Справедливости ради

      — Спишь еще?       Рут плюхается на край моей — теперь моей — кровати. Я не открываю глаза. Узнаю ее по голосу.       — У нас завтрак по расписанию, так что лучше бы тебе встать.       Я отворачиваюсь, натягивая на плечо одеяло. Тонкое, но теплое. Из какой-то технологичной ткани — наверняка подарок от эрудитов.       — Я не хочу есть.       Рут вздыхает. Сейчас начнутся уговоры, аргументы… и прочая чушь.       — Эрик велел привести тебя после восьми.       Эрик. Велел.       Я все-таки поворачиваюсь обратно на спину, скидывая одеяло. На Рут не смотрю — пялюсь в потолок. А она присвистывает.       — Хорошо, что глаза открываются.       Я чувствую, как они опухли от вчерашних слез. Веки саднит от того, как я их растирала руками.       Рут порывается встать.       — Поднимайся, а я принесу лед.       — Почему вы с Эриком расстались?       Она снова опускается на край кровати. Я не смотрю на нее, но уверена, что она смотрит на меня. Вздыхает. Говорит без издевки:       — Слишком любит командовать. Я такое не люблю. — Теперь я перевожу на нее взгляд, а она отворачивается. — Как командира стерпеть можно, но…       Когда она замолкает, я тихо говорю:       — Мне кажется, у него нет сердца.       Слишком обидно за вчерашнее. Нет. Скорее, больно.       Рут оборачивается, хмыкает и продолжает, будто не слышала моих слов:       — Он пытался задавить меня тем же, чем давил на работе — авторитетом, положением… силой.       Я молчу. Вроде как даже сочувственно. И Рут молчит несколько секунд. Потом внезапно улыбается и хлопает меня по ноге, скрытой одеялом.       — Но ты надерешь ему зад, я уверена. — Подскакивает. — Вот станешь главой Совета и… — проводит по шее большим пальцем. — Ладно, я за льдом.       Когда она уходит, у меня остается еще пять-десять минут подумать о чем-то, снова пялясь в потолок.       Авторитет, сила, положение. Все это у меня скоро будет. Давить Эрика мне совсем не хочется.       Но иначе — не выжить.       За последние пару месяцев я слишком часто вспоминала Церемонию выбора. Что если я выбрала бы по-другому? Было бы теперь все иначе?       Рут все-таки уговаривает меня пойти на завтрак, перед этим сунув мои ноги в новые штаны и ботинки бесстрашных.       — Смирись, Лиззи, — усмехается она, глядя, как я пытаюсь пригладить челку. — Ты здесь надолго.       Мне бы не помешало сходить в душ, но я выбрала подольше поваляться в кровати.       — Кан уехал?       — Угу. Эрик отправил с ним охрану.       Я разглядываю еду на подносе. Кусок мяса, булка из какого-то серого хлеба, чай. Один несчастный лист салата, и больше никаких овощей. Рут, видя мое замешательство, бросает свой мне в поднос.       — Теперь все фракции будут охранять? — спрашиваю я.       — У него спроси.       Я замечаю, что лицо ее тухнет перед тем, как она кивает мне за спину. Догадываюсь, что подходит Эрик, но не оборачиваюсь, чтобы это проверить.       — Поднимайся, — произносит он. Сухо и резко.       Я не хочу есть, но силой запихиваю в себя кусок мяса. Не торопливо, а скорее, безразлично. Запиваю чаем. Это, оказывается, некрепкий кофе. Негромко, но твердо, отзываюсь:       — Ты не мой командир, помнишь?       Я не знаю, какое у Эрика сейчас лицо, но по скрипу ботинок различаю, как он снова переминается с ноги на ногу.       — Не время для игр, Лиззи.       Рут мусолит вилку во рту, подняв на него глаза. И все же она не решается ничего ему сказать. Меня это почему-то бесит. И я напоминаю ему:       — Лисбет.       Теперь оборачиваюсь. Эрик зол. Или сконфужен. Или зол, потому что сконфужен.       — Город в панике, лидеры в раздрае, — тихо цедит он. — Пока ты, Лисбет, находишь время чесать языком после того, как устроила все это.       Я бросаю вилку. Встаю.       — Так я сделала что-то не так? — Я стараюсь не повышать голоса, но столовая затихает, так что меня все равно все слышат.       Эрик не отвечает. Не оправдывается, не успокаивает. Он просто хватает меня за предплечье и вытаскивает из-за стола. Так, что я ударяюсь о скамью коленом, а потом лодыжкой, пытаясь через нее перепрыгнуть.       Я молчу, когда Эрик тащит меня к выходу, но не затравленно, а недовольно.       Заводит в какой-то кабинет, где нет ничего кроме пары столов и стульев. Похоже на комнату для допросов или чего-то такого. Пододвигает один стул, усаживает меня на него, как ребенка, а сам наклоняется, опершись ладонями на свои колени.       — Ты, наверное, думаешь, что победила, Лиззи.       Он говорит это с улыбкой, но я вижу в его глазах сталь.       — Что раз Джанин побеждена, тебе ничего не угрожает, кроме маленькой, как ты думаешь, армии бунтовщиков, — продолжает он, не позволив мне говорить. Хотя я и не пыталась ничего говорить. — Джоанна может хлопать в ладоши, но Маркусу твоя кандидатура как главы Совета тоже не импонирует.       Я смотрю на него исподлобья, показывая, что на его улыбку не купилась ни капли.       — Как бы мне ни хотелось ей стать, — тихо говорю я, прочистив горло, — все же должны пройти выборы и на это место.       Эрик наигранно смеется и качает головой.       — Ты же не дурочка, Лиззи. Никто не подставит себя под пули. Сначала они найдут, кто этот хренов командир, кто собрал этот отряд самодеятелей. А потом и тебя уберут.       «Ты будешь в их числе?» — тут же хочу спросить я. —«Ты — будешь в их числе?»       Легкий прищур — Эрик видит это желание. И это бесит. Я хочу отвернуться, но не могу.       Он говорит:       — Ты будешь здесь, пока мы не разберемся с тем, кто это, и откуда у них оружие.       Выпрямляется, давая понять, что разговор окончен. Но я не собираюсь оставлять последнее слово за ним. Поднимаюсь.       — Я не собираюсь торчать тут, как комнатное растение. — Вижу, как Эрик вскидывает брови. Издевательски удивленно. — И не буду.       — А что же ты будешь делать, Лиззи? — мягкий голос, почти шепот, выводит меня из себя.       Я говорю, таким тяжелым, ровным голосом, которого не ожидала сама от себя:       — Ты устроишь встречу с остальными лидерами. Но для начала я должна обсудить все с Джеком.       Эрик отворачивается, делая вид, что даже не услышал моих слов.       Бесит. Как же бесит.       Рука поднимается против воли и тянется вперед, к его горлу. Сжимается на воротнике его куртки, будто судорога сводит пальцы. Тяну руку себе, а Эрика — на себя.       Надоело.       — И ты будешь называть меня Лисбет.       Кажется, он не дышит пару секунд. Так же как и я. Так что в кабинете повисает тишина, не успокаивающая, а звонкая, трескучая, наэлектризованная, как перед разрядом молнии. Когда Эрик начинает говорить, вибрации его голоса отдают прямо в мою ладонь.       — Я предупреждал тебя, что ты доиграешься. Лисбет.       В пепельных глазах шторм. Эрик не смотрит на мою руку, сжимающую его воротник, но по одному его взгляду я понимаю — он хочет, чтобы я его отпустила.       Приказывает.       А я лишь тяну его к себе еще.       — А то что?       Он не может меня убить. Это максимально тупой политически ход. Не знаю даже, откуда в моем голосе появляется столько стали:       — Я не собираюсь делать из себя игрушку.       Его взгляд будто бы смягчается. Но я не расслабляюсь — Эрик хитер, это я уже успела понять за время нашего недолгого знакомства.       — Я защищаю тебя не для того, чтобы ты считала меня своей собачонкой, — говорит он.       «А для чего?» — я хочу это спросить. И снова не спрашиваю.       — И не для того, чтобы ты все испортила, — добавляет он. Когда я не отвечаю, все-таки опускает глаза вниз. И резко перехватывает мое запястье. — Ты становишься слишком бесстрашной.       Сжав кулак, пытаюсь одернуть руку. Не дает.       — Я не бесстрашная, — напоминаю я.       Эрик сдавливает мою руку. Пытаюсь не показывать, что мне больно. Но мне больно. Теперь он приближает меня к себе. Дышит прямо в лицо.       Так близко.       Я пытаюсь удержать равновесие и не упереться в его грудь свободной рукой. Не хочу показывать, что могу его коснуться. Что хочу его коснуться. Смотрю ровно перед собой, но стараюсь смотреть сквозь его лицо.       Не хочу снова подчиняться. Не хочу снова оказаться слабой в его глазах.       — Кажется, я мысли твои слышу, Лисбет.       Я снова задерживаю дыхание. Он говорит это так просто, издевательски протягивая мое имя, будто знает все уже давно, а теперь раскрывает карты. Но мне никак нельзя поддаваться на эту провокацию. Так что я собираюсь ответить тем же. Хмыкаю. Возможно, немного истерично.       — Я твои тоже.       Задираю подбородок, показательно смело заглядывая в его глаза.       В ответ на это Эрик склоняет голову в бок и с легкой, снисходительной усмешкой отпускает меня, почти оттолкнув.       — Ты меня не интересуешь, Лисбет.       Открывает рот, будто хочет что-то добавить.       — Не продолжай, — делаю шаг в сторону двери и нарочито небрежно взмахиваю рукой. — Я и так знаю, что лгать тебе не запрещено.       Оборачиваюсь на него перед тем, как выйти. Эрик, глядя на меня, продолжает ухмыляться, но угол его рта стремится вниз.       Я — не хочу быть марионеткой. Он — не хочет быть солдатиком. И все это совершенно не вяжется с тем, что я чувствую между нами.       Решаю сменить тон. Выговариваю спокойно и тихо:       — И все-таки, сделай, что я прошу. Совету нужно собраться и понять, что делать дальше.       Эрик не отвечает. Он стоит на месте, и я воспринимаю это как разрешение уйти. Да и сказать мне больше нечего. И, когда я берусь за руку двери, слышу только сдавленно:       — Да черт бы тебя…       А Эрик хватает меня за руку.       Оттаскивает меня обратно вглубь кабинета с такой силой, что я едва не путаюсь в ногах. Тут же напрягаюсь, пытаясь занять хоть какую-то стойку — по его виду я понимаю, что он теперь злится настолько, что готов применить силу.       Но делает он совсем не то, чего я ожидаю.       Одним шагом он оказывается рядом. Его пальцы путаются в моих волосах. Больно. Эрик наклоняется, не целует — сминает мои губы своими. От его тела исходит жар, но губы у него прохладные, как если бы полминуты назад он выпил ледяной воды.       Оттолкнуть?       Я поднимаю ладони, зажатые между нашими телами, растягивая это мгновение и так и не решив, должна ли я его оттолкнуть. А он обхватывает мою спину и держит меня так уверенно. Так что мне хочется лишь прижаться ближе.       Он делал это миллион раз. С другими девушками. С Рут.       Может, я смогла врать другим, но себе не могу. Это не любовь. И у меня не может быть любви. Не сейчас. Не здесь.       Я напрягаю руки. Ладони упираются в плотную, шершавую ткань куртки.       — Нет.       Я отстраняюсь, выдохнув это слово в лицо Эрика. Он тут же сгребает оба моих запястья в свою ладонь.       — Минуту назад ты была смелее, — вроде бы спокойное, но я чувствую, что он издевается.       Я не знаю, что ответить, но в итоге этого и не требуется — дверь в кабинет распахивается без стука, и на пороге застывает Рут. Ее лицо бледнее обычного, а глаза — будто выцветшие, почти серые.       — Макс тебя ищет, — цепляется взглядом за Эрика и не сводит с него глаз. — Это серьезно.       И только когда он, отпустив меня, выходит в коридор, Рут обращается ко мне.       — Тебе тоже лучше пойти.       Эрик ничего не говорит, когда я догоняю его в коридоре. Лишь чуть склоняет голову, посмотреть, не Рут ли за ним увязалась. Мы ничего не говорим. То, что было за дверью кабинета, там и осталось.       Мы спускаемся на этаж ниже. Здесь прохладнее, потому что ниже под землей. Я здесь уже была — Рут привела меня сюда, перед тем, как мы с Эриком сорвали голосование.       Заходим в тот же кабинет. Макс отрывает глаза от экрана, крутанувшись на стуле, и открывает нам вид на то, на что он смотрел.       — Что… — мой рот застывает, приоткрытый, так и не закончив вопрос.       У Эрика профессиональной выдержки больше — он подходит к Максу, не выражая пока никаких эмоций.       На экране пожар. Сожженые в беспорядках дома Искренности. Череда сараев, в одном из которых бывал папа.       — Там может быть мой отец! — вскрикиваю я, подлетая к экрану.       Они не успели выставить охрану. Не успели предотвратить все это. Перевожу взгляд на Макса, но он лишь качает головой.       — Вряд ли, Лисбет. — Трет приплюсную переносицу, а после говорит, уставившись куда-то в угол. — Твоя мать покинула Искренность и примкнула к Джанин. Думаю, она взяла его с собой.       Пока я слушаю свое дыхание, ставшее слишком громким, Макс добавляет:       — Так же как и ту твою подругу.       Я снова перевожу взгляд на экран. Огонь. В нем черными силуэтами различаются бесстрашные. И искренние, покидающие свои дома. А у меня дома больше нет.       Ни дома. Ни близких.       — Мне нужен Кан, — губы дрожат, и я кое-как выговариваю эти слова. — Где он?       — Мы уже послали за ним, — Макс, кажется, намеренно делает спокойный тон. — Недалеко от нашего штаба есть школа, мы разместим искренних там.       — А Джек? — голос снова срывается на тон выше.       — Думаю, ему лучше остаться со своими людьми, Лисбет. Но в ближайшее время его приведут сюда.       Я облизываю губы, приказывая себе успокоиться.       — А где Мэтт? — мой голос снова падает до уровня обычного.       — В камере, — небрежно вставляет Эрик. Когда я перевожу на него взгляд, он складывает руки на груди. — И просидит там, пока все не кончится.       Может быть, он ожидал, что я попрошу его выпустить или захочу с ним поговорить, но я спрашиваю:       — Что вы от него узнали?       Макс и Эрик быстро переглядываются. И тон Макса становится почти деловым.       — Джанин давно планировала захватить власть и стать главой Совета. Она, конечно, не ожидала, что вообще не окажется в Совете, — Макс хмыкает. — Но все равно подготовилась. Внешне презирала отреченных за помощь бесфракционникам, а сама вооружала самых здоровых и работоспособных.       — Где она брала оружие?       Макс морщится.       — Последние два года мы обновляли арсенал. Эрудиты нам его разрабатывали.       Ясно. Я опускаюсь на стул.       — И все-таки мне не понятно, почему мама и Мэтт оказались на ее стороне, — тихо говорю я. — И особенно папа.       — Ее отец был бесстрашным, — напоминает Максу Эрик. — Не особенно заметный мужик.       — О. — Макс елозит на стуле. Ему явно неловко.       А я даже опустошения не чувствую. Могу предположить, это из-за того, что я пока не до конца осознаю произошедшее. Или потому что сейчас есть проблемы поважнее.       — Что теперь будет? — спрашиваю я, поднимая голову.       Смотрю в черные глаза Макса, а они смотрят в мои. И он говорит:       — Война.