Lovely Beast

***

      Неделя. Семь дней. 168 часов. Примерно 10 000 минут чистой необузданной похоти.         Именно столько времени прошло с тех пор, как они вернулись из поездки по случаю годовщины, и Ганнибал тут же упаковал свой маленький дьявольский чемоданчик и улетел на какую-то вычурную конференцию — то ли в Вену, то ли в Женеву, или куда там собиралась вся снобистская публика Балтимора, чтобы обсудить искусство тонкой мясной промышленности под видом нейробиологии.       Уилл прекрасно понимал, что это значит.       Это вовсе не профессиональный долг.       Это была тактика.       Ганнибал время от времени любил уезжать — не потому что ему нужно было личное пространство, упаси боже, — а потому что верил, что Уиллу нужно иногда по нему скучать. И он делал это регулярно: исчезал на три–пять дней, изредка подавая признаки жизни — ровно настолько, чтобы Уилл изнывал, — а потом довольный возвращался с широко раскрытыми руками, мягкими губами и глазами, полными осознанного греха.       Но на этот раз Уилл решил наказать его.       Он лежал на кровати — всё ещё немного помятый после возвращения — в одном лишь шелковистом халате Ганнибала.       Один.       Возбуждённый.       Одинокий.       Ужасное сочетание.       Поэтому он схватил телефон, сел и начал расчетливую атаку.       Началось всё невинно — с аккуратного фото в зеркале.       Потом чуть смелее: лежа на кровати, с намёком на соблазн.       Следом был галстук, повязанный на его члене.       Да.       Уилл Грэм, движимый чистейшим чувством мести, обмотал один из дорогих галстуков Ганнибала от Hermès вокруг своего члена бантом и сделал фотографию с подписью:       «Проблема. Приди и разберись».       Затем пошли позы: на одной фотографии он лежал на кровати, как римская статуя; на другой уже был на полу, с поднятыми ногами и одним надетым носком; на третьей фотографии просто была его задница в отражении медного сотейника на кухне.       Всего получилось двадцать фото. Он отправил их все. Все до единой. Одну за другой — великолепным, ослепительным залпом.       Пять минут спустя Ганнибал наконец ответил:       «Очень щедро с твоей стороны, спасибо, любовь моя. Ты, как всегда, прелесть».         Уилл моргнул.         "Прелесть?"         Он снова перечитал сообщение. Абсолютное спокойствие. Спокойствие. Уравновешенность.       Уилл почти слышал, как Ганнибал произносит эти слова, потягивая старинное французское вино и заправляя волосы за ухо.         Ответил мгновенно:       "Нет".       Одно слово. Протест. Предупреждение.         Через несколько секунд появилось голосовое сообщение. Голос Ганнибала — низкий, тягучий:       «Ты восхитителен. Ты меня так возбуждаешь».       Уилл заскулил и упал обратно на кровать, прижимая телефон к груди, словно реликвию.       — Чёрт тебя побери, — прошептал он в потолок дрожащим голосом. — Чёрт тебя и твой голос, сексуальный ублюдок.       В ответ он отправил голосовое — жалобную, прерывистую, почти жалкую цепочку звуков, которую можно было перевести только как:       «Почему ты оставил меня?»       Это звучало, как стон умирающей викторианской героини.       Пытаясь сохранить хоть каплю достоинства, он поднялся, сел за стол и даже немного поработал. Он прочитал статью, исправил файл, написал пару писем и даже ответил на голосовое сообщение. Самый настоящий взрослый человек.       А потом тут же нарисовал с десяток комиксов с человечками-палочками, изображающими его и Ганнибала в совершенно непристойных позах. На одном рисунке его держали в воздухе, как коробку с пиццей, в другом варианте Ганнибал по неизвестным причинам был кентавром.       Все рисунки были подписаны чем-то вроде:       «Я — уничтожен» и «Ганнибал творит военные преступления с моим телом».         Позже он стоял в ванной, глядя на лосьон для тела Ганнибала.       Этот насыщенный, густой, дорогой парфюм с ароматом кедра, розы и мускуса, который держался на коже лучшим воспоминанием.         Уилл выдавил немного средства себе на ладони.       Потом ещё немного.       А потом слишком много.       В итоге он намазал им всё: руки, ноги, грудь — всё тело, пока полностью не промариновался.       Он стоял перед зеркалом — блестящий, благоухающий, только что увлажнённый.        — Вот, — прошептал он своему отражению. — Теперь все.       И тут, по велению богов хаоса, Запеканка вскочил на раковину и со всего размаху ударил его по лицу.         — ОЙ.        Кот уставился на него, прижав уши и подергивая хвостом.       Уилл прищурился.       — Не смей меня осуждать. Он оставил меня здесь.       Запеканка зашипел и ушел, как разочарованный родитель.       В конце концов, измученный, возбужденный и эмоционально выжатый, Уилл наконец уснул запутавшись в одеяла, а телефон продолжал проигрывать голосовые сообщения Ганнибала, звучавшие как аудио-порно.         Ему приснился сон.         Яркий, до неприличия откровенный и насквозь пропитанный страстью.       Там был замок. Там были верёвки.       Там была целая ванна лосьона для тела.       И, разумеется, был Ганнибал — в короне и с улыбкой на лице — творивший невообразимые, почти акробатические вещи.       И вдруг... Уилл оказался беременным.       Во сне он посмотрел вниз и увидел, что у него округлился живот. Он закричал.       Затем он посмотрел между ног и увидел, как из него появляется что-то светящееся. Младенец. Одетый в льняную ткань и со скулами, как у Ганнибала. Он подмигнул ему. Уилл проснулся, хватая ртом воздух. Задыхаясь. В поту. Всё ещё каким-то образом возбуждённый.       — Какого хрена, — прошептал он в подушку.       Запеканка снова шлёпнул его лапой — для пущей важности и надёжности.       Уилл проснулся от нежных поцелуев в шею, потом в плечо и в уголок челюсти, где кожа была особенно чувствительной. Он моргнул, приходя в себя; зрачки были лениво расширены от сна, дыхание тёплое и ровное.       — Ты дома... — пробормотал он хриплым от сна, тоски и тишины голосом. Ресницы дрогнули, и на губах появилась улыбка — редкая, тёплая, беззащитная, та, что доставалась только Ганнибалу.         Он едва приоткрыл глаза, а руки уже сами потянулись, обвивая шею Ганнибала — по мышечной памяти.         Ганнибал ухмыльнулся ему в кожу и легко скользнул на простыни рядом с ним, прижимая к своей груди.       — Да, — прошептал он, касаясь его губ. — Здравствуй, душа моя.       Этот голос... Он прошёл по позвоночнику Уилла, как дрожь из другой жизни.       Они поцеловались. Сначала осторожно словно заново узнавая друг друга, потом сделали короткую паузу, чтобы перевести дух. Пальцы Уилла скользнули в волосы Ганнибала, крепко прижав его к себе лёгким, отчаянным рывком.       — Никогда больше не уходи от меня, — прошептал он Ганнибалу.       Ганнибал улыбнулся.       — Не уйду даже за продуктами.       Уилл тихо застонал, прикусил губу и снова поцеловал его — на этот раз с большей силой, сдержанной страстью и глубиной. Они слегка сместились — и Уилл оказался сверху, оседлав его бёдра так уверенно, будто именно там всегда и было его законное место.       Языки спутались, поцелуй стал глубже — дыхание сбилось, а движения были неуверенными от переполнявших их чувств.       Уилл прикусил нижнюю губу Ганнибала и оттянул её, отстраняясь, чтобы посмотреть на него — раскрасневшегося, растерянного: само воплощение искушения.         — На вкус ты как роскошь и грех, — выдохнул Уилл, двигаясь ближе.       — А ты — как отчаяние и жажда, — ответил Ганнибал, скользя губами по его ключице.       Их движения были слаженными, как у синхронистов — отточенными, первобытными и в то же время поэтичными.       Они предавались любви невероятно долго — с короткими перерывами на воду, перекус и двухминутный сон, во время которого Уилл просто лежал лицом вниз на груди Ганнибала и стонал от полного духовного поражения. Они сменили не одно место — кровать, стена, даже чертов ковер, где Запеканку в конце концов стошнило от ярости и ревности. К четвёртому раунду Уилл был уверен, что достиг какого-то астрального уровня — где существуют лишь дыхание, прикосновения и отголоски звуков секса.         Когда Уилл лежал лицом вниз, окончательно обессиленный, Ганнибал подошёл к столу. Там он заметил рисунки с человечками-палочками.       Он поднял рисунки и стал рассматривать перебирая один за другим, с видом оценщика произведений искусства.         — Великолепно, — восхищенно произнес он. — Поистине великолепно. У тебя настоящий талант к искусству обнажённой натуры, дорогой.       Уилл застонал в подушку.       — Отставь их... Нет. Перестань. Это было личное.       — Вижу, здесь ты запечатлел меня в момент атаки, — заметил Ганнибал, поднимая рисунок, где человечек подбрасывал Уилла в воздух, как тесто для пиццы.       — А вот этот, пожалуй, мой любимый, — продолжил он. — «Я, измученный в воздухе». Очень современно. Брутализм с оттенком романтики.         Уилл попытался выхватить рисунки, но Ганнибал ловко увернулся, подняв их повыше.       — Думаю, нам стоит поместить их в рамку.         — Я рисовал их, чтобы справиться с разлукой! — крикнул Уилл и запустил в него подушкой. — ТЫ МЕНЯ БРОСИЛ!       Ганнибал лишь фыркнул и вернулся к кровати, бросив рисунки рядом с собой.       — Я поставлю их рядом с нашими свадебными фотографиями.       — Я с тобой разведусь.       — Попробуй, — усмехнулся Ганнибал, снова наваливаясь на него. — Ты мой. Навсегда.       Уилл дрожащим голосом выдохнул:       — Я так по тебе скучал.       — Знаю.         Они снова медленно поцеловались. Нежно. С близостью душ, когда-то разделенных океанами, и теперь отказывающихся когда-либо снова очутится на расстоянии больше десяти сантиметров друг от друга.         Запеканка, проходя по их ногам, лениво шлёпнул обоих лапой.