Дневник осколков грядущего

16.

Мондштадт.

Комната Альбериха.

Утро 8 апреля.

      – Выше нашей дружбы только ласточки…       Я поднимаю глаза. На меня смотрит отражение Альбериха: вскидывает подбородок и облегченно опускает плечи, пока я неотрывно гляжу в лицо брата вместо того, чтобы рассматривать свои черные круги под глазами. В кончиках пальцев отчего-то покалывает. Кровь ощутимо приливает к лицу. Я роняю тетрадь на пол и протягиваю руки к раме. Кэйа морщит лоб и изумленно смотрит то на мои пальцы, то на лицо.       – Невозможно.       – Я тоже так думаю. Ты не должен видеть меня, Люк, но чурл возьми, сейчас мне так плевать на это, – Кэйа тараторит без пауз. – Я счастлив лицезреть тебя живым. Ха! Твои глаза так ярко сияют. Ты дышишь, цел и невредим. Правда, какой-то уставший. Тебе следует хорошенько выспаться. Ложись здесь, тебя никто не потревожит. Ко мне не ходят гости.       Кэйа из отражения выглядит иначе. Он в черной одежде, прямо как было написано в дневниках. Это моя рубашка на нем? Кожа зазеркального имеет нездоровый серый цвет и исписана совсем свежими ранами, а на щетинистых щеках танцует лихорадочный румянец. В иссиня-черных волосах блестит седина, долгая прядь немного потрепана и спутана. И несмотря на все это, на всю ту боль и печаль, что отражается в его глубокой радужке, он выглядит счастливым. Улыбаясь, смахивает скупую слезу. Я поднимаю тяжелую раму, ставлю на свои колени и прикасаюсь к зеркальной плоскости, оставляю отпечатки пальцев на глади.       – Надо же, ты реагируешь так спокойно. Неужели поверил запискам Кэйи? Он так верещал, когда встретил меня впервые, – смеется собеседник. Он неотрывно следит за движением моих пальцев.       – Ты настоящий? Это не галлюцинации? Не бред? Ты тот самый Кэйа?..       Мой голос сдавлен в тисках окаменевшего горла. Он дрожит, боязлив, но разве может быть иначе, если настоящий Кэйа сейчас находится в лазарете? Но вопреки моим мыслям, Альберих из отражения кивает и тянет ко мне руку, пытается прикоснуться.       Ему мешает время.       – Это я, Люк. Но другой. Ты ведь понимаешь, о чем я? – произносит он с сожалением.       Меня сковывает ужас. Жив ли он сам? Но Кэйа словно мысли читает и отвечает с ухмылкой:       – Живой я, к сожалению…       Не верю ни зрению, ни слуху. Разве можно доверять своим глазам, когда не спишь так долго? Когда толком ничего не пьешь и не ешь, да думаешь о брате, попавшем в палату для умалишенных. Нет, это определенно фантазия.       Кэйа не возражает, когда я ставлю зеркало на стул. Его взгляд полон преданности. Но я не поддаюсь и поднимаюсь с кровати. Если Альбериха обвинили в употреблении наку, то и я, похоже, где-то надышался этой дрянью. Нужно только найти, где спрятан яд, отравляющий мой мозг.       И я ищу.       Рыскаю по полкам и тумбам. Нахожу только сгнившие овощи, проросшую картошку, много алкоголя и сигарет. Все в духе Кэйи. Но наркотика нигде нет. Тогда я принюхиваюсь к чернилам и открытым бутылкам. Делаю мелкий глоток сидра. Тот давно выдохся, но вкус кислых яблок отчетливо ощущается на языке. Только он. Никакого наку.       – Люк, меня подставили. Я никогда не употреблял наку, – спустя время шепчет Кэйа.       Я возвращаюсь к нему, заглядываю в улыбающееся мне лицо. Он рад просто от того, что я снова оказался в его поле зрения. Как верный пес сидит на месте, ожидая меня. Начинаю думать над его словами. В голове выстраивается цепочка из полученной ранее информации.       – Предал? Кто?       – Те, кто так жаждал помочь. Они знали – я не послушаю их и не остановлюсь. И похоже, подумать не могли, что мы встретимся с тобой вот так.       Мой собеседник выпрямляет спину, тянет в разные стороны руки. Он старается выглядеть привычно расслабленным, но от меня не скроет усталость. От кого угодно, но не от меня.       – Не ходи ко мне. Загляни к Джинн и попроси коробку. Ты ведь помнишь тот вечер, когда мы схватили похитителей сокровищ в твоей таверне, а я стянул у тебя бутылку с вином…       Кэйа смеется, предается воспоминаниям и говорит, говорит, говорит… Точно прорвало плотину, и теперь поток слов так и хлещет. Но я молчу. Слушаю, но не откликаюсь на его вопросы. Только сам уточняю некоторые мелочи. А пока все прокручиваю в мозгах.       В дневниках Кэйа грешил как на зеркало, так и на Мону с Альбедо. К слову, именно они собирались встретиться со мной. Но только зачем им подставлять Альбериха? Их надежного и доброго друга. Неужели нельзя было найти слов?       Меня передергивает от собственных мыслей. Да, когда-то давно и я не сумел найти… Действовал радикально, резко. Теперь сожалею об этом каждый день.       Голос брата выводит меня из гадких воспоминаний, и я возвращаюсь к раздумьям о наших «друзьях». Могли ли они действительно отправить Кэйю на больничную койку? Или все дело в движении звезд, о котором я читал? Тогда логика алхимика вполне ясна.       Однако если Кэйа в лазарете, почему я вижу его сейчас?       – Ты слушаешь? – вдруг притормаживает он. Секундой позже к нему приходит осознание. – Да, мне следует оставить тебя ненадолго. Не помню, чтобы в прошлом эта наша встреча состоялась, потому я уйду. Ты выспишься, и после я вернусь, отвечу на любые твои вопросы. Хотя, ты и сам знаешь больше меня.       Я присаживаюсь на кровать. Таращусь в синее око пять, десять, тридцать секунд. Вспоминаю о тетрадке, нагибаюсь, поднимаю ее и, когда вновь смотрю в зеркало, то вижу только себя. Меня накрывают одновременно облегчение и досада. А еще сомнение в подлинности своего видения, ведь настоящий Кэйа так любит “приседать на уши”, что не оставил бы меня в такой ситуации одного.       – Галлюцинации, – я оттягиваю нижнее веко.       Мои глаза красные, а под ними – темные круги. Рыжие волосы растрепаны и торчат в разные стороны, как шерсть у митачурла, а кожа совсем бледная. И все же, видения видениями, но в одном этот неправильный брат прав – мне стоит остаться и отдохнуть. Потому я скидываю тяжелую обувь, укладываюсь на жесткой узкой кровати и, как только голова касается подушки, проваливаюсь в глубокий сон.

Мондштадт.

Комната Альбериха.

Вечер 9 апреля.

      Когда я открыл глаза, то не сразу понял, где именно нахожусь. Все события казались мне дурным сном, начиная от новости Джинн и заканчивая беседой с отражением Кэйи. Но я здесь, в его маленькой комнате. По потолку и стенам ползут лучи морковного цвета. Если солнце садится, значит завтра будет очень тепло.       Я представляю, что когда-то Кэйа сам наблюдал эту завораживающую картину и, воодушевившись, написал мне то чудаковатое письмо.       – Выше только ласточки… – вспоминаю, поворачиваю голову и встречаюсь с Альберихом в зеркале.       – О, ты проснулся. Не хотел будить тебя. Ты так сладко спал, – улыбается он и сам потягивается, будто очнулся секундой ранее.       Я смотрю на него с трезвой головой. Пускай и жутко голоден, но мозгом и телом впервые за несколько дней отдохнул. В отличие от третьего этажа шумной «Доли Ангелов» или винокурни, где круглые сутки трудятся горничные, здесь действительно тихо, как в кротовой норе.       – Кэйа…       – Да, это я! Просыпайся, соня! Уже девятое апреля, – придвигается он ближе к зеркалу со своей стороны.       – Я проспал больше суток, – заключаю и сажусь, поправляю рубашку, быстро нахожу обувь. Выходит, он все это время был рядом и оберегал мой сон. Как это непохоже на реального Кэйю. Невольно посмеиваюсь над этой своей мыслью.       – Тебе нужен был отдых! Это нормально, – отвечает брат, и я киваю. Обуваюсь и поднимаюсь с кровати. – Эй, ты куда? К Джинн?       – Дела, – отмахиваюсь я. – И нужно что-то съесть. У тебя мышь в шкафу повесилась.       – Чем не мясо? – смеется этот неправильный Альберих, и мое сердце пропускает удар.       Его старая добрая, но глупая шутка. Пускай до сих пор считаю, что происходящее – моя больная фантазия, но решаю продолжать следовать рекомендациям Кэйи, которые он, похоже, давал сам себе на страницах дневника. Потому отвечаю уклончиво, нечетко и смазано.       – Когда будешь у магистра, обязательно попроси показать тебе коробку, которую нашли в моем кабинете. Просмотри содержимое и свою подпись. Уверен, ты…       – Не ходи за мной, как делал с ним, – в спешке сгребаю все записи и папки. Сбитый с толку капитан из зеркала хлопает ресницами. – Мне это будет мешать. Сам приду сюда, когда будет время.       Кэйа нехотя кивает и соглашается со мной. Я спешу покинуть комнату, пока не передумал и не выложил весь дальнейший план действий. К моему удивлению, брат слушает меня и растворяется.       Нет. Это точно не настоящий Кэйа.       Я закрываю окно, зеркало вешаю туда, где ему самое место, забираю свои вещи и непринужденно выхожу. Кивком встречаю соседку. Санса ошарашено смотрит на меня, но я не даю ей возможности засыпать меня вопросами, а молча ухожу в «Долю Ангелов». Все записи Кэйи прячу на третьем этаже. Если все упомянутое отражением правда, то никто не должен догадаться о том, что я знаю про предательство друзей.       Пока жую сэндвич, на всякий случай пробегаю глазами по отражающим поверхностям. Засады нет. Да только сердце все равно мчится галопом. Мысли разгоняют горячую кровь по венам, Глаз Бога окутывает тело жаром. Опускаю веки, медленно вздыхаю, стараясь привести себя в норму. Тело не слушается, потому я в спешке загребаю с собой еще пару бутербродов и бутылочку сока, покидаю таверну и мчусь прямиком к Джинн.

Мондштадт.

Кабинет Джинн.

Ночь 9 апреля.

      Само собой, ее неугомонный ум бодрствует и работает в полную силу. Она не сразу заметила меня. Обратила внимание, когда я поставил на документы тарелку с бутербродом и стакан виноградного сока.       – Дилюк? О, прости, я… – она вздрагивает и роняет кипы бумаг на пол. Ее серые глаза ловят мое лицо, а я нагибаюсь, собираю папки и складываю обратно на стол. Ее щеки розовеют, и она мигом забывает о себе, как обычно. – Спасибо… Как ты?       – В порядке, Джинн, – присаживаюсь в кресло напротив. – Только вот в голове не укладывается. Где он мог раздобыть наку? И зачем?       Магистр пожимает плечами, опускает взгляд. Пальцы тянутся к пряди, заправляют ее за ухо. Выправляют. Заправляют. Выправляют. Заправляют…       – Сама поверить не могу. Люди, употребляющие запрещенные вещества, ведут себя совсем иначе. Я знаю. Много видела таких. Как и ты, – я киваю. Она продолжает: – Но Альбедо уверен. Он лично проводил анализ крови. А после мы обнаружили в кабинете Кэйи коробку, которую он приносил с прошлой поимки похитителей сокровищ. Помнишь то дело?       И снова кивок. Мельком пролетает мысль о том, что в деле все же замешан Альбедо. И с каких пор он анализирует кровь обычного подозреваемого? Это порождает в голове новые вопросы. Но я стараюсь держаться холодно и непринужденно, пускай в груди все переворачивается.       – Если бы он действительно употреблял наку, в нем не кипело бы столько энергии. Он выглядел бы вялым, а тут… Подумай сама: он закрывает мелкие дела Мондштадта, крупные – вызывается решать вместе со мной, тренируется усердно с тобой и отправляется в Ли Юэ. Почему не в Инадзуму?       Я невольно пытаюсь перестроить мышление Джинн, сам не будучи уверенным, что Кэйа действительно чист.       – Знаю, Дилюк, но анализы показали обратное. Может, его организм реагирует особым образом?       – Ладно. Опустим пока. Где коробка?       – Здесь, у меня, – без лишних вопросов, она поднялась с места, из сейфа вынула картонный короб, поставила передо мной, отодвигая в сторону сок с бутербродом. – Видишь? Все на месте. Все подписи.       Я поднимаюсь и с позволения Джинн открываю крышку. Мой нос не улавливает резкого запаха наку, а взгляд бегает по предметам внутри. И сердце мчится галопом, пока осматриваю содержимое. Внутри листовка с перечнем. Моя подпись, мои чернила. Да только нет одной детали, о которой я решаю умолчать. Кладу листок обратно, крышку возвращаю и еще раз просматриваю короб со всех сторон. Подписи ровные, аккуратные.       – Ты веришь в то, что он, – начинаю, но Джинн всхлипывает и мотает головой, как маленькая девочка. Вот вам и сильнейший рыцарь Мондштадта, правая рука магистра…       Я отставляю улики, а сам тянусь к подруге. Мои пальцы поглаживают ее дрожащее плечо, согревают ее. Молчу. Жду, пока сама заговорит, если пожелает. И это случается, но так тихо, что мне приходится прислушиваться.       – Он бледный, будто неживой… Смотреть страшно, Дилюк. Ни улыбки, ни шуток. Никакой реакции на чужое присутствие, – она не выдерживает и утыкается в мою грудь лбом. – Разве могло такое случиться с ним? С нашим Кэйей? Зачем ему это?       Я же ничего не могу поделать, кроме как обнять ее, прижать к себе. Мой Глаз Бога мерцает, отбрасывая алые блики на короб и бумажки. Он согревает воздух вокруг нас, и Джинн окончательно расслабляется. Всхлипы становятся громче, слезы – ярче, дрожь тела – сильнее. Пока Гуннхильдр позволяет себе сбросить часть груза с плеч, я краем глаза рассматриваю каждую деталь коробки. Нет смысла скрывать что-то тщательно, зная, что магистр рассыпется после подобной новости, верно?       – Прости за это, – бубнит себе под нос Джинн.       Она в спешке утирает слезы, отворачивается и торопливо раскладывает папки с одной стороны на другую. С одной на другую. И так долго-долго, пока бормочет:       – Я не верю, что Кэйа мог употреблять наку. Не верю. Не может быть. Дилюк, сходи к нему. Я договорилась с Барбарой. Тебе позволят ночевать у него. Понаблюдай. Может заметишь что-то, – Джинн резко замолкает. Похоже, к ней приходит осознание того, что она прямо сейчас делает. – Кхм… спасибо за ужин и… прости за эти…       – Держись, рыцарь Одуванчик. Мы его вытащим, – уверяю ее я и покидаю кабинет.       Шагая по улочкам города в сторону собора, я продолжаю переваривать увиденное. Зазеркальный прав. Кэйю действительно подставили. Я не удивлюсь, если оригинальная коробка осталась нетронутой, но прекрасно знаю Альбедо, потому не стану соваться в его кабинет. Над этой уликой работали не слишком тщательно. Знали, что никто в Ордо Фавониус не станет копать глубже, поверят алхимику наслово. Но Альбедо и Мона не учли один элемент – меня.

Мондштадт.

Собор Фавония.

Ночь 9 апреля.

      – Господин Рагнвиндр, – склоняет голову Виктория и, не задавая лишних вопросов, разворачивается к темному коридору. По дороге рассказывает о состоянии Альбериха: – Стабилен. Все еще бледен и без сознания, не реагирует на голос. Господин Альбедо и Сахароза помогают нам, изготавливают лекарства, которые помогут ему поправиться через пару-тройку месяцев.       Я и сам знаю, что Кэйа не умрет. Видел уже будущего брата, его темные одеяния, от которых бросает в дрожь, но микстуры алхимика? Скриплю зубами, сдерживаю гнев.       Город спит. Наши шаги разносятся далеко по коридору, отражаются стуком от холодных каменных стен. В палате Кэйи тоже мрак. Горит только одна свеча на столике в углу.       – Я оставляю вас, господин, – краняется монахиня и уходит, прикрыв за собой дверь.       Я присаживаюсь на старую кушетку. Только сейчас, в полной темноте и тишине, могу выдохнуть. Кэйа на меня не реагирует. Сопит себе тихонько, посвистывает носом. Резкими рывками придвигаю свое ложе ближе к Альбериху, создавая столько шума, будто сам Двалин проехался по черепице собора от шпиля к краю на животе. Притаился. Усмехаюсь, но улыбка быстро пропадает, когда замечаю, что его сап затихает. Затихаю и я. Мое ухо нависает над его губами. Дашит. Но иначе…       Ко мне прилетает мысль, что брат слышит и слушает. А что, если еще и запоминает, воспринимает и понимает?       – Кэйа, – шепчу возле ушной раковины я, и его кадык перекатывается. Я вздрагиваю. Улыбка сама ползет вверх, но радоваться рано. – Кэйа, это я – Дилюк. Знаю, что ты слышишь.       И новый глоток, а дыхание Альбериха становится прерывистым. Стоит мне обхватить его плечи, как брат легко, невесомо вздрагивает. Выходит, он не живой мертвец и действительно здесь, со мной?       – Кэйа, я вытащу тебя отсюда, слышишь? Я заменю лекарства, что тебе приносят и спасу тебя. Уедем на остров, как ты хотел. Выше только ласточки…       И его губы размыкаются, а веко дрожит. Он сжимает пальцы и с усердием приоткрывает глаз, шепчет в ответ свое тихое «Люк…»