Дневник осколков грядущего

17.

Мондштадт.

Винокурня «Рассвет».

Вечер 15 апреля.

      Глаза неустанно бегают по строчкам, оставленным Кэйей. С каждой минутой, с каждым часом, с каждым вечером я все больше включаюсь в их содержимое и верю, что сказки брата – явь.       «Разве возможно?» – проносится в моей голове, но ответ напрашивается сам собой, когда вспоминаю о существовании Глаз Бога, Архонтов и Бездны. В мире, где живет магия, возможно все. Но почему именно мы с Альберихом попали в эту историю? Для меня вопрос остается закрытым. Записи говорят, что и Кэйа из будущего тоже не нашел ответов. Выходит, такова судьба? Так решили звезды.       – Что ж, я умру…       С губ срывается стон, а веки сами опускаются. Прислушиваюсь к потрескиванию поленьев в камине, к запаху, витающему в кабинете. За пределами комнаты топают горничные, приводят в порядок дом. Они редко ложатся спать раньше меня, а я могу бодрствовать до первых лучей солнца. Их шаги становятся тише, растворяются в пространстве, а я все глубже утопаю в размышлениях.       Неужели мне суждено умереть сейчас? Так рано…       Я в сотый раз читаю о том, как завершится моя жизнь. Чувствую эту боль, отраженную в кривых, размытых от его слез и вина буквах, а сам смахиваю ладонью улыбку. Моя жизнь горела ярко, как факел, и так глупо потухнет. От подлого удара в затылок.       С другой стороны, у меня имеется преимущество над всеми живыми. Ведь день угасания известен, а значит я способен спланировать остаток своего времени на то, чтобы завершить как можно больше дел. Напишу завещание, передам таверну и винокурню брату. Напоследок положу костюм Полуночного на постель в своей комнате – пусть треклятые рыцари знают, что герой был у них под носом, а им так и не хватило ума меня разглядеть и словить.       Можно ли считать, что будущие три месяца смерть продолжит оберегать меня от преждевременной кончины? Значит ли это, что я временно бессмертен? И могу ли я выбрать вариант своего ухода в иной мир? Могу, конечно. И как мечтали с Кэйей, отправлюсь на остров. Там не стыдно и не гадко. Пусть удар придется в спину, но в честном бою, а не от падения с крыши погибну. И если все сложится так, как надо, то…       В дверь раздался стук.       Мне не сразу удается различить его, но мысль быстро теряется, не оставив за собой и хвоста. Не знаю, с какой попытки Аделинда добилась моего ответа, но скоро дверь открылась.       – Господин, не спите? – зовет она меня.       Я в спешке открываю глаза и поднимаю на нее сонный взор. И пары предложений связать не могу, пока мозг пробуждается, но загребущие руки уже смахивают засаленные и зачитанные до дыр страницы в выдвижной ящик. Аделинда отводит взгляд, переминается с ноги на ногу. Понимает, что помешала, и все же бормочет тихое:       – Прошу простить. Я передам капитану, чтобы зашел утром.       Дверь со скрипом прикрывается, а я только и слышу слово «капитан». Что за шутки? Разве Кэйа не должен лежать в лазарете? Или мерзавец всех перехитрил, устроив таким образом себе длинный отпуск? Как на него похоже. Эти его дурацкие шутки, лишенные чувства юмора.       Мой Глаз Бога вспыхивает, кожа краснеет, а сердце стучит и стучит, норовит упасть в левую пятку! Злость охватывает меня с головы до ног, и я подскакиваю с места.       – Стой, Аделинда! – и горничная слышно подскакивает, торопится вернуться, испуганно смотрит в мое лицо, сжимая дверную ручку. – Какого еще капитана?       – Капитан Альбедо прибыл к вам еще днем, господин. Я заходила, но вы отдыхали, – уточняет она.       Я падаю в кресло, рассыпаюсь на маленькие кусочки, как посуда, разбитая о мраморный пол. Пальцы обхватывают лоб, потирают его. Кипящая кровь вдруг застывает в жилах, а мне становится стыдно за себя. Аделинда, как приемная матушка, замечает это:       – Дилюк, вам нехорошо?       Несколько дней подряд она оберегает мой сон и личное время, не пускает ко мне торговцев и послов. Понимает, как тяжело думать о состоянии Альбериха. Она и сама ходит в собор или к статуе Барбатоса ежедневно, молится за его здоровье.       К нам обоим Аделинда всегда относилась как к сыновьям. Она с радостью принимала Кэйю даже во время нашей ссоры и старалась помирить, вынуждая его оставаться на ужин. Да, для нас она стала приемной матерью. Строгой, ласковой и мудрой. И сейчас… слышу ночами, как горько она плачет.       Пару дней назад я застал ее в этом состоянии на кухне, возле угасающей лампадки. Она дернулась, принялась расправлять белый фартук, вытирать слезы и извиняться за неподобающее поведение. Тогда я обнял ее. Со смерти папы не делал этого, а в тот вечер это было необходимо нам обоим. Впервые за много лет она была настоящей со мной, расслабилась и дала волю эмоциям, как раньше.       Так мы просидели вместе до самого утра, вспоминали истории из нашего с Кэйей детства, смеялись, спорили, открывали для себя что-то новое об общем друге. Иногда она плакала, а я прижимал ее к своей груди. Она еще не знает, что Кэйа точно оправится, но каково ей будет, когда уйду я?       – Все в порядке, Аделинда, – выдыхаю и решаюсь посмотреть на обеспокоенную женщину. Натягиваю дежурную улыбку, чтобы хоть как-то успокоить ее. – Пригласи его, пожалуйста. И пускай Моко приготовит травяной чай и черный кофе, а ты ступай домой, отдохни.       Аделинда кивает, распахивает шире дверь и пропускает вперед алхимика, после закрывает кабинет и стремительно растворяется в коридорах. Конечно, она не пойдет спать, а направится в город, пока еще светло. К Кэйе.       Альбедо пересекает половину комнаты и присаживается на стул напротив. Привычный непринужденный взгляд охватывает весь мой кабинет. В такие моменты кажется, что его внимание – жидкость, способная просочиться в самые тайные закрома.       – Здравствуй, Дилюк. Так и не увиделись с тех пор, как… – замолкает он. Его лазурные глаза останавливаются на папке с документами.       Мне удается уловить чужую эмоцию, найти то, что поймал он. Из-под кипы бумаг торчит затерявшаяся страница дневника Кэйи. Больше половины текста отлично видно, и понимаю, что в данную секунду Альбедо читает содержимое. Я пристально смотрю на него, положив подбородок на сцепленные в замок пальцы. Вот незадача.       – Закончил? – напоминаю о своем присутствии.       Алхимик смотрит на меня и поджимает губы. Отчего-то его плечи расслабленно опускаются, затылок прижимается к высокой спинке стула. Он вздыхает, когда дверь снова открывается.       В кабинет забегает Моко, расставляет кофейник, чайник и чашки на пустой области стола. Мы же с Альбедо в это время играем в гляделки, совершенно не отвлекаясь на горничную. А та торопится, ощутимо дрожит и совершенно не дышит. Похоже, кожей чувствует, как сильно накалился воздух в помещении, потому совсем скоро она пропадает.       – Теперь ясно, почему тебя не видно в городе, – кивает Мел, соглашаясь с собственным умозаключением. – И хорошо. Не придется объяснять ничего. Думаю, он подробно все описал, в красках, так?       – Верно, – мой голос холоден.       Кажется, будто кости изнутри покрылись колючим инеем, так сильно раздражает меня сейчас бывший друг. Он чувствует это, но держится слишком уверенно и спокойно. Словно весь мир в его руках.       – Я считал тебя другом, Альбедо. Он считал тебя другом. А ты подставил его.       – Дилюк, ты должен понять нас.       Альбедо поднимается с места и приближается к окну, скрестив на груди руки. Он стоит спиной ко мне. Как подло. Вероятно, знает, что так он в безопасности. Но только повернись лицом ко мне, обнажи клинок, и лезвие Волчьей погибели разрубит тебя надвое. Только дай мне повод…       – Как только мы лишили Кэйю зеркал, в городе стало спокойнее. Монстры реже появляются в лавках, а звезды прекратили смещаться. Мы потерпим пару месяцев и…       – Замолчи! – рявкаю я. Альбедо прерывается, но не удосуживается посмотреть в мою сторону. – Я приму смерть, если это убережет Мондштадт. Так воспитывал меня отец. И ты знаешь это. Но то, что вы сотворили с моим братом…       Алхимик разворачивается лицом ко мне, прижимается бедром к низкому подоконнику. Его бледная кожа краснеет, кончики пальцев дрожат, а ресницы, кажется, влажные. Кажется, потому что такой, как Альбедо, не может понять живых эмоций, сострадания или сожаления.       – Дилюк, мы хотели помочь Кэйе. Помочь тебе. И предположить не могли, что подобное может случиться. Альберих… Он бы не выжил без тебя. Спился бы и умер от горя. А теперь…       – Тебе следовало поговорить со мной, а не давать Кэйе надежду на мое спасение!       Впервые в жизни вижу, как уменьшается Альбедо, как сжимается его тело. А меня трясет. Сам не заметил, как вплотную приблизился к гостю, едва не наступая на носки его сапог. Брызжу слюной, сжимаю кулаки, срываюсь на крик.       – Вы выставили его больным человеком, опорочили его имя, запятнали его будущее. Ты и Мона – только вы виновны в движении звезд и бойне в Мондштадте. Из-за вас он отправился в Ли Юэ, писал эти проклятые дневники, очистил страну от монстров, до одури тренировался с Джинн и медленно сходил каждый день с ума. Вашими стараниями!       – Мы не могли полагать, что…       Но я не позволяю закончить.       Костяшки моих пальцев пронзает острая боль, когда они сталкиваются с его лицом. Алхимик падает на пол, кряхтит, поднимается на четвереньки, а я таращусь на испачканный кровью кулак. Стараюсь понять, чья она: моя или бывшего друга. Тот оглядывается, ловит мой взгляд и усаживается на ковре в цвет его лица.       Сам он не спешит вынимать оружие, тем самым разрушает мои надежды: не призывает свой цветок солнца, не взращивает гео кристаллы. Ждет, разминает лицо пальцами и стыдливо смотрит в мою сторону, пока я рычу и трясусь. Мои руки хватаются за его грудки, притягиваю его ближе. Бью снова и разворачиваю лицо к себе.       – Чем вы травите его?!       – Сонное зелье, – медленно отвечает он. – Наку, морской гриб, туманный цветок… Светяшка…       Я сглатываю, понимая, насколько это зелье опасно: о морских грибах ходят страшные легенды; туманный цветок наверняка остановит кровоток, если немного не рассчитать с дозировкой; трава наку запрещена во всех регионах Тейвата. Роняю алхимика, и тот ударяется затылком о пол. Подниматься больше не пытается, а я перешагиваю через него, ухожу к рабочему столу. Капельки крови оставляют за мной дорожку, но это уже не имеет значения.       – Не волнуйся. Он не станет зависим от этого, мы с Моной… – пытается оправдаться распластавшийся на полу алхимик.       – Завтра ты направишься к Джинн, признаешься в фальсификации показаний, вернешь ей настоящий короб с уликами. Ты признаешься в клевете, прекратишь травить моего брата. Если не сделаешь этого, я убью и тебя, и Мону. Ты знаешь, я держу свое слово. Мне умирать скоро. Заключение в тюрьме меня не остановит.       Резкими движениями я оборачиваю вокруг разбитой руки некогда белый платок и вылетаю из кабинета, оставив Альбедо без возможности ответить мне или возразить.       

Мондштадт.

Собор Фавония.

Вечер 20 апреля.

      – Я оставил завещание в твоей комнате и на винокурне. Завтра я отправлюсь в небольшое путешествие. Но ты не беспокойся, я буду жить. У нас еще есть время.       Мои пальцы перебирают темную челку спящего брата. Его дыхание ровное, а глаза плотно закрыты. Кожа все еще серая, холодная. Похоже, яды скопились в организме и не желают покидать его тело. Лекари тоже не сумели помочь, потому рядом сижу либо я, либо Аделинда. Мы отпаиваем его водой с добавлением гидро Барбары через тонкие трубочки, которые создал Альбедо.       Он выполнил мои требования. Мы с Джинн приняли решение не отправлять его и Мону под стражу до тех пор, пока Кэйа не придет в себя. Он обязан изготавливать лекарства под контролем приглашенного врача, а также все необходимое оборудование.       Каждый день я рассказываю брату о том, что происходит в стране. Аделинда читает ему книги, приносит компоты и соки.       – Когда ты придешь в себя, я заберу тебя на остров. Обещаю, Кэй, – шепчу я на прощание. За дверью уже ждет Аделинда. Принимает смену.       Я же продолжаю в спешке доводить до ума все то, что не успел сделать ранее. И это «раннее» мало касается таверны или винокурни. Я стараюсь сделать все, чтобы Кэйа не страдал, когда я умру. Потому мое внимание направлено на наследство, на обустройство и зачистку острова, на связи с нашими общими друзьями.       Тома обещал прибыть в назначенный мною день и остаться на неделю в столице. Е Лань тоже собирается появиться в Мондштадте, как и остальные. Когда меня не станет, все будет готово. Когда меня не станет, он будет не одинок.       

Мондштадт.

Собор Фавония.

Раннее утро 20 августа.

      Я появился у Кэйи раньше первых лучей солнца. Еще до крика петуха. Как только пришла весточка от Аделинды. Примчался так скоро, как только мог. Сегодня утром Кэйа пришел в себя.       – Его пришлось приковать к постели, господин.       Аделинда держит меня за плечи, ловит мой взгляд и не позволяет ворваться в палату раньше времени. Я же, разумеется, не смею противостоять ей, даю возможность выговориться, дабы поскорее увидеть его.       – Я настояла на том, чтобы под оковами повязали хлопковые ленточки, чтобы он не изрезал руки и ноги. Он не в себе. Плачет, кричит и твердит о том, будто вы умерли.       Я и сам знаю это. Слышу, как отчаянно зовет меня брат. Я слышу, как дрожит его голос. Слышу, как лязгает металл и как скрипят ножки кровати. Аделинда наконец отпускает меня.       Врываюсь в темную комнату. Свечи потухли. Кэйа выгибается дугой, ревет и скрипи зубами. Его Глаз Бога отбрасывает голубые блики, и это единственный источник света здесь. Я не собираюсь наблюдать за тем, как Альбериха пытаются удержать служащие, отгоняю от него людей и крепко обхватываю плечи брата. Требую оставить нас одних, и скоро дверь захлопывается.       Кэйа не узнает меня, кричит, горько плачет, а я порывисто обнимаю его, почти прижимаюсь губами к его макушке и говорю-говорю-говорю…       – Это я. Это Дилюк, Кэй. Я жив. Я здесь, с тобой. Ты в лазарете, а я с тобой. Кэйа, услышь меня, услышь мой голос. Это я, настоящий…       Сначала кажется, что толку от моих попыток нет, но постепенно он успокаивается. Его крики превращаются во всхлипы, скрип зубов – в поверхностное дыхание, выгибания – в дрожь. И я трясу его, как учил доктор из Ли Юэ. И чем сильнее трясу, тем тише тот становится, пока вовсе не обретает более-менее связную речь.       – Число… какое число?       – Двадцатое, Кэй. Ты успел, у нас есть время, – отвечаю и опускаю его на кровать, отнимаю руки от пропитанной потом рубашки.       – Пять дней. У нас есть еще… еще пять дней… Люк… Где Дилюк?       – Это я. Я здесь, с тобой. И каждый день был с тобой, Кэй.       Его глаза раскрываются. Он поворачивает ко мне лицо, пристально смотрит, изучает, знакомится с темным образом. Я отцепляю свой Глаз Бога и подношу к себе, освещаю рубиновым глаза, нос и рот.       Минута. Две. Три. Кэйа наполняет легкие и медленно, протяжно выдыхает, не отворачиваясь от меня. В глазах появляется осознание, и уголки его губ приподнимаются.       – Живой, – шепотом подтверждает он. Я киваю.       – Пять дней, Кэйа. Ты успел. А я приготовил все для нашего с тобой путешествия. Одежду, пледы, твой клинок, лодку и котелок для крабового супа. Помнишь, мы хотели приготовить крабовый суп? – он кивает, прикрывает глаза и успокаивается.