Справедливости ради

      Я пытаюсь хоть немного задремать, но в итоге просто лежу, пялясь в угол комнаты под потолком. Даже сердце особенно успокоить не получается. Эрик отвернулся к стене и тихо лежит, о том, что он вообще жив, говорит раздувающийся от дыхания бок, и жар, исходящий от его тела.       А я лежу на оставленном мне небольшом пространстве, так что половина спины просто висит в воздухе над полом. Я уже не думаю о том, чтобы уснуть. Мне бы просто перестать хотя бы чувствовать эту внутреннюю дрожь.       Переворачиваюсь на бок. Спиной к Эрику. Теперь смотрю на свои туфли. Белые с черной полоской. Одна туфля стоит, другая завалилась на бок — как вероятно поступлю и я, когда их надену.       Я лежу на краю дивана, будто на краю пропасти. И чуть не падаю ее, когда чувствую движение сзади, дыхание рядом с ухом и расслабленное, но по-прежнему насмешливое:       — Не спится, Лиззи?       Я вздрагиваю, и от кувырка вперед меня останавливает только горячая ладонь, резво обхватившая живот и по-хозяйски оставленная там. Теперь я пытаюсь дышать грудью — та еще хрень.       Беру себя в руки. Беру себя, мать его, в руки.       — Как я могу спать после того, что случилось? — бурчу я. Обычным, надеюсь, что обычным, голосом.       — Расслабься. — Эрик двигает ладонь всего на миллиметр, и теперь расслабиться я точно не могу. — Я, единственное, надеюсь, Кан готов к любому ходу развития событий.       — Это к какому? — Я пытаюсь обернуться, но приходится перевернуться на другой бок.       Эрик, подперев голову ладонью, просто смотрит на меня, как будто все так, как должно быть. Даже несмотря на то, что он почти упирается в мое лицо своим. Он молчит, не спеша отвечать на мой вопрос. Потом задумчиво протягивает:       — Если тебя, — хмыкает, — то есть, уже нас, вычислят — станет ли Кан тебя защищать?       — С чего бы ему меня защищать? — резко спрашиваю я.       Лицо Эрика тут же становится абсолютно статичным — даже легкие морщинки в уголках глаз замирают и медленно разглаживаются.       — Это была моя идея. И я осуществила бы ее, даже если бы он меня не поддерживал.       Он долго смотрит на меня, серьезно и почти сурово, а потом выдает:       — Ты либо действительно бесстрашная, либо просто чокнутая.       Не думая, бросаю:       — Я думала это примерно одно и то же.       Лежать рядом с ним вот так, близко, когда он как будто бы не видит в этой ситуации ничего необычного, странно. И странно неловко. Я оглядываюсь на часы.       — Семь доходит. Мне нужно собираться.       Эрик откидывается на спину и зевает.       — Помыться не забудь. Ты всегда потеешь, когда нервничаешь?       Мне остается только пожать плечами. Оправдываться за свою физиологию не собираюсь.       В душе у меня есть немного времени, чтобы обдумать его слова. Не насчет пота, конечно. Насчет Кана. Я нисколько не соврала, когда сказала, что поступила так, как считала нужным. Потому что, думаю, даже Кан до конца не понимает моей задумки.       Короткие волосы хороши тем, что они быстро сохнут. Так что я раскидываю их пальцами после душа, а после чистки зубов выбираю обернуться полотенцем.       Не потому, что хочу пощеголять полуголой и сбить спесь с лица Эрика. Нет. Просто потому, что надевать платье во влажной душевой и на влажное тело — сомнительная и неприятная история.       — О, — увидев меня, он снова перекатывается на бок и опирается на руку. — Белье не забыла надеть?       — Не забыла, — дразню его я и тут же возмущаюсь: — Ты сам-то не собираешься вставать?       Он только улыбается — вполне невинно, но по глазам я вижу, что он что-то задумал.       — Нет.       Я снова пожимаю плечами — они касаются кончиков мокрых волос. Неприятно. И касаются их снова, когда я вздрагиваю — в дверь стучат. Причем так сильно, что, кажется, звенят даже оконные стекла на кухне.       — Лисбет Ньют, немедленно откройте! — гулкий голос. Незнакомый и очень суровый. — Мы будем вынуждены взломать дверь.       Сердце подпрыгивает стуку в такт и начинает колотиться как безумное. Я оборачиваюсь на Эрика, но тот на удивление спокоен. Настолько, что мне даже начинает казаться, будто все это — глупая шутка.       До тех пор, пока не слышу голос Кана — спокойный, но все-таки строгий.       — Лисбет, открой дверь. Мы знаем, что ты внутри.       В носоглотке все слипается от сухости — так что даже вдохнуть тяжело. Я коротко откашливаюсь и уже делаю шаг в сторону прихожей, как по ней внезапно раздается громкий треск, эхом отражаясь от стен. Хрясь — и ручка двери прыгает вниз и снова наверх, а потом ударяется о стену, когда проход оказывается открытым.       Впереди я вижу рослого бесстрашного с непроницаемым лицом. Сразу за ним — аккуратную, но раскрасневшуюся Джанин и мою бледную мать. А рядом — Кан, который выглядит так, будто ожидал увидеть меня посреди прохода — босиком и в одном полотенце.       Немую сцену прерывает Эрик:       — Доброе утро.       И только теперь все присутствующие переводят взгляд с моих голых ляжек на него.       Джанин поджимает губы, упавшие от усталости в уголках губ. Мама прикрывает глаза. Кан, опершись на дверной проем, трет переносицу пальцами. Бесстрашный пытается скрыть усмешку.       Я пытаюсь взять себя в руки.       — Разве до выборов не час еще?       Чувствую, как кровь приливает к лицу — оно и к лучшему. Багровая и полуголая я, ехидно спокойный и полуголый Эрик в моей постели. И три политикана на моем пороге. Картина глупая, но наверняка занятная.       — Я же говорил, Джанин… — Кан произносит это в никуда. На меня он не смотрит. — Вряд ли у Лисбет было время…       — Объясните, что случилось? — подает голос Эрик. Он находится быстрее, чем я, и в его голосе — почти неподдельное недовольство и удивление.       Джанин явно прилагает большие усилия, чтобы заставить свои губы разомкнуться и спросить:       — Вы всю ночь здесь были?       Я лишь смотрю, как капли воды падают мне под ноги. Думаю, что Эрик просто скажет «да», но он еще искуснее, чем я предполагала. Он откидывает одеяло и медленно поднимается, демонстрируя всем присутствующим не только свой пресс, но и мышцы ног.       — А это запрещено? — с вызовом спрашивает он.       Повисает напряженное молчание.       — У Джанин есть подозрение, что кто-то проник в штаб Эрудиции ночью, — сухо объясняет Кан.       — Что-то произошло? — я поправляю полотенце. Оно уже остыло и неприятно холодит кожу. — С системой все нормально?       — Мои подчиненные сообщили, что систему пытались взломать, — выговаривает Мэттьюз, не отрываясь глядя мне в глаза.       — У вас что, нет охраны? — снова возмущается Эрик так, что мне хочется фыркнуть от смеха.       — Все ведь в порядке? — я включаюсь в игру и мотаю головой, разбрызгивая капли. — Нам ведь ничего не придется переносить?       Только сейчас решаюсь взглянуть на мать — но она смотрит на Эрика так ошарашенно, будто видит его впервые. Будто только теперь видит, кто на моей стороне. В ее глазах он — цепной пес, способный в долю секунды показать клыки.       И, дьявол, как же это приятно.       — Джанин подозревает, что это сделала ты, Лисбет, — снова вставляет Кан. И снова на меня не смотрит.              Вот сейчас мне нужно играть как в последний раз. Как перед казнью. А меня, возможно, действительно казнят, если я не отыграю максимально правдоподобно.       — Я? — выдерживаю тяжелый взгляд Джанин. — Почему я?       Все молчат. Джанин молчит. Она сжимает зубы так, что кончики ее белых волос подрагивают у подбородка от напряжения.       — Ты не можешь подозревать Лиззи только потому, что у нее отношения со мной, — хмыкает Эрик и оборачивается в поисках своей одежды. — Я понимаю, что ты не разделяешь наших взглядов, но это уже перебор.       Джанин молчит. Она не решается сказать, что меня видела. Потому что Эрик накачал ее какой-то дрянью. А я стою и, считай, на голубом глазу утверждаю, что веселилась с ним этой ночью.       А чем не веселье было?       Когда молчание затягивается, я спрашиваю:       — Не против, если я оденусь, и мы встретимся на церемонии?       Джанин, не подарив мне даже кивка, разворачивается, как робот, и выходит вон из квартиры. Мама так же молча двигается за ней. Когда Кан остается последним, я все тем же невинным тоном говорю:       — Надеюсь, починку двери мне оплатят.       И он только теперь поднимает на меня черные глаза. Задерживает их на секунду и тоже поворачивается ко мне спиной.       Мы снова остаемся одни. Становится тихо. В квартире, в голове, во мне.       Только слышно, как гулко колотится сердце. Которое колотилось все эти показавшиеся ему вечностью минуты.       Кажется, я выдыхаю только сейчас.       Меня знобит — полотенце липнет к телу тяжелой мокрой тряпкой. И я бросаюсь в ванную, чтобы сменить его.       Едва я выхожу из ванной, Эрик швыряет мне платье и даже не смотрит в мою сторону, когда я натягиваю его прямо при нем.       — Теперь можно и поторопиться, — бросает он, став уже непривычно серьезным.       — Я не могу взять пистолет, — говорю я, намекая на платье. — И нож тоже.       Эрик оборачивается и оглядывает меня, будто только сейчас поняв, во что мне пришлось одеться.       — Охраны сегодня будет полная площадь, — немного подумав, отзывается он. Делает большой глоток воды из стакана на кухне. — Не думаю, что мне позволят ехать с тобой. Встретимся на выборах.       Я успеваю только проводить его взглядом до двери и выдавить:       — Ага.       Все дальнейшее напоминает какое-то безумие.       На улице жара, такая, что ступни в туфлях увлажняются с первыми же шагами к машине. Голые ноги прилипают к кожаному сидению салона. Платье скрипит, неприятно натягиваясь на бедрах.       Хочется воды, воздуха и одежду посвободнее.       Водитель привозит меня к Искренности, где собирается целый кортеж машин — кандидаты и охрана — и мы движемся к центру. Автомобили прорезают толпу по заранее огороженной дороге. Прямо посреди площади находится сцена, а по бокам, на стенах здания — два огромных экрана, которые уже транслируют наше прибытие.       Я вижу Макса, подставившего лицо солнцу, и Джанин, с потемневшей кожей под глазами и опущенными уголками губ.       Борясь с болью на коже под задниками туфель, я выхожу из машины и сразу иду к Кану. Он не то чтобы весел, но… неестественно бодр.       Мама выглядит никак. Кажется, она поняла, что больше не занимает никакое место в этих выборах. Ей воспользовалась Джанин, ей воспользовался Кан. Могла бы воспользоваться и я, но она даже эту возможность упустила.       Какая-то часть меня, где-то глубоко внутри, радуется, что мама участвует в гонке лишь номинально, и ей не грозит ничего опасного. Другая — злорадствует.       Пока ведущий объясняет правила голосования, Кан интересуется у Джанин, точно ли все проверили и все в порядке. На что та кивает — недостаточно сдержанно и даже немного нервно.       Точно проверили не все.       Внизу у сцены собрались самые активные горожане. Некоторые бесстрашные влезли на пути, где ходят поезда. Отреченные скучились поодаль.       Голосование длится около получаса. В Искренности мы учили, что раньше голосования длились целый день, потому что сообщества у людей были куда больше. Нашему городу, окруженному Стеной, столько времени не нужно.       Когда у меня уже начинает побаливать поясница от статичного нахождения на месте, ведущий призывает к тишине. Сейчас будет зачитывать имена.       Все кандидаты оглядывают друг друга, будто мы видим друг друга последний раз. Надеюсь, все-таки, что это не так.       — Маркус Итон!       Толпа аплодирует. Аплодирует Отречение. Дружелюбие и Бесстрашие. Немного Искренность — не особенно искренне.       — Эндрю Прайор!       Аплодирует Отречение. И Бесстрашие.       — Джек Кан!       Искренность взрывается возгласами. Немного оживает Эрудиция.       — Джоанна Рейес!       Дружелюбие веселится, но все остальные фракции замолкают.       Остался один игрок и две фракции.       — Больше всего голосов у последнего кандидата, — объявляет ведущий. — Этот человек имеет все шансы стать новой главой Совета.       Я замерев смотрю на экран. Платье сдавливает мое тело. Легкие не раскрываются. Колени прилипают друг к другу. И я делаю громкий, глубокий вдох, лишь когда слышу: «Лисбет Ньют!»       Площадь замирает вместе со мной. Все смотрят на ведущего. Он смотрит на толпу. Они будто ищут ответов друг у друга.       Я отступаю назад, заметив перед собой лицо Джанин, искореженное злобой. Едва не падаю — меня придерживает Кан.       Люди кричат, но я ничего не слышу, кроме гула крови в ушах.       Выстрелы.       Мы с Каном оба валимся на горячий асфальт. Оба наших белых костюма теперь серые от грязи и пыли.       Он закрывает меня собой, пока не прекращается очередная череда пуль. Потом подскакивает и тянет наверх.       Я пытаюсь поспеть за ним и одновременно скинуть прилипшие к ногам туфли. Запинаюсь, так что он хватает меня обеими руками и тащит к машинам. Потом резко останавливается.       Топот бесстрашных заставляет меня испугаться. А затем испугаться еще больше, когда я понимаю, что стреляли не они. Не первыми.       — К нашим, — гаркает Эрик, и указывает на грузовики Бесстрашия.       Кан толкает меня к ним.       — Кто стреляет? — выкрикивает он в сторону Эрика.       Тот приближается, но держится на расстоянии, постоянно оборачиваясь и готовясь вскинуть винтовку.       — Точно не наши.       Глаза Кана округляются. От ужаса.       — У кого еще, нахрен, может быть оружие? — выплевываю я.       Эрик огрызается:       — Не знаю, может быть, у малышки Лиззи? — сплевывает на землю. — Лезьте в машину.       Кан подталкивает меня вперед. Босые ноги касаются раскаленного металла ступеньки, и я взвизгиваю, но не отскакиваю, стараясь забраться прыжком.       Я уже на сидении, но Кан буквально заталкивает меня глубже в салон. Потом хватает за плечи, приказывая то ли пригнуться, то ли приблизиться. Горячо шепчет:       — Сколько раз ты вписала свое имя?       Я облизываю губы, не спеша с ответом. Не потому, что я не хочу отвечать, а потому что не могу отдышаться. Легкие обдает огнем на каждый вдох, и я трачу его, чтобы ответить:       — Три.