Курс реабилитации

      В этот момент Чуя, уже не выдерживая нарастающего раздражения, начал распаляться. Его щеки слегка покраснели, а кулаки непроизвольно сжались — он всегда был вспыльчивым, особенно когда дело касалось его личного пространства.       — А тебя это ебать не должно, — бросил он резко, сложив руки на груди в защитной позе, как будто это могло скрыть его обиду. Чуя двинулся в сторону выхода, его шаги были быстрыми и решительными, словно он пытался сбежать от этого разговора, который задел его за живое. Ему было абсолютно плевать, что водитель ещё не приехал — пусть ждёт, если хочет. Зато появился отличный повод прогуляться до своего дома пешком, подышать свежим воздухом и остыть.       Вспомнив кое-что важное, Чуя вдруг остановился на полпути, развернувшись к Дазаю с таким видом, будто только что пришла в голову гениальная идея. Его глаза, обычно холодные и расчётливые, на миг блеснули интересом.       — У вас же есть гаражи? — спросил он, кивая на дверь. — Я могу перевезти туда свой мотоцикл? Не хочу оставлять его на улице — вдруг кто-то решит поиграть в угонщиков.       Дазай замер, уставившись на Чую с выражением, которое можно было бы назвать шоком, если бы не его вечная маска спокойствия. Он знал, что Чуя состоит в какой-то опасной группировке, но подробностей никто не знал. Однако увидеть, что этот "гномик" может позволить себе мотоцикл — это было за гранью понимания. Дазай всегда считал Чую бедным сиротой, который едва сводит концы с концами, судя по его квартире, а тут вдруг такой поворот.       «Чёрт, может, в этой его банде платили золотом?» — пронеслось в голове у Дазая, но он быстро отогнал эту мысль, сосредоточившись на ответе.       — Ну, в принципе, можешь… — протянул Дазай, всё ещё пытаясь переварить информацию. — Но это надо у отца уточнить. Подождешь уж пять минут, Гномик? Не убегай, как будто я тебя обидел.       Чуя фыркнул, но остался стоять, скрестив руки ещё крепче.       Отойдя немного поодаль, чтобы разговор не подслушали, Дазай достал телефон и набрал отца. Пока шли гудки, он мысленно вздохнул:       «Ох уж это воспитание. Теперь даже в мафию не вступить».       Гудки тянулись достаточно долго, и Дазай уже хотел сбросить звонок, решив, что отец занят делами. Но на другом конце наконец послышался знакомый, слегка раздражённый голос, прервавший его размышления.       — Дазай? В чём дело? Я на совещании.       — Да так… Пап, Чуя спрашивает, может ли он пригнать к нам свой мотоцикл. Что мне ему передать?       Последовала короткая пауза, словно отец обдумывал, стоит ли это беспокойства.       — Передай, что пусть привозит, — ответил отец наконец, его тон был деловым, без лишних эмоций. — Только пусть не устраивает тут гонок. И скажи ему, чтобы заехал ко мне потом — хочу поговорить.       Дазай кивнул, хотя отец этого не видел, и сбросил звонок. Вернувшись к Чуе, он улыбнулся своей фирменной ленивой улыбкой.       — Всё в порядке, Гномик. Отец сказал: привози. Только не забудь заехать к нему после — он хочет с тобой "поговорить". Не знаю, о чём, но звучит серьёзно. Ладно, пошли, водила уже подъехал, наверное. Или ты всё-таки решил прогуляться?       — Пожалуй, всё же прогуляюсь, — сказал Чуя, его голос был полон сарказма, а губы искривились в усмешке. — Боюсь, этот гном не достоин ездить с таким богатеньким сынком. Не хочу пачкать вашу шикарную машину своими грязными ботинками.       С этими словами он решительно двинулся к выходу, его спина была прямой, как будто он пытался показать, что ему плевать на всё и всех. Обида всё ещё кипела внутри — Дазай умел задеть его за живое своими шуточками, и эта была последней каплей.       «Чёрт возьми, почему я попадаюсь на его удочку? Он думает, что может командовать всеми, потому что его папаша — большой босс. Но я не его игрушка», — пронеслось в голове у Чуи, пока он шагал.       Дазай шёл позади него, лишь немного отставая, его шаги были ленивыми и спокойными, совсем не такими торопливыми, как у Чуи. Он наблюдал за ним с лёгкой улыбкой.       «Ну и ладно, пусть дуется. Завтра он и так не отвертится — школа ждёт. Интересно, как он отреагирует, когда узнает, что отец решил его "пристроить"? Может, наконец-то перестанет вести себя как дикий котёнок», — подумал Дазай, представляя, как Чуя будет бушевать утром.       Они дошли до выхода в молчании, и здесь их пути разошлись. Чуя свернул налево, в сторону порта, где улицы становились уже, а воздух наполнялся солоноватым запахом моря и криками чаек. Он шёл быстро, не оглядываясь, позволяя ветру трепать его волосы и охлаждать разгорячённое лицо. Вокруг сновали люди: рыбаки, торговцы, случайные прохожие, но Чуя никого не замечал, погружённый в свои мысли. Из знакомой местности он направился прямиком к своей квартире.       Дазай же свернул направо, туда, куда совсем недавно уехал водитель, и направился к парковке. Его шаги эхом отдавались по асфальту, а в голове уже крутились планы на вечер.       «Папаша наверняка одобрит. Чуя — полезный актив, если его правильно направить. А если нет... ну, наша семья умеет убеждать,» — размышлял он, подходя к машине. Водитель, сидевший за рулём и просматривающий новости на телефоне, поднял голову, когда Дазай открыл дверь и плюхнулся на заднее сиденье.       — А где Чуя? — спросил водитель, его голос был спокойным. — Он не поехал с вами?       Дазай откинулся на сиденье, улыбаясь своей фирменной ленивой улыбкой, полной скрытого ехидства.       — Сам приедет, — ответил он небрежно. — Всё-таки ему завтра в старшую школу идти. Пусть прогуляется, остынет. Представь его лицо, когда он узнает — будет весело.       Водитель кивнул, заводя двигатель, и машина тронулась с места, оставляя позади конюшню. Дазай смотрел в окно, где мелькали огни города, и его улыбка становилась шире. "Да, завтра будет интересно. Очень интересно."       Спустя примерно двадцать минут Чуя наконец дошёл до своего дома — скромного трёхэтажного здания в старом районе, где стены были покрыты трещинами, а лестница скрипела под ногами. Он поднялся по ступенькам, доставая ключи из кармана, и вошёл в квартиру, сразу же разулся, бросив обувь у двери. Внутри было тихо и просто: маленькая гостиная с потрёпанным диваном, кухонный уголок с парой тарелок на сушке и спальня, где царил лёгкий беспорядок. Чуя засунул рукава рубашки, чувствуя, как накопившаяся злость постепенно уходит. "Ладно, забудем об этом идиоте. У меня есть дела поважнее," — подумал он, направляясь к шкафу. Ему нужно было собрать вещи: несколько рубашек, чтобы хватило на неделю, а не только на мероприятия, ключи от байка и другие мелочи. Чтобы не было так скучно в этом одиночестве, он достал из комода свой старый плеер — надёжный, как и он сам, — и включил музыку. Звучание "Akuma no Ko" из Attack on Titan заполнило комнату.       Услышав знакомое начало, Чуя почувствовал прилив энергии. Он нашёл в шкафу ещё одну сумку, помимо той, что уже забрал, и начал кидать туда рубашки — одну за другой, даже не складывая их аккуратно. Пусть помнутся, потом разгладит.       «К чёрту порядок,» — мелькнула мысль, пока он двигался по комнате, собирая вещи. Ключи от байка, плеер, зарядка для него…       Спустя пару часов Чуя решил, что на сегодня он сделал достаточно. Он схватил свою сумку, набитую различными мелочами и вещами, и направился в прихожую. Там он уже переобулся в удобные кроссовки, привычным взглядом окинул квартиру в поисках беспорядка — всё было на своих местах, никаких следов его бурной деятельности. Удовлетворённо кивнув себе, он вышел за дверь, тщательно запер её на ключ и начал спускаться по лестнице. Сердце билось ровно, предвкушая скорую езду на любимом байке.       Пройдя всего метров пять от подъезда, Чуя заметил свой ярко-красный спортбайк, припаркованный у края тротуара. Он подошёл ближе, и его глаза скользнули по знакомым линиям мотоцикла — гладкий корпус, блестящие хромированные детали, всё выглядело так же, как неделю назад, когда он уехал. Но Чуя знал: город полон сюрпризов, и кто знает, что могло случиться за эти семь дней. Он начал обход, внимательно осматривая каждую часть. На первый взгляд всё было в порядке — шины целые, зеркала на месте, фары горят ярко. Но стоило ему обойти байк с другой стороны, как взгляд зацепился за небольшую вмятину на боку и тонкую царапину, тянущуюся вдоль обтекателя. Видимо, кто-то задел его паркуясь, или просто прохожий неаккуратно прислонился. Виновника уже не найти, подумал Чуя, и только выругался сквозь зубы, чувствуя лёгкое раздражение.       «Ладно, это мелочи — главное, что байк на ходу.»       Затем он открутил крышку бензобака, заглянул внутрь и убедился, что топлива достаточно: полный бак, хватит и на прогулку по городу, и на дорогу к дому Осаму. Сев на байк, он вставил ключ в зажигание и повернул его. Двигатель ожил с низким, мощным рыком, вибрируя под ним. Практически сразу Чуя поднял подножку, удерживавшую мотоцикл в вертикальном положении, и, зажав ручку газа, рванул с места. Байк мгновенно набрал скорость, ветер ударил в лицо, и Чуя почувствовал знакомый прилив адреналина. Он влился в поток машин, маневрируя между ними с лёгкостью, наслаждаясь каждым поворотом руля и гулом мотора. Город мелькал мимо — яркие огни, спешащие пешеходы, запах, словно перед предстоящим дождем.       Чуя мчался по городским улицам, чувствуя, как ветер треплет его рыжие волосы и охлаждает разгорячённое лицо. Байк отзывался на каждое движение руля, словно живое существо, и он позволил себе немного расслабиться, включившись в ритм города. Прохожие оборачивались на рев мотора, машины уступали дорогу, а Чуя лавировал между ними с присущей ему ловкостью. В голове мелькали мысли о прошедшей неделе – переезд, настойчивость наставника, появление Юан.       Думая об этом, Чуя разгонялся всё быстрее, пока стрелка спидометра не преодолела отметку в 100 км/ч. Сердце билось чаще, адреналин пульсировал в венах, а ветер свистел в ушах, сбивая с толку. Он вспоминал настойчивость Дазая, сегодняшний урок верховой езды, если его можно так назвать, новые правила, строгая иерархия, где каждый шаг подчинялся правилу.       Внезапно впереди загорелся красный свет светофора, и Чуя резко затормозил, остановившись в сантиметрах от перекрёстка. Он выдохнул, чувствуя, как пульс замедляется, и улыбнулся про себя. Эта поездка была способом сбросить напряжение, напомнить себе, кто он такой. Свет сменился на зелёный, и он снова газанул, устремляясь вперёд, к дому Осаму.        Спустя пять минут такой безумной гонки, Чуя уже подъезжал к дому Даззая. Заглушив мотор перед массивными коваными воротами, он спешился, чувствуя, как ноги слегка дрожат от адреналина. Пешком пересёк ворота, заходя на территорию, где аккуратные дорожки вились среди ухоженных клумб, а осенний ветер шуршал опавшими листьями. Встретив кого-то из слуг — худощавого парня в аккуратной униформе, — Чуя коротко кивнул и попросил проводить его к гаражам.       - Конечно, господин, — ответил тот, и они направились по тропинке.       Уже совсем скоро Чуе придётся на время забыть про байк и гонки. На дворе шёл октябрь, и скоро вся Йокогама замерзнет под натиском минусовых температур — снег ляжет на улицы, а ветер станет пронизывающим. Дойдя с парнем, который представился как Ацуши (с лёгкой заминкой, словно имя было новым для него), до одного из четырёх гаражей, Чуя сразу попросил открыть ворота. Ацуши кивнул, вставил ключ и распахнул дверь, открывая вид на ряды автомобилей и мотоциклов. После выполнения просьбы Чуя загнал туда свой красный спортбайк, стараясь занять как можно меньше места среди других машин — аккуратно, почти нежно, как будто байк был его верным компаньоном. Закрыв гараж и отдав ключ Ацуши, он поплёлся в сторону дома, ощущая, как усталость накатывает волной.       Время было уже практически 18:00, а если точнее — 17:52, и это значило, что вскоре вся "семья" соберётся на очередной ужин. Чуя очень не хотел на нём присутствовать, Чуя еще помнил прошлый ужин, — но правила семьи Даззая обязывали его. Никто не мог уклоняться от традиций, даже он.       Зайдя в дом через парадный вход, Чуя сразу поднялся к себе в комнату по широкой лестнице, чтобы умыться и привести себя в порядок. Его сумку с вещами ещё у ворот забрали слуги и перенесли наверх — в этой семье всё было организовано до мелочей, без лишних вопросов. Зайдя в комнату, он не увидел сумки на полу, но заглянув в шкаф, обнаружил все свои рубашки уже поглаженными и повешенными на плечики, а рядом — аккуратно сложенные брюки и куртки. Кто-то из прислуги явно позаботился об этом, и Чуя невольно улыбнулся. Он подошёл к зеркалу, взглянул на своё отражение — растрёпанные волосы, пыль на щеке — и вздохнул. Ужин ждёт. Чуя быстро умылся, переоделся в чистую рубашку и вышел из комнаты, спускаясь вниз, где уже начал собираться гул голосов.       Дойдя до столовой, Чуя аккуратно заглянул в приоткрытую дверь, замечая, что Гэнъэмона ещё нет. Он спокойно выглянул из угла и вошёл в просторную комнату, где длинный дубовый стол был накрыт белоснежной скатертью, а мягкий свет люстры отбрасывал тёплые отблески на стены, украшенные картинами в стиле традиционной японской живописи. Присаживаясь на своё привычное место он заметил, что за столом было больше тарелок, чем необходимо. Решив не спрашивать у присутствующих, зачем лишние, — в этой семье вопросы могли вызвать больше проблем, чем ответов, — он просто уткнулся в свою тарелку и, закрыв глаза, пытался не уснуть. День был долгим, а гонки вымотали его до предела; веки тяжелили, и мысли блуждали между воспоминаниями о ветре в лицо и предстоящим разговором.       Но уже в следующую минуту в комнату вошёл Гэнъэмон. Да ещё и не один, а вместе с Огайем. Увидев за столом Чую, Огай мимолётно улыбнулся и подмигнул ему, словно делясь тайной шуткой. Не ожидавший его Чуя продолжал всё так же сидеть и смотреть за ним, сердце слегка ёкнуло от неожиданности — Огай здесь? Он опомнился только когда кто-то из семьи издал небольшой кашель, напоминая о приличиях. Быстро поприветствовав гостя — «Добрый вечер, Мори-сан,» — Чуя вновь уткнулся в тарелку. Только на этот раз в ней уже лежала еда: ароматный рис с овощами и кусочек рыбы, приготовленный по традиционным рецептам. Он принялся есть, отвлекаясь на вкус, чтобы не думать о напряжении, которое витало в воздухе.       Во время ужина за столом царила всё та же давящая атмосфера — тишина, прерываемая лишь лёгким звоном приборов, и скрытые взгляды, полные невысказанных вопросов. Члены семьи обменивались вежливыми фразами, но в них сквозила напряжённость, как перед бурей. Когда Гэнъэмон отложил свою салфетку, которой только что вытирал рот, атмосфера стала ещё хуже: он медленно поднял взгляд, обвёл всех присутствующих глазами, полными скрытого авторитета, и произнёс негромко:       Гэнъэмон отложил палочки, его взгляд стал ещё строже, пронизывая каждого за столом, как острый клинок. Атмосфера в столовой сгустилась, словно воздух стал тяжелее, пропитанный запахом еды и невысказанным напряжением. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и произнёс твёрдым, не терпящим возражений тоном:       - Сегодня у нас в гостях Огай. Мой старый и верный друг. Он здесь не просто так. Чуя, я узнал, что тебе нужно за месяц определиться с хобби. Как насчёт верховой езды? Я уже договорился с Огайем. Он будет твоим тренером.       Чуя замер, его сердце екнуло. Верховой езды? Он представил себя на лошади — потного, неуклюжего, в то время как байк был его истинной страстью, свободой на двух колёсах. Но больше всего музыка — вот что манило его, тихие мелодии фортепиано или дерзкие песни на гитаре, которые могли бы унести от хаоса жизни. Он сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и попытался возразить, голос его дрогнул, но он заставил себя говорить:       - Гэнъэмон-сан… Дело в том, что я не хочу заниматься верховой ездой. Это абсолютно не для меня. Я больше предпочитаю музыку и хотел бы развиваться в этом направлении, ес… — но уже в следующий момент был прерван, слова застряли в горле, как комок.       Гэнъэмон нахмурился, его глаза сузились, лицо исказилось гневом.       - Чуя. Ты слушал меня? Разве в моих словах был вопрос, хочешь ты этим заниматься или нет? Ты будешь заниматься верховой ездой и точка.       С этими словами он стукнул кулаком по столу так сильно, что тарелки задребезжали, а вода в стаканах пошла рябью. Встав из-за стола с раздражением, он произнёс ледяным тоном:       - Ужин окончен.       Комната погрузилась в мертвую тишину; Чуя сидел, сжав кулаки под столом, борясь с волной ярости и бессилия. Огай, напротив, оставался спокойным, его улыбка не дрогнула, но в глазах мелькнуло сочувствие — или это было лишь воображение? Чуя знал: в этой семье выборы делались не им, а правила были железными. Он встал, кивая головой, и вышел, чувствуя, как внутри всё кипит.       Поднявшись в свою комнату на втором этаже, Чуя с силой захлопнул дверь и повернул ключ в замке, отрезая себя от внешнего мира. Комната — его личное убежище, переделанное под его стиль с постером любимой рок-группы на стене, стопкой книг о байках и аккуратно сложенной одеждой — теперь казалась клеткой. Злость кипела внутри, как вулкан, готовый извергнуться; он не мог сдержаться. С рыком, полным ярости, он схватил подушку с кровати и швырнул её в стену, где она с глухим стуком упала на пол. Затем последовала очередь вещей: он опрокинул стул, разбросал бумаги со стола, сорвал занавеску с окна, разрывая ткань в клочья. Разгромив примерно половину комнаты — книги валялись на полу, как после шторма, а осколки разбитой вазы хрустели под ногами, — Чуя тяжело дышал, пот капал со лба, а мышцы ныли от напряжения. Возможно, позже он об этом пожалеет, когда увидит беспорядок и поймёт, что это не решит его проблем, но сейчас, в этот момент, ему просто нужно было выпустить всю злость, накопившуюся от приказа Гэнъэмона, от чувства бессилия в этой семье, где его желания ничего не значили.       Вдруг раздался осторожный стук по двери — тихий, но настойчивый, как будто кто-то боялся его спровоцировать.       - Убирайтесь!" — крикнул Чуя в сердцах, его голос сорвался на хрип, полный гнева и усталости. Обессилено он упал на кровать, матрас прогнулся под его весом, и он закрыл глаза, пытаясь погрузиться в свои мысли: образы верховой езды, которую он ненавидел, музыки, которую никогда не позволит себе изучать, и бесконечного давления семьи Даззая. Но не успел он полностью уйти в себя, как стук повторился — на этот раз чуть громче, с ноткой настойчивости.       — Да что вам нужно?! Отъебитесь от меня все! — в сердцах выкрикнул Чуя.       Но уже в следующее мгновение он ощутил на своих плечах чьи-то руки — лёгкие, но крепкие, успокаивающие. Вздрогнув от неожиданности, Чуя мгновенно схватил человека за запястье, его рефлексы сработали автоматически, как в бою: он хотел было оттолкнуть нарушителя, но вдруг замер, а затем услышал тихий, мягкий голос Огайя, полный заботы и без осуждения:       — Тише. Это всего лишь я. Я просто хотел с тобой поговорить.       Поняв, что ему не причинят вреда, Чуя расслабил хватку и опустил руку, сердце всё ещё колотилось, но злость начала утихать. Он повернулся, глядя на Огайя — его лицо было спокойным, с лёгкой улыбкой, глаза полны понимания, как будто он знал, через что проходит Чуя. В комнате царил полумрак, лишь тусклый свет лампы отбрасывал тени, подчёркивая беспорядок вокруг.       — Если бы вы хотели поговорить, то могли подождать до утра, — произнёс Чуя уже спокойным голосом, хотя в нём всё ещё сквозила горечь.       — Не мог. Ведь утром тебе ещё в школу, — ответил Огай, мягко снимая руки с плеч Чуи и садясь на край кровати, словно приглашая к разговору. Его присутствие действовало успокаивающе: Чуя чувствовал, как напряжение спадает, но внутри всё ещё бурлило — что же хочет сказать этот "старый друг" Гэнъэмона?       — Заебись. Интересно, и когда «семья» хотела об этом мне сообщить? — саркастически бросил Чуя, его голос всё ещё дрожал от злости, а кулаки были сжаты так крепко, что костяшки побелели. Он сидел на краю кровати, уставившись в пол, где валялись обломки его ярости — разбитые рамки с фотографиями и смятые страницы книг. Комната казалась ещё теснее в полумраке, с запахом пыли и пота, висящим в воздухе, а тишина между ними была тяжёлой, как перед бурей.       — Я так понимаю, утром, когда надо было вставать, — спокойно ответил Огай, его голос был ровным, без раздражения, как будто он привык к таким вспышкам. Он отошел и теперь стоял у двери в ванну, прислонившись к стене, с руками в карманах, и смотрел на Чую с лёгкой улыбкой — не насмешливой, а понимающей, словно он видел сквозь эту маску гнева. — Но я не об этом хотел с тобой поговорить. Давай успокоимся и поговорим по-человечески.       Заинтересовавшись, Чуя немного повернулся в его сторону, его брови слегка приподнялись, а злость сменилась любопытством — что же этот "старый друг" Гэнъэмона хочет от него на самом деле? Огай, заметив это, продолжил, его тон стал серьёзнее, но всё ещё мягким:       — Почему ты не хочешь заниматься верховой ездой? — прямо спросил он, глядя Чуе в глаза.       — А почему я должен этого хотеть? Тем более, что это АФК спорт, — вопросом на вопрос ответил Чуя, скрестив руки на груди, его голос вновь обрёл колючий оттенок. Он имел в виду "аристократический" — этот вид спорта для богатых и скучающих, как Гэнъэмон, а не для парня вроде него, который предпочитает скорость байка и грохот музыки.       Увидев, что Огайя такой ответ не устроил — его лицо осталось невозмутимым, но в глазах мелькнула искра настойчивости, — Чуя опустил глаза на смятое одеяло, но всё же ответил, бормоча себе под нос:       — Лошади меня не любят, и я их тоже.       Не увидев и тени удовлетворения на лице Огайя, Чуя просто решил молчать. Рано или поздно кто-то из них да сдастся. Он уставился в окно, где луна уже отбрасывала серебристый свет на разбросанные вещи, и пытался игнорировать присутствие человека. Но вот прошло пять минут, потом десять, потом двадцать. Тишина становилась невыносимой — лишь поскрипывание деревянного пола под ногами Огайя и далёкий шум города за окном. Поняв, что Огай не уйдёт без ответа, Чуя всё же заговорил. Но в этот момент он решил сесть поудобнее. Сев на кровати и схватив ближайшую подушку, он сжал её до такой степени, что казалось, она вот-вот станет камнем — ткань затрещала, а его пальцы побелели от напряжения. Глубоко вдохнув, он начал рассказывать, его голос был низким, с ноткой горечи, а воспоминания нахлынули, как волна, заставляя сердце колотиться чаще.       — Мой отец раньше принадлежал опасной группировке и влез в долги. Чтобы хоть как-то их возместить, он начал готовить меня к вступлению в эту группировку. В один из дней он привёл меня на конюшню — старую, ветхую, с запахом сена и навоза, где лошади фыркали в стойлах, а свет пробивался сквозь щели в стенах. Он попросил выбрать лошадь. Я выбрал ту, что больше всего тянулась ко мне — маленькую кобылу с мягкой шерстью, которая ласково ткнулась мордой в мою руку. Тогда отец дал мне в руки нож — холодный, тяжёлый, с зазубренным лезвием — и приказал убить её. Я очень плакал и молил его не делать этого, слёзы текли по щекам, а голос срывался на крик. Но тогда он запер меня в одном деннике с ней и приказал не выпускать меня, пока я не исполню приказ. Мне не давали ни еды, ни воды. Голод жрал меня изнутри, как огонь, а жажда мучила, как пытка — рот пересох, голова кружилась. И в один из дней, как мне казалось, я просто потерял сознание от голода. Когда я очнулся, то понял, что стою, прислонившись к стене, на сене растекается кровь — тёплая, липкая, с металлическим запахом, — а в руках у меня нож, весь в красных пятнах. Лошадь лежала неподвижно, её глаза были пустыми, а я... я не помню, что сделал. Но с тех пор лошади напоминают мне об этом кошмаре.       Огай слушал молча, его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень сочувствия — он знал, что такие истории не редкость в их мире, но для Чуи это было ключом к его отвращению. Комната словно затихла ещё сильнее, подчёркивая вес слов.       Спустя две минуты, которые казались Чуе вечностью — время, когда воспоминания всё ещё клубились в голове, как туман над рекой, а сердце стучало неровно, то ли от облегчения, то ли от стыда за свою слабость, — Огай тихо отошёл от двери. Его шаги были мягкими, почти бесшумными, как у хищника, крадущегося в темноте, и подошёл к кровати, где сидел Чуя. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным запахом пота и пыли от разбросанных вещей, а луна за окном отбрасывала длинные тени на стены, подчёркивая напряжённую тишину.       Увидев, что Чуя обратил на это внимание, показывая взглядом на свободное место рядом, Огай уточнил:       — Можно?       Уловив едва заметный кивок — Чуя был слишком уставшим, чтобы говорить, его плечи опустились, а глаза смотрели в пустоту, — Огай просто молча сел на край кровати. Матрас слегка прогнулся под его весом, и Чуя почувствовал лёгкую вибрацию, как будто мир вокруг начал приходить в равновесие. Огай смотрел на него внимательно, но без давления, его лицо было спокойным, с лёгкой морщинкой заботы у глаз — он просто ждал, когда Чуя скажет хоть что-то, чтобы понять, в какой поддержке тот нуждается. Сердце Чуи всё ещё колотилось, но теперь в этом молчании было что-то утешающее, как тихий шепот в ночи.       — Верховая езда — это не для меня… Простите, Огай-сан… — наконец прошептал Чуя, его голос был хриплым, с ноткой горечи, а глаза опущены, словно он боялся увидеть осуждение. Внутри него бурлил вихрь эмоций: стыд за слёзы, которые едва сдерживал, и странное облегчение от того, что кто-то слушал его, не перебивая.       В этот момент Огай просто взял с пола плед — мягкий, тёплый, с запахом лаванды от стирального порошка, — и накинул его на плечи Чуи. Ткань коснулась кожи, принося мгновенное тепло, которое разошлось по телу, как лёгкий бальзам, успокаивая дрожь. Чуя невольно поёжился, но не скинул плед — это было неожиданно приятно, как объятия, которых он давно не знал. Огай начал разговаривать с ним, его тон был мягким, но уверенным, как у наставника, который знает цену словам.       — Ты не виноват. Ты просто выбрал жить. Прости, я не мастер утешений, — сказал он, его голос эхом отозвался в комнате, разрывая тишину. — Но сегодняшний урок на конюшне показал, что у тебя есть все шансы с лошадью. Если они подпустили тебя к себе, то это уже о многом говорит. Ты же ведь не боишься лошадей?       Чуя кивнул, его пальцы сжали край пледa, чувствуя шероховатость ткани под ладонью.       — Не боюсь, но избегаю.       — Отлично. Тогда давай завтра встретимся в клубе, и я тебе докажу, что ты зря это делаешь и это не аристократический спорт? — предложил Огай, его глаза загорелись лёгким энтузиазмом, как будто он видел в этом шанс помочь парню преодолеть барьер.       Задумавшись немного, Чуя всё же ответил согласием. Его разум метался: страх перед воспоминаниями, но и любопытство — а вдруг Огай прав? Плюс, отказать ему сейчас казалось неправильным, после всего.       — Хорошо. Давайте тогда после школы?       — Хорошо, — получив согласие, Огай встал с кровати, его движения были плавными, без спешки, и уже двинулся к выходу из комнаты, на ходу говоря: — И я же просил не обращаться ко мне на "вы".       — Прости. Тогда до завтра? — спросил Чуя, его голос окреп чуть-чуть, а в груди теплилась искра надежды.       — Да, до завтра, — с этими словами Огай закрыл дверь в комнату мягко, без стука, и пошёл вниз. Его шаги затихли в коридоре, оставив Чую одного с пледом на плечах и мыслями.       Поняв, что больше не может оставаться в этой комнате из-за нарастающего эмоционального давления — воспоминания о детстве всё ещё жгли душу, как открытая рана, а стены казались слишком тесными, душными, — Чуя просто вышел из комнаты. Его шаги были быстрыми, решительными, сердце колотилось в груди, как барабан в тишине ночи. Найдя Коё в коридоре — она стояла у окна, поправляя шторы, её лицо освещалось мягким светом луны, — он отпросился у неё на ночь. Голос его был тихим, но твёрдым, с ноткой усталости, которую он старался скрыть.       Услышав согласие и уточнив про школу — Коё кивнула, её глаза выражали заботу, как у матери, но без лишних вопросов, — Чуя вернулся в комнату. Там он быстро собрал маленькую сумку с вещами на завтра: свежую рубашку, учебники, зубную щётку — каждое движение было механическим, помогая отвлечься от хаоса в голове. Сумка оказалась лёгкой, но её вес на плече казался символом свободы. Затем он пошёл вниз, его ботинки скрипели по ступенькам, а в воздухе витал лёгкий запах ужина, который ещё не выветрился.       Обувшись — шнурки завязались туго, — он вышел во двор. Ночной воздух был прохладным, свежим, с лёгким ароматом мокрой земли после недавнего дождя, и он окутал кожу, успокаивая жар в щеках. Найдя Ацуши — тот стоял у фонаря, его силуэт казался одиноким в полумраке, — Чуя взял у него ключи от гаража. Ацуши отдал их без слов, только кивнул, его глаза блестели любопытством, но он не спросил ничего, уважая личное пространство.       Дорогу он запомнил с первого раза — гараж был за углом, в тени деревьев, — и потому без труда нашёл его. Открыв дверь с лёгким скрипом, он выкатил свой байк: холодный металл корпуса коснулся ладоней, напоминая о свободе, которую он так любил. Закрыв гараж, Чуя включил фонарик на телефоне — яркий луч разрезал темноту, отбрасывая тени на стены, — и уточнил, сколько топлива осталось: стрелка показывала почти половину бака, и это принесло небольшое облегчение. Затем он пошёл в сторону выхода с территории, его шаги эхом отдавались в тишине, а ветер шевелил листья над головой.       Уже практически выйдя, Чуя наткнулся на выезжающую машину Огая — фары ослепили на миг, мотор урчал низко, как хищник. Тот пропустил его вперёд, и тогда Чуя сразу сел на байк, заведя его с лёгким рыком двигателя, который вибрировал под ним, как живой. Медленно нажав на газ — он не хотел сразу же кого-то сбить или врезаться, его руки дрожали слегка от адреналина, — он выехал на дорогу. Как только увидел, что путь свободен, дал по газам. И вновь стрелка спидометра показывала 130 км/ч, вновь он въезжал в поток машин: ветер хлестал по лицу, холодный и бодрящий, а огни города мелькали, как звёзды в ночи, унося прочь все мысли о прошлом.       Машину Огая Чуя потерял из виду практически сразу, не подозревая, что тот всё ещё едет за ним и видел, как Чуя гнал. Огай знал, что может случиться, если садишься за мотоцикл в подавленном состоянии — аварии, импульсивные решения, — и хотел проследить, чтобы Чуя добрался до дома в целости. Его машина шла на расстоянии, фары неяркие, чтобы не привлекать внимания, а в голове крутились мысли:       «Этот парень слишком упрям, но он напоминает меня в юности... Нельзя позволить ему разбиться».       В следующий миг Чуя свернул куда-то во двор — узкий переулок, освещённый тусклыми фонарями, с запахом мокрого асфальта, — и поняв, что там дом Чуи, Огай немного успокоился: сердце перестало колотиться так сильно. Он поехал к себе домой, его машина плавно ускорилась, а в зеркале заднего вида исчезли огни байка. Иногда он даже себе не мог признаться, что переживает за чужих детей больше, чем за себя.