про камеры.       — Но камеры ведь имеют свойство ломаться и отключаться, верно? Если ты узнал о том, что происходит внутри… значит, у тебя есть к ним доступ?       Я не позволю упустить этот шанс. Не позволю.       Эрик прикрывает глаза. На несколько секунд — ровно столько ему нужно, чтобы выровнять дыхание и не раздолбать мою голову об стену. Подходит.       — Не ко всему у меня есть доступ, — его голос скрежещет, как металлический стул по полу. — Камеры — окей. Смотрители — окей. Что будешь делать с тем, кто внутри?       Сначала хочу съязвить что-то вроде «я должна об этом думать?», а потом мне в голову молотком ударяет одна мысль.       — А врач тебе на что? Как его там… Адам?       Эрик молчит, но по застывшим глазам я вижу, что мою идею он понял не сразу.       — Мы должны сделать это в ночь перед выборами, — настаиваю я.       — Брехня, — выплевывает он мне под ноги и отходит. — Это безумие, если они так стерегут свои наработки еще до выборов. Я отправлю людей на миссию только за пару дней. Завтра, к примеру.       В колени будто посылают разряд тока. Только сейчас я шагаю глубже к центру помещения.       — Людей?! О каких людях речь?       На мой крик Эрик лишь морщится. Меня его молчание не останавливает — только распаляет:       — Каких людей, Эрик?! Только ты и я, такой был уговор!       Резко оборачивается, взглядом припечатывая меня к месту.              — Уговор? Не помню, чтобы договаривался о составе отряда, Лиззи. — Снова приближается, отчеканивая каждый шаг на каменном полу, холод которого я чувствую через толстую подошву ботинок. — Ты и я? — издевательское. — Снова головой где-то ударилась?       На мгновение не слышно ни звука, кроме моего громкого дыхания. Почти пыхтения. Почти рычания. Эрик продолжает, не скрывая насмешки:       — Если нас поймают, нам обоим крышка. Я на это не пойду. Если ты не в деле — возвращайся домой. Готовься к выборам, не знаю… сделай новую прическу.       Он оборачивается к столу, сделав вид, что разговор закончен. Что он — главный. Что он — решает, состоится ли миссия или нет. Но она нужна мне. Так что я ударяю его в спину. Словом, конечно.       — Я тебя сдам.       Он замирает.       Я не повторяю. Стараюсь, чтобы теперь моего дыхания слышно не было. Чтобы колотящееся сердце било мне по вискам, но не по дрожащим кончикам пальцев.       — Что ты сказала? — Эрик оборачивается, и в его глазах я вижу не злость. Огонь, в котором возле штаба Бесстрашия по вечерам жгут старое тряпье и ненужные вещи.       Кажется, я испорчу с ним отношения окончательно.       — Ночь перед выборами, — сухо повторяю я. — Ты и я. Можешь взять еще кого-нибудь.       Он долго пытается найти что-то в моем лице. Он уже знает: я требую себя на миссии, чтобы сыграть в свою пользу. Его — чтобы использовать его, как подушку безопасности, как гарант. И я действительно знаю то, чего не знает он.       — Если ты, нахрен, все испортишь…

***

      Мне начинает казаться, что меня обманули. Жестоко, хитро и…       Бред. Какая хитрость, если Эрику не известен до конца мой план.       Я оборачиваюсь на сложенный на краю дивана костюм для завтрашних выборов. Успеть бы потом в него переодеться: скинуть с себя черные брюки и свитер.       До оговоренного времени три минуты. Я не подхожу к окну, не прислушиваюсь к шагам снаружи, не включаю свет. Я смотрю на костюм, различимый привыкшим к темноте взглядом — белое платье ниже колена, вроде тех, что носит моя мать каждый день. Рядом на полу — белые туфли с черной полосой — единственное пятнышко на невинно белом цвете моего одеяния.       Хрен его знает, как завтра я буду ходить в этих туфлях весь день. С гудящими ногами, в узком платье и после целой ночи без сна.       Щелк.       Я поворачиваю голову — вижу, как Эрик шагает внутрь моей квартиры, — и тут же вскакиваю. Меня ослепляет свет от фонарика, который он тут же опускает в пол.       — Кобура? — короткий емкий вопрос.       — Надела, — мой тихий ответ.       Я готовлюсь выйти, когда Эрик заканчивает меня осматривать, но он придерживает меня за плечо. На удивление не грубо, хоть и твердо — тепло ладони ощущается через крупную вязку свитера.       — Подумай еще раз, Лисбет.       В темноте мне сложно различить его глаза.       — Мне нужен доступ к компьютеру. На две минуты. И мы сразу уйдем. — Я впервые даю ему так много информации о своем плане. — Доверься мне.       Он усмехается — неслышно, но я чувствую эту его усмешку.       — А ты, доверишься мне?       — Этим сейчас и занимаюсь. — Я зачем-то бью носком ботинка в его ботинок. — Мы идем или нет?       В моменте мне кажется, что он скажет что-то вроде «бесстрашная Лиззи». А я подумаю: «Нет, я вовсе не такая, я обычная Лисбет». И останусь дома. Но Эрик покидает мою квартиру молча.       Внизу на улице, за углом, скрытым от уличного освещения, нас ждут еще трое бесстрашных. Без увесистого оружия, которое может только помешать. Нет и машин — пойдем пешком. Потому что Эрудиция недалеко, это во-первых. А во-вторых — нет другой причины светить машины Бесстрашия в их районах.       — Парни разберутся с охраной, — коротко объясняет Эрик. Потом что-то вкладывает в мою руку. — Положи в карман. Не направляй в лицо.       Поздно — потому что я уже верчу нечто холодное и темное перед глазами.       — Что это?       — Усыпляющий спрей. Очень сильный, — отвечает Эрик, а потом вдруг говорит: — Может, прямо сейчас его использовать?       И я все-таки прячу штуку в карман штанов. Не напоминаю, что Эрик, вероятно, послушал меня и взял это у Адама.       — Держись рядом, — Эрик указывает в землю возле своей ноги. Опять обращается, как с собакой. — Мы будем обходить камеры.       — У эрудитов есть к ним доступ? — Я все-таки подхожу ближе. Не хочется злить его в начале миссии.       Парни неслышно движутся за нами.       — У всех фракций есть к ним доступ, — раздраженно отвечает Эрик. Как будто это что-то, что я должна была знать априори. — Это же общие уличные камеры. Улавливаешь, хренов борец за справедливость?       Меня его подколка не задевает. Но и не смешит. Пока мы виляем по переулкам, я обдумываю свой план. Единственное, чего в нем не хватает — это комбинации действий, которые помогут мне что-то сделать на компьютере эрудитов, как только окажусь возле него. Я прокручиваю момент, когда мы были там с Джанин, но не могу вспомнить, что именно делал эрудит.       Эрик о моем смятении не догадывается. Он думает, раз я так уверенно блефовала, значит, уверена в своем плане на сто процентов.       А я не уверена.       Но других вариантов нет.       Стоит нам войти на территорию эрудитов, Эрик тихим голосом повторяет план.       Один из парней займется камерами. Двое других — уложат смотрителей, тех, что должны будут сдать смену и идти отдыхать. Тихо, без шума, так что никто и не заметит, что с ними что-то не так, а когда они очнутся — то не вспомнят, что было.       — А ты? — спрашиваю я. — Ты что будешь делать?       — Все по твоему плану, — хмыкает Эрик. — Пойду с тобой.       Я прицениваюсь и хмурюсь.       — Да, ты выглядишь очень незаметным и юрким.       Ну, прямо мышка на складе. Маленькая и неприметная.       Эрик ничего не объясняет. Мне и не нужно: он доверяет мне так же, как и я ему. Выборочно. Временно. С опасением.       Потом Эрик достает что-то из нагрудного кармана и подает мне. Ткань. Предвосхищая мои вопросы, говорит:       — Балаклава.       — С камерами не разобрались, что ли? — я даже не утруждаю себя в том, чтобы стереть панику из голоса.       Эрик громко цокает языком.       — Тот придурок, что внутри, помнишь? Я говорил, что в кабинете всегда есть человек. И не факт, что один. — Эрик быстро натягивает балаклаву на голову. — Хорошо, если он просто спит.       В главном здании Эрудиции, высокой и стеклянной башне, нигде не горит свет, кроме открытого со всех сторон вестибюля. Но, если верить Эрику, эта сонливая тишина может быть обманчива.       Один из парней, шедших с нами, отделяется. Мы ждем чего-то, скрываясь за углом, а потом, когда Эрик улавливает какой-то знак, движемся прямиком к главному входу.       Бесстрашные на входе — охранники — только на несколько секунд цепляются за нас взглядами и снова замирают в безразличных позах, как будто нас никогда здесь не существовало.       Наши шаги — особенно мои шаги — громким эхом отражаются от зеркального пола и стен вестибюля.       И только теперь я понимаю, какое это на самом деле безумие.       Ведь если мы вырубим охрану, вырубим тех, кто внутри кабинета разработки, у компьютера, — рано или поздно они все равно очнутся. Правда всплывет.       Я смотрю на Эрика. Балаклава скрывает его лицо, и я не могу даже предположить, о чем он думает. Но заговорить не решаюсь. Я больше чем уверена, что назад дороги больше нет.       Удивляет, как Эрик, при его-то росте и весе, плавно и бесшумно двигается. Он лучше меня знает, куда идти. По правде, я рада, что роль провожатого не достается мне. Потому что, даже если бы я помнила, где находится этаж разработок, сейчас мне кажется, что у меня трясутся не только руки и ноги, у меня трясутся даже мозги от переживаний. Вместо извилин у меня — бесформенное желе, болтающееся внутри черепной коробки на каждом шагу. Туда-сюда, туда-сюда…       У одной из дверей Эрик останавливается. Все верно — здесь во время моего визита и была охрана: два щуплых эрудита с рациями.       Серые глаза смотрят в мои. Это не мамины два холодных куска бумаги, которые тебя задокументируют, как ресурс. В глазах Эрика читается две вещи: вопрос, готова ли я, и утверждение, что он сам готов.       Я вдыхаю. Потом выдыхаю. Снова вдыхаю и задерживаю воздух в груди.       Киваю. Раз уж сама придумала это дерьмо, и заставила Эрика на него подписаться.       Он просто открывает дверь, не пытаясь никого застать врасплох, но входит и осматривается быстро — не позволяя застать врасплох себя. Из-за его спины мне не видно, происходит ли вообще что-нибудь, но, судя по тому, что Эрик просто осматривается, не происходит ничего.       Все верно. Я захожу и обнаруживаю, что внутри никого нет.       Мы быстро переглядываемся, чтобы убедиться, что оба подумали о том же: пустой кабинет — это плохой знак.       Но оставляем это на потом, сперва компьютер. Я быстро подлетаю к нему, а Эрик остается у двери. Экран горит, пароль не требуется — такое ощущение, что кто-то просто вышел на пару минут. И он вернется.       Пока в голове крутится мысль о том, что, если этот кто-то заметил, что охраны нет, то все совсем плохо, я пытаюсь понять, что делал эрудит со списком фамилий кандидатов.       Случайные комбинации клавиш. Почти логичные комбинации клавиш. Двойные нажатия клавиш.       — Долго еще? — все-таки решает вслух спросить Эрик.       Я уверена, что он замечает, как мои пальцы дрожат над клавиатурой. Как моя спина сгибается под весом тревоги и осознанием ответственности. Потому что я из другого угла кабинета слышу, как громко он начинает дышать.       Но и с другого угла кабинета он не видит, что я делаю.       Поэтому я усилием воли заставляю себя найти решение. Какое-то несвязное движение ладонью, и на экране что-то меняется.       — Получилось, — шепчу я, глядя на двойные фамилии.       Напротив «Маркус Итон» моргает «[Джанин Мэттьюз]». Старая карга уже решила подтасовать результаты. Но я это исправлю.       И, когда я уже близка к тому, чтобы закончить, в кабинете вдруг становится неестественно тихо. Я оборачиваюсь, и вижу, как Эрик, замерев, прислушивается. Поворачивает голову, чтобы что-то сказать, и в этот момент — бац! — дверь резко открывается.       А на пороге стоит та сама старая карга.       Я успеваю увидеть, что с Джанин двое эрудитов. Нет, не тех, что охраняли кабинет. Что сама она почему-то босиком, хотя на ней ее привычный синий костюм. В четыре часа утра.       Успеваю увидеть, до того, как она шагает ко мне и рывком сдергивает балаклаву.       Резвая для старой карги.       А в следующую секунду я направляю ей в лицо баллончик с усыпляющим спреем.       Зрачки ее останавливаются на моих, прежде чем она, закатив глаза, оседает на пол. Не знаю, что будет завтра с ее коленями, но саму ее я еще успеваю подхватить, чтобы она не ударилась головой — не хватало еще убить случайно главу Эрудиции.       Совсем забываю про ее сопровождающих, а когда вспоминаю, вижу, что Эрик уже с ними разобрался. Похоже, тем же самым способом.       Мы просто молча смотрим друг на друга несколько мгновений, пытаясь успокоить дыхание. Словно ожидая еще чего-то. Если здесь появилось Джанин, значит кто-то ее сюда привел. Кто-то все-таки заметил, что что-то не так.       Не решаемся думать, что нам повезло, и никто больше не придет. Да и вообще — повезло ли?       Я смотрю на женщину в синем костюме в моих руках. Джанин видела мое лицо. Очнется — и что со мной будет тогда?       Эрик, по-прежнему молча, бросает свою добычу и, приблизившись к нам, дотрагивается до шеи Джанин. В его огромной ладони что-то есть. Шприц.       — Что это?       — Кое-что посильнее, чем усыпляющий спрей.       До меня доходит не сразу.       — Какое-то лекарство?       Эрик как-то неопределенно ведет плечами.       — Наркотик? Ты в своем уме? Завтра выборы!       Точнее, уже сегодня. Эрик шикает.       — Хочешь, чтобы она тебя вспомнила? — отстраняет меня от Джанин и подхватывает ее на руки. — Решила пригубить чего покрепче перед важным днем и увидела слишком яркий сон.       Я этого не одобряю, конечно, но сделать уже ничего не могу. Да и выбора, прямо скажем, у меня никакого нет.       — Мне нужно выгрузить ее где-то, где она могла бы принять на грудь, — просто говорит Эрик и тащит Джанин к выходу.       — Прямо сейчас? — Я не понимаю, что мне-то делать.       — Подождем до утра? — издевательски выплевывает он. Кивает на монитор. — Доделай и выходи. Не забудь надеть обратно.       Я подбираю балаклаву, а потом, едва успев спросить, прежде, чем он оставит меня одну, горячо шепчу:       — А с этими что делать?!       «Эти» — это эрудиты.       Эрик смотрит на меня, как на идиотку.       — Посади их на стулья. Думаешь, они бы на полу спать легли?       — Я? На стулья? Их?       Пожалуй, эрудиты — парни довольно хрупкие. Но чтобы я…       — Лиззи, не строй из себя неженку в белом костюме. — Эрик морщится. — И быстрее.       Когда Эрик выходит, перехватив поудобнее безвольное тело в синей одежде, я сперва решаю затащить эрудитских придурков на стулья, а потом, кое-как справившись и оперевшись на обмякшее плечо одного из них, возвращаюсь к компьютеру.       Еще несколько штрихов, и я отхожу от столов, последний раз прицениваясь к обстановке, которую планирую оставить. Выглядят парни неплохо, даже незаметно, что кто-то чем-то их ударил.       Остается последняя проблема — умники могут решить проверить все перед самими выборами.       Джанин говорила, что в ходе голосования редактировать будет ничего нельзя. А голосование начнется… — я сверяюсь с часами, — через четыре часа. Даже меньше — ровно в восемь. Думаю, за это время ребята едва успеют прийти в себя. Побоятся гнева лидерши за то, что уснули, и ни в чем не признаются.       Дальше — сложнее, мне в одиночку требуется подняться наверх и найти выход наружу. Была бы я бесстрашной, или хотя бы просто немного поумнее, я бы постаралась еще раз запомнить дорогу. Надеюсь, камеры еще контролируют.       Теперь, кажется, желание поскорее смыться ведет меня — я нахожу вестибюль, проскакиваю мимо бесстрашных на входе и быстрым шагом направляюсь за угол здания, где мы прятались перед началом миссии. Хоть немного перевести дух.       Не знаю, стоит ли мне дожидаться Эрика. Дело сделано, можно было бы просто его бросить, он наверняка справится сам. Но из головы не идет мысль о том, что он даже не взглянул на то, что я делала у компьютера.       Завтра он, наверное, об этом пожалеет.       Я пытаюсь отдышаться. Это сложно, если учесть, что дыхание сбивается скорее от страха, чем от быстрого движения. И за громкими выдохами я поздно различаю шаги.       Дергаюсь — и в эту же секунду из-за угла появляется Эрик. Стаскивает с меня балаклаву снова, так что наэлектризованные волосы тут же прилипают к щекам. Сует тряпки в карман.       — Пора валить.       — А остальные? — я оглядываюсь назад, отмечая, что солнце уже поднимается над горизонтом.       — Ушли. Чтобы не мельтешить там.       Он говорит слишком тихо, так что, чтобы не переспрашивать и не нервировать его и себя, я замолкаю до самого своего дома.       К нему мы подбираемся даже с большей осторожностью, чем к Эрудиции. Эрик ведет меня вперед, постоянно оглядываясь. Ни одна душа не должна заметить, что мы крадемся домой под утро.       Точнее, ко мне домой.       Когда Эрик закрывает за мной входную дверь и скидывает куртку, я спрашиваю самое обычное:       — Что ты делаешь?       Это, вроде бы, не так обидно, как «ты разве не должен свалить?» Он, как ни в чем не бывало, отцепляет от себя оружие, ножи, рацию, бросает их на комод возле окна. Квартира тут же наполняется чужеродным для нее запахом: металл, пот и власть.       — Если завтра Джанин все-таки спросит, где ты была и чем занималась, тебе нужно будет алиби. — Переводит взгляд на диван и мои вещи, лежащие на нем. — Славное платье. Но лучше убрать.       Я не двигаюсь с места.       — Ты ночевать тут собрался?       Эрик хмыкает, подходит и сам убирает костюм для выборов и подает мне в руки вместе с туфлями. Пока я тупо держу их, он начинает рыться на кухне и говорит:       — Если ты захочешь, я могу остаться и на следующую ночь. Потому что сейчас уже утро. — Расставляет тарелки. Ссыпает на них разные снеки — немного и неаккуратно. Плещет в один из двух стаканов холодный чай. И, ни к чему из этого не прикоснувшись, возвращается в комнату. — И лучше бы тебе вздремнуть хотя бы час, если не хочешь показаться всем с таким помятым личиком.       Я отмираю. В чем-то он прав. Но не могу все-таки сдержать себя и, пока нахожу удобное место для вещей и долго ищу, во что переодеться, язвлю:       — Так ты за меня боишься?       Оборачиваюсь и заставляю себя моргать, когда вижу, как Эрик скидывает с дивана белое покрывало, стоя перед ним в одних штанах.       — Я не боюсь. Я знаю, что мы влипли по самую задницу, — бурчит он, пока я с наверняка тупым выражением лица пялюсь на мышцы его спины, перекатывающимися при каждом движении. Мне кажется, я совсем недооценивала его физическую форму.       Меня не смущает тот факт, что в моей конуре есть только одна поверхность для сна. Точно не сейчас, когда все во мне натянуто от нервов и страха.       — Думаешь, я неправильно сделала?       Эрик оборачивается, лишая меня возможности еще понаблюдать за ямками на его пояснице.       — Две недели. Минимум информации. И девчонка, которая решила меня шантажировать. — По тону его голоса я не понимаю его чувства. Если он чувствует вообще что-нибудь. — Из всего того дерьма, что могло случиться, это не самое страшное.       Потом, обрушившись на диван, ныряет под одеяло, оставив мне тонкую полоску пространства. Отворачивается к стене и фыркает:       — Подумаешь, вырубила лидершу Эрудиции, которая еще и тебя спалила.       Я все же уверена, что, несмотря на усталость и нервное истощение, не смогу даже в полудрему впасть. Но все же нужно переодеться и скинуть с себя, считай, улики. Я тихо говорю, прежде чем скрыться в ванной с домашней одеждой в руках:       — По задницу — это не очень глубоко.